Калуга.

12 июля 1887 года.

— С господином Буримовым я познакомился заочно… через его цепных псов, — мой голос разносился под высокими сводами зала без малейшей дрожи. — У меня на руках имеются нотариально заверенные письменные свидетельства. Это показания моих соседей, которые видели и дословно слышали те разговоры, что происходили во время визитов этих криминальных элементов, откровенных представителей уличных банд, к моему дому. Вся эта бандитская осада была направлена лишь на одно: угрозами принудить мою сестру к сожительству с подсудимым.

Я достал из-за пазухи пухлую стопку исписанных листов. Околоточный надзиратель, посланный судейскими забрать документы, подходил ко мне на ватных ногах. От напряжения и животного страха оказаться между двух огней в этом громком деле, он не с первой попытки смог ухватить бумаги — его пальцы не просто дрожали, они ходили ходуном. Через этого трясущегося служаку я всё же передал на судейский стол эти листы. Да, это были лишь опросы, косвенные улики, но это были хоть какие-то задокументированные доказательства вины Буримова, написанные черным по белому.

Я буквально закидывал суд бумагами. Мой расчет был холоден и прост: сама массовость этих зафиксированных эпизодов, эта непрерывная цепь бесчестных деяний должна была пробить брешь в изящной защите Плевако. Судьи и публика должны были осознать, что здесь нет никакого скрытого подтекста. Буримов действовал систематически, нагло попирая нормы христианской морали и уголовного закона. Ему было плевать на всех, он действовал категорически, по-звериному агрессивно.

— Да, я не стану скрывать, — возвысил я голос, чтобы эхо долетело до галерки. — Моей сестре через этих же громил передавались драгоценности. Откупные за девичью честь. Те самые вещицы, от которых мы с презрением отказались… и которые впоследствии я имел несчастье видеть на законной супруге этого господина, сидящего сейчас напротив меня!

Говоря это, я медленно довернулся всем корпусом к скамье подсудимых и в упор, не моргая, встретился глазами с Буримовым.

Ох, Господи… Если бы в этот миг у него была воля, если бы время вдруг замедлилось и весь зал оцепенел, он бы точно прорвал этот морок. Он бы перемахнул через ограждение и, пока другие не видят, просто разорвал мне глотку зубами. В его налитых кровью глазах клокотала первобытная, сатанинская ненависть. Какие слова нашел для него Плевако, какими доводами принудил сидеть смирно — для меня останется загадкой. Подсудимый не произнес ни звука, не сделал ни единого резкого движения. Выдавал его лишь этот пожирающий, безумный взгляд, сулящий мне все кары земные и небесные. И этой своей выдрессированной покорностью он, к моему раздражению, снова добавлял очков своей защите.

— Так вы утверждаете, что ваша сестра всего лишь подвергалась… ухаживаниям господина Буримова? — с легкой, патрицианской насмешкой протянул один из коронных судей судейского ареопага, вальяжно откинувшись в кресле.

— Да, безусловно! — мой голос хлестнул, как удар бича. — Если вам, Ваша Честь, угодно считать бандитскую травлю «подобного рода ухаживаниями», то мы могли бы рассматривать сейчас лишь суд чести! Однако смею напомнить: у господина Буримова в это время уже была венчанная жена. А моя сестра не достигла совершеннолетия. Для таких деяний существует вполне конкретное уголовное понятие — растление малолетних!

Я сделал полшага вперед, вцепившись пальцами в полированный край кафедры: — Но раз физически ничего не произошло… Раз по воле Божией моя сестра оказалась жива и нетронута, то и дела, видимо, нет⁈ — мой голос сорвался на звенящий, праведный гнев. — Мы что, будем дожидаться смерти других женщин⁈ Будем ждать, пока эти «ухажеры» доберутся до малолетних дочерей тех, кто сейчас сидит в этом зале, чтобы обесчестить их⁈

Теперь я откровенно, наотмашь играл на публику.

И всем своим нутром я почувствовал, как этот многоликий зверь тяжело качнулся в мою сторону. Морок развеивался. Те самые люди в зале, которые еще минуту назад поддались гипнозу адвоката, которые сами не поняли, как обманулись и начали испытывать брезгливость к истерзанной Агриппине, вдруг словно очнулись. Я ударил по их инстинктам. И сейчас они вновь получали те мощные, яростные и понятные эмоции жажды справедливости и страха за собственных детей, с которыми они изначально сюда пришли.

— Прохор… так, кажется, вас зовут? — Плевако грузно, но с неожиданной грацией поднялся со своего места. Он плавно поднял руку, и ропот в зале, если не стих мгновенно, то заметно пошел на убыль. Люди сами, добровольно предоставляли возможность его зычному, великолепно поставленному голосу вновь стучаться в их сердца и головы.

— Вы, конечно, молодой человек, Прохор. И, возможно, в силу юных лет не до конца все понимаете. Вы не женаты, не имеете жизненного опыта, чтобы осознать всю полноту и тяжесть тех плотских преступлений, о которых вы столь пылко рассуждаете… Но мы…

Плевако сделал картинный, широкий жест. Раскинув руки в стороны, он совершил изящный — так мог бы сделать только премьер балета Большого театра — полуоборот вокруг своей оси, словно физически охватывая всех присутствующих, подчеркивая, что весь зал един с ним и полностью разделяет его мудрость.

— И так, выходит следующим образом… — голос адвоката зазвучал мягко, почти примирительно. — Вопреки всем этим ужасающим угрозам, вы остались живы. Осталась жива ваша сестра. Дом ваш сгорел, это прискорбно… Но, извините и простите меня, господа, — он с легкой усмешкой развел руками, — мало ли горит домов нынче в рабочих слободках? Особенно там, где по бедности вместо безопасных свечей до сих пор пользуют сальные лучины… В сухом остатке, Прохор, мы имеем следующее: вас никто не тронул. А то, что к вам приходили некие люди якобы от имени Буримова… Ну, конечно, мы это всячески осуждаем. Человек, имеющий честь и достоинство, должен решать свои проблемы самостоятельно и благородно, а не прибегать к услугам уличной швали…

Это работало. Черт возьми, это работало настолько сильно, что я на мгновение растерялся, физически ощущая, как меня продавливают, размазывают по стенке. Впервые с момента попадания в этот мир я столкнулся с профессионалом такого калибра. Этот мастер слова понимал людей эпохи конца девятнадцатого века куда глубже, чем я со всеми своими послезнаниями. Он виртуозно, как Паганини на скрипке, играл на самых тонких струнах человеческих эмоций.

И у меня ведь тоже получилось качнуть маятник в свою сторону! Я был уверен: будь на месте защиты любой другой стряпчий, а не этот гениальный Плевако, я бы раскатал их в блин. Общественное мнение, как было, так и осталось бы на моей стороне. Но он…

Сама его стратегия была убийственно эффективной: предстать перед публикой кристально честным человеком. Он сам, своими руками обвинял собственного подзащитного в бесчестии, в недостойном, мерзком поведении, клял его чуть ли не на всех ладах. Он отдавал толпе морального урода на растерзание, но при этом железобетонно ограждал его от гнева уголовного закона! Это было настолько талантливо, настолько гениально выстроено, что сквозь злость я поймал себя на нелепой мысли: нужно обязательно запомнить и зафиксировать всё до мельчайших подробностей этого процесса, чтобы потомки могли изучать его как шедевр юриспруденции.

— В сухом остатке, как вы изволите выражаться, всё обстоит именно так, — я заставил свой голос звучать ровно, сдерживая рвущиеся эмоции. — Но вы, господин адвокат, вероятно, не ознакомлены с теми показаниями, которые дал следствию некий Немой. Человек, являвшийся непосредственным исполнителем множества грязных дел господина Буримова. Да, сейчас он в бегах. Но его свидетельские показания были тщательно зафиксированы господином Жаровым. И не только им. Эти бумаги видело и прежнее жандармское начальство. Вы можете прямо сейчас спросить об этом, если не доверяете моему слову и официальным резолюциям, начертанным на этих листах с личной подписью офицера Жарова…

Я ударил наверняка. Было видно, как Плевако на долю секунды дрогнул, растерялся. Безусловно, ему было крайне неприятно, ведь он понятия не имел, что за мина заложена в этих внезапно всплывших бумагах. Но надо отдать должное его выдержке: он не стал останавливать заседание, не потребовал перерыва. Он не стал орать, что подобные свидетельские показания должны были быть предоставлены защите до начала суда, хотя по закону имел на это полное право. Он мгновенно изменил тактику.

— Господин Буримов! — Плевако, полностью игнорируя меня, властно влез в юрисдикцию жандарма и обратился прямо к своему клиенту. — Вы знаете такого человека по кличке Немой?

Буримов напрягся, но промолчал. Жаров, прекрасно осознавая, что с процессуальной точки зрения мы сейчас поступили не совсем чисто, выложив этот козырь только сейчас, тоже счел за благо хранить гробовое молчание. Судебная дуэль продолжалась, и ставки взлетели до небес.

— Да, я знаю его, — процедил Буримов, быстро сообразив, какую именно спасительную линию выстроил для него защитник. — Этот человек обокрал меня. Украл крупную сумму денег и сбежал. И, смею заметить суду, у меня есть веские подозрения, что именно он и участвовал в том самом поджоге моего собственного дома!

— А что вы скажете, господин Буримов, насчет того, что ваши цепные псы до смерти забили одного несчастного мальчишку⁈ — мой голос сорвался, прорезая духоту зала. — А что вы скажете о том, что ваши люди убили моего отца⁈

Я резко развернулся, вперив пылающий взгляд в публику. Меня, признаться, еще до начала процесса поразило до глубины души, что на это судебное заседание, как на модную театральную премьеру, продавались входные билеты. И стоили они весьма недешево — праздная буржуазия жаждала чужой крови и зрелищ.

— Люди, неужели вы этого не знаете⁈ Или не хотите знать⁈ — я обращался напрямую к ним, к их совести, игнорируя судейский стол. — Говорите, доказательств мало? Ну да, конечно… При таком великом, гениальном адвокате, спору нет, можно и самого Иуду со слезами на глазах оправдать!

— Молодой человек, позвольте! — голос Плевако ударил наотмашь, как пастуший хлыст.

Резко, невероятно жестко — так, как, казалось бы, физически не мог рявкнуть этот невысокий, интеллигентный мужчина с аккуратной бородкой, — адвокат буквально усадил меня на место одним лишь тоном. В его голосе зазвенела холодная сталь.

— Я прямо сейчас могу апеллировать к суду, чтобы все ваши эмоциональные эскапады и голословные обвинения были признаны ничтожными! Чтобы все ваши бумаги оказались ничтожными! Не переходите границы дозволенного в храме правосудия. Даже если вы, в силу своей юношеской необразованности и пылкости, не в состоянии понять, где именно эти границы находятся.

— Отнюдь, господин адвокат, — я сцепил зубы, упрямо вздернув подбородок. — Я прекрасно знаю об этих границах. А вот вы? Вы о них помнили, когда подрядились защищать этого откровенного насильника и убийцу? Впрочем, я не хотел бы вас за это осуждать. Ведь каждой твари, каждой последней мрази на этой земле по закону положен свой защитник. Это так гуманно. Это так в духе нашего нынешнего, просвещенного века…

— Достаточно этих споров! — судейский молоток с сухим треском опустился на деревянную подставку. Главный судья, до этого сидевший с полузакрытыми глазами, словно внезапно очнулся от летаргического сна.

Он грузно поднялся, опираясь руками о зеленое сукно стола.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения вердикта. И одновременно для ознакомления с теми бумагами, которые предоставил свидетель и против приобщения которых не стал возражать адвокат подсудимого, — неожиданно резко, чеканя слова, произнес председательствующий.

— Ваша Честь, помилуйте, я ведь только начал говорить! — не скрою, я выкрикнул это несколько растерянно, совершенно не ожидая такого стремительного, обрубленного финала.

— Суду всё ясно! — отрезал судья.

Я стоял у барьера, до боли сжимая кулаки, и смотрел в спины уходящим в боковую дверь чиновникам. Это было что-то неправильное… Нет, черт возьми, это всё было в корне неправильно!

То, что неминуемо должно было произойти после такого скомканного суда, мне крайне не нравилось. Я всеми фибрами души не хотел, чтобы дело дошло до самосуда. Я искренне хотел, чтобы восторжествовал суровый закон, а вместо этого наблюдал изящный юридический фокус.

Жандарм Жаров так и остался сидеть на своем стуле, мрачный, чернее грозовой тучи. Если Буримова сейчас оправдают — а судя по всему, к этому всё и шло, несмотря на вполне нормальные, весомые доказательства его вины, — то карьера офицера рухнет. Когда это случится, Жаров безнадежно потеряет авторитет в глазах начальства и горожан, а ведь он только-только начал его зарабатывать тяжелым трудом.

Впрочем… Я прислушался к звукам, наполнявшим зал, и подошел к впавшему в уныние жандарму.

— Послушайте, господин Жаров, — негромко сказал я, наклонившись к его плечу. — Послушайте, что говорят люди. О чем они прямо сейчас шепчутся…

Офицер поднял на меня тяжелый взгляд, а затем прислушался. И действительно, зал гудел как растревоженный улей. Люди шептались, спорили, переговаривались вполголоса. Они говорили тихо, оглядываясь на приставов, но всё же их эмоции — первобытные, искренние — вновь качнулись в мою сторону. Вернее, на сторону безжалостно растоптанного обвинения. Маятник Плевако дал сбой.

Ожидание тянулось невыносимо долго. Душный воздух зала, пропитанный запахами дешевого табака, пота и нафталина, казалось, можно было резать ножом. Гудение толпы то затихало, то вспыхивало с новой силой.

Наконец, боковая дверь скрипнула. Зал мгновенно оцепенел, погрузившись в мертвую, звенящую тишину.

Судьи вернулись на свои места. Председательствующий, не глядя ни на меня, ни на побледневшего Жарова, развернул лист бумаги. Его голос звучал сухо, казенно, как механизм, перемалывающий чужие судьбы.

— Именем Императора… Рассмотрев материалы дела, выслушав доводы сторон… Суд постановил: за недостаточностью прямых улик и основываясь на неопровержимых доводах защиты… Буримова Петра Игнатьевича — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, прямо в зале суда.

Удар деревянного молотка прозвучал как выстрел на эшафоте.

Я закрыл глаза. Маятник Плевако не просто дал сбой — великий адвокат умудрился развернуть его в обратную сторону, разбив вдребезги саму суть правосудия. Гениальная риторика, пара вовремя поданных ходатайств, игра на формальностях — и вот, убийца чист перед законом.

Жаров рядом со мной шумно выдохнул, словно из него выпустили весь воздух. Он обмяк на стуле, глядя в пустоту покрасневшими глазами. Его карьера была уничтожена этим ударом деревянного молотка.

Щеколда арестантской клетки лязгнула. Пристав с хмурым лицом открыл дверцу.

Буримов неторопливо шагнул на свободу. Он одернул лацканы своего дорогого сюртука, поправил манжеты. Затем он повернулся в нашу сторону. На его холеном лице расплылась медленная, издевательская усмешка. В его глазах читалось абсолютное, наглое торжество хищника, который только что сожрал жертву на глазах у пастуха и остался безнаказанным. Он изящно кивнул своему спасителю Плевако, который уже спокойно собирал бумаги в портфель, и неспешным шагом, словно хозяин жизни, направился к выходу.

В этот момент кто-то тронул меня за локоть.

Я обернулся. Рядом стоял Немой. Его лицо, обычно не выражавшее никаких эмоций, сейчас было похоже на высеченную из серого камня маску. В глазах горел странный, темный огонь. Он не смотрел на меня.

Немой сунул мне в руку скомканный клочок бумаги. И, не задерживаясь ни на секунду, резко развернулся. Заработав широкими плечами, он бросился к выходу, грубо расталкивая зевак. Люди возмущенно вскрикивали, отлетая в стороны от его мощной фигуры, но он пер вперед, как ледокол, прорубая себе путь сквозь плотную толпу к двустворчатым дверям зала.

Холод сковал мой затылок, когда я понял… До меня внезапно дошел весь ужас того, что сейчас произойдет.

— Стой! — крикнул я, бросаясь следом, но меня тут же оттерла назад толпа присяжных и зевак, хлынувшая к выходу. — Немой, стой!!

Я рвался сквозь людскую массу, работая локтями, срывая с кого-то шляпы, не обращая внимания на ругань. Я выскочил в коридор, затем в вестибюль, скользя ботинками по скрипучему полу.

Двери на улицу были распахнуты настежь. В лицо ударил яркий свет дня и морозный воздух.

Я вылетел на широкое каменное крыльцо суда и замер.

Буримов стоял на нижней ступени. Он как раз надевал цилиндр, всё еще сохраняя на лице эту мерзкую, самодовольную улыбку победителя.

Немой стоял в трех шагах от него.

Время словно остановилось. Я видел, как из-под полы потертого пальто Немого появляется тускло блеснувший в лучах солнца тяжелый револьвер. Буримов обернулся. Его улыбка дрогнула, сползла, сменившись маской первобытного, животного ужаса. Он открыл рот, чтобы то ли закричать, то ли позвать пристава.

— Бах!

Первая пуля ударила Буримова прямо в грудь, отбросив его на каменную тумбу крыльца. Цилиндр слетел с его головы.

— Бах!

Вторая пуля пробила живот. Буримов согнулся пополам, хрипя и хватаясь руками за сукно сюртука. Толпа на крыльце брызнула в стороны с истошными визгами.

Немой шагнул ближе. Рука с револьвером не дрожала. Он стрелял методично, как на полигоне, приводя в исполнение свой собственный, высший приговор.

— Бах! Бах! Бах!

Три пули подряд разорвали тело Буримова, превратив его грудную клетку в кровавое месиво. Холеный, неприкасаемый господин рухнул на грязные ступени бесформенным, дергающимся кулем.

Над крыльцом повисло сизое облако порохового дыма. Воздух разорвали крики женщин и свистки городовых.

Немой опустил оружие. Он посмотрел на распростертый труп, затем медленно поднял голову и встретился взглядом со мной. В его глазах не было ни страха, ни сожаления. Только глухая, страшная пустота исполненного долга.

Сзади, тяжело топая сапогами, на крыльцо выскочил Жаров.

— Бросай оружие! — истошно заорал жандарм, выхватывая свой револьвер.

Немой даже не посмотрел в его сторону. Он продолжал смотреть мне в глаза. Уголок его губ едва заметно дернулся — то ли в прощальной улыбке, то ли в извинении.

А затем он резким, отработанным движением поднес ствол к своему правому виску.

— Нет! — выдохнул я, бросаясь к нему.

— Бах!

Шестой выстрел слился с моим криком. Голова Немого мотнулась в сторону, брызнув на белый камень колонны красным. Его огромное тело рухнуло на ступени, прямо рядом с тем, кого он только что судил.

Маятник правосудия, наконец, остановился. Но цена за это была заплачена кровью.

Я посмотрел на упавшее, улыбающееся тело. Тут же развернул клочок бумаги, что мне сунул в руку Немой, казалось, что вчера, а не меньше минуты назад.

— Это адрес, где деньги. Там много. Употреби это на благое дело и басоту недорослую уважь, пусть не ступают по моему пути, — было написано там.

Искупление ли это грехов? Вряд ли. Но если бы решение было за мной –однозначно Да!

Эпилог.

Солнечный свет с трудом пробивался сквозь тяжелые бархатные портьеры роскошных петербургских апартаментов, которые они сняли специально для этого дня. Огромное зеркало в резной золоченой раме отражало мужчину в безукоризненно скроенном фраке.

— Хочешь, я куплю этот дом? — спросил я.

— Зачем? Мне и в Калуге хорошо, — усмехнулась моя муза, моя любимая жена.

Я смотрел на себя и до сих пор не до конца верил. Тот ли это Прошка? Голодранец, интриган, человек, выгрызавший свое место под солнцем зубами? Сейчас из зеркала на меня смотрел господин — начальник объединенных Калужских паровозостроительных заводов, промышленник, чье имя уважительно шептали в кулуарах министерств.

Молодой? Да. Но уже партнер миллионщика Мальцева. А мои патенты продаются по всему миру и состояние только растет. Спасибо Немому, конечно, серьезный толчок он дал теми двадцатью семью тысячами рублей, что оставил мне.

Прохладные, тонкие пальцы коснулись моего воротника. Эльвира встала на цыпочки, ловко перехватывая концы шелковой бабочки.

— Не хмурься, Проша. У тебя сразу морщинка на лбу залегает, — она мягко улыбнулась, завязывая идеальный узел. Ее живот уже заметно округлился, и это теплое, живое свидетельство нашего будущего значило для меня больше, чем все заводы Империи.

— Да какие морщины? Я молод и полный сил, — деланно возмутился я.

Но тут же признался…

— Легко сказать, Эля, — я тяжело вздохнул, стараясь не помять жесткий крахмальный воротничок. — Аудиенция у Государя. Это тебе не с подрядчиками из-за цены на уголь лаяться. Одно неверное слово — и всё, что мы строили…

— Ты не волнуйся, — она ласково провела ладонью по моей щеке, заставив посмотреть ей прямо в глаза. — Всё будет хорошо. Вспомни, как всё начиналось. Вспомни ту грязь, тот страх. И посмотри, как быстро всё изменилось, каким человеком ты стал. Ты — гордость России, Прохор. И Государь зовет тебя не для того, чтобы ругать. Он хочет отблагодарить.

Она поправила лацканы моего фрака, и голос ее задрожал от тщательно скрываемой гордости.

— Комиссия уже завершила расследование крушения. Тот поезд… Императорский состав должен был сорваться с насыпи и превратиться в груду искореженного металла. Но твои усиленные тележки, твоя стальная сцепка и новые тормоза выдержали удар. Вагоны лишь покачнулись. Несколько ссадин, разбитая посуда — вместо национальной трагедии. Ты спас жизнь ему и его детям, Прохор. Подумай об этом.

Эльвира прижалась щекой к моей груди. Я обнял ее, осторожно, чтобы не навредить нашему малышу, вдыхая тонкий аромат ее духов.

— Я так горжусь, что я твоя жена, — тихо прошептала она куда-то в пуговицу моего жилета. — Я каждый день благодарю Бога за то, что мы тогда сбежали. Что я поверила тебе и не вышла замуж за этого мерзавца Аркадия. Моя жизнь была бы адом. А сейчас… Я люблю тебя, Проша.

— Аркаша… да он беспринципный тип. За одну только долю в делах забыл о тебе. Это же каким бездушным нужно быть? Тебя невозможно не любить, — сказал я.

— Ну скажешь тоже… Когда твои, как ты их называешь…

— Пацаны.

— Вот, когда они собрали компромат еще и на Аркадия и его семью… Люблю тебя.

— И я люблю тебя, Эля. Больше жизни, — я поцеловал ее в макушку, чувствуя, как внутри разливается тепло, вытесняя нервную дрожь. — Но медали и благодарности — это полдела. У нас впереди еще столько работы. И мне боязно.

Я отстранился, глядя в окно на шпили Петербурга.

— Ты ведь знаешь, зачем я на самом деле туда еду. Рабочее движение. Если Государь сочтет мой устав на Калужских заводах крамолой… Если он увидит в рабочих союзах угрозу Трону, а не способ избежать бунта — меня сотрут в порошок. Я играю с огнем.

Эльвира вдруг звонко, совершенно по-девичьи рассмеялась. В ее глазах плясали хитрые искорки.

— А ты что, разве не знаешь?

— Не знаю чего? — я удивленно изогнул бровь.

— Прости… сама волнуюсь, если уж честно. Час назад, пока ты был в ванной и изводил прислугу насчет стрелок на брюках, приезжал фельдъегерь от министра, — она подошла к столику и взяла плотный конверт с сургучной печатью. — Государь уже ознакомился с твоей запиской. Он узаконил твое рабочее движение, Прохор. Пока в Калуге, но все равно.

Я замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Как… узаконил?

— Одобрил создание легальных рабочих артелей и касс взаимопомощи на твоих заводах, рабочий день по выработке плана, — Эльвира сияла. — Правда, с одной оговоркой. Дал поручение, чтобы всё это было под строжайшим контролем господина Булыгина и жандармского управления господина Жарова. Никакой политики, только экономика и быт. Но в приписке сказано: если всё пойдет так, как заявлено в твоем уставе, и стачек не будет, этот опыт могут расширить на другие губернии!

Я взял письмо из ее рук. Буквы прыгали перед глазами. Получилось. Черт возьми, у меня получилось пробить эту бетонную стену! Я не просто строил паровозы, я только что сдвинул с мертвой точки саму историю этой страны, отводя ее от кровавой пропасти. А еще и Устав… это же, по сути, правила техники безопасности. Очень важно…

— Прохор Игнатьевич, экипаж подан, — раздался почтительный голос слуги из-за двери.

Я перевел дыхание. Выпрямил спину. Страха больше не было. Была лишь холодная, спокойная уверенность человека, который знает, что делает.

Мы спустились по парадной лестнице. Морозный петербургский воздух ударил в лицо, бодря и проясняя мысли. Черный, лакированный экипаж стоял у подъезда, фыркали породистые рысаки.

Я помог Эльвире подняться на подножку, сел рядом и укутал ее ноги медвежьей полостью. Кучер обернулся, ожидая приказа.

Я не спешил отвечать. Я посмотрел на свою жену. Мы встретились взглядами — долгим, глубоким, полным нежности и абсолютного доверия взглядом двух людей, прошедших через ад и победивших.

— В Зимний дворец, — громко скомандовал я кучеру.

Колеса застучали по брусчатке, унося нас навстречу новой эпохе. Русский император будет жить, Николай… Пусть еще учится и разбирается со своими женщинами. А мы…

— Нужно переносить встречу с англичанами. Или пусть Мальцев разбирается с ними. Думаю, что задешево не продаст наши патенты. А я устану после напряженной встречи.

— Все будет хорошо, — сказала Эля и взяла меня за руку.

«Уж и не знаю. Теперь все будет так, как не было. И хорошо ли это, или плохо, но время покажет», — подумал я.

Нужно было все же перевезти мне свой авто с завода. Вот на нем бы подкатить к зимнему. Но… в следующем году, точно.