Глава 8.

Моя чёрная полоса — как долгая-долгая дорога, которая никогда не заканчивается. Я уже не вижу конца и края, каждый раз хочу выдохнуть, да не получается, потому что судьба снова и снова испытывает меня на прочность.

Губану-апай — хозяйка ателье на рынке - уволила меня. Я взяла больничный на две недели, пока Арман был в клинике и восстанавливался дома. Поначалу она отнеслась с пониманием, но пару дней назад позвонила и сказала, чтобы я уже не выходила: ей не нужны швеи, которые так часто отпрашиваются, всё простаивает, и на моё место она уже нашла другую девушку.

Я настолько устала, что даже спорить и просить не стала. Она имеет право меня уволить. Имеет право не входить в моё положение.

Детей мне деть некуда, чтобы выйти в ателье. Отправлять их в аул не хочу. С родителями так и не ладится, хоть они и взяли к себе Омара на время. После того как они не забрали меня, я перестала на них надеяться, но вот обратилась в кризисной ситуации… и что? Омар теперь не хочет туда ездить, а почему - не говорит.

Весь день думаю о будущем и ищу выходы.

У меня есть сбережения в банке - те деньги, которые Алихан регулярно присылал для детей. Я почти не тратила их, жила на свою зарплату. Есть ежемесячное пособие по потере кормильца. На первое время хватит на аренду, еду, лекарства.

Я думаю о том, чтобы шить на заказ прямо из дома. Можно дать объявление в газету, развешивать объявления на остановках, просить знакомых посоветовать меня. Но сначала нужно найти другую квартиру — посветлее, с большим окном, чтобы поставить машинку у света. Там можно будет принимать клиенток. Не идеально, но выход.

К вечеру голова болит от бесконечных мыслей. Чувствую неимоверную усталость и думаю лишь о том, что сейчас помою посуду после ужина и наконец прилягу.

Но я ещё не успеваю выключить кран, как Омар забегает на кухню и говорит, что Арман зовёт, ему больно.

— Мама… нога болит, — шепчет сын, морщась. Глаза у него усталые, взгляд тусклый.

— Давно болит? — встревоженно хмурясь, я глажу его по лицу и понимаю, что сын горит.

— Весь день…

— Почему мне не сказал? Ты же даже не пикнул!

— Не хотел, чтобы ты снова расстраивалась, — виновато признаётся сын.

— Аллах, ты горишь весь.

Я бегу за градусником и быстро ставлю его под мышку. На лбу и висках сына проступают капельки пота. Он становится вялым, а вокруг шва я замечаю покраснение. Температура — тридцать девять, и я понимаю, что его срочно нужно везти в больницу.

Выбежав из времянки, я спешу в дом Раушан-тате и умоляю её взять к себе Омара всего на одну ночь. Моя добрая хозяйка снова приходит мне на помощь и идёт за мной, чтобы оценить ситуацию.

— Срочно скорую, — говорит она.

В приёмном покое детской больницы нас сразу принимают. Врачи осматривают ногу, берут анализы, делают УЗИ. Я сижу в коридоре, сжимая руки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Предварительно говорят, что в ране инфекция, а я понятия не имею, как это могло произойти, если я всё обрабатывала по рекомендациям врача.

Но самое страшное уже в коридоре я случайно слышу, как они переговаривются друг с другом и говорят: "Главное спасти ногу...Как мы такому маленькому ее ампутируем?"

Я прижимаю руки ко рту и беззвучно кричу и плачу, пятясь назад и ударясь о стену. И следующие часы я просто схожу с ума, моля Аллаха спасти моего мальчика, прося отдать его боль мне. Я выдержу все, только бы он был здоров.

Наконец выходит хирург, и я тут же вскакиваю.

— Все хорошо. Вовремя вскрыли,. — говорит он и у меня камень падает с плеч.

— Доктор, — голос дрожит так сильно, что слова даются с трудом. — Это… это я виновата?

В голове карусель мыслей: я что-то сделала не так? Может, плохо обрабатывала шов? Или повязку поздно поменяла?

Хирург снимает перчатки и устало смотрит на меня.

— Успокойтесь. Давайте по порядку.

Я мотаю головой.

— Не могу… Он ведь уже шёл на поправку. Мы только домой вернулись. Я следила за ним. Все лекарства давала вовремя.

— Посмотрите на меня, — спокойно говорит врач.

Я поднимаю глаза, с трудом сдерживая слёзы.

— Вы ни в чём не виноваты.

— Но как тогда?

— Арматура, которой он поранился, была грязной. Такие колотые раны считаются одними из самых опасных. Во время операции мы тщательно очистили рану, удалили все повреждённые ткани, промыли её и сразу начали антибиотики. Вы сделали всё, что от вас зависело.

— Тогда почему?

— Иногда бактерии остаются глубоко в тканях. Первые несколько дней организм с ними справляется, а потом воспаление всё-таки развивается. К сожалению, это известное осложнение при подобных травмах. Оно может возникнуть даже тогда, когда и врачи, и родители всё делают правильно.

Я закрываю лицо ладонями. Слёзы текут сами собой.

— Он ведь так плакал… Говорил, что больше не хочет в больницу…

— Я понимаю. Мы очистили очаг воспаления, чтобы инфекция не распространилась дальше. Затем продолжим лечение антибиотиками. Вы приехали вовремя.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы.

— Он будет ходить?

Врач кивает.

— Да, ему придётся провести в больнице ещё какое-то время, но мы сделаем всё возможное, чтобы он восстановился без последствий.

Я молча опускаю голову.

— Спасибо… Только, пожалуйста… Сделайте так, чтобы ему больше не было больно.

Доктор уходит, а я остаюсь в коридоре одна. Сажусь на холодный пластиковый стул и, упершись локтями в колени, закрываю лицо ладонями и плачу. Внутри меня снова поднимается тяжёлая, знакомая вина. Хотя врач сказал, что я не виновата, сердце не слушает. Мой маленький мальчик снова под ножом. А я снова сижу и жду, молясь всем сердцем, чтобы Аллах смилостивился над нами.

Вскоре его переводят в палату и мне разрешают к нему зайти. Сын спит беспокойно: иногда стонет, ворочается, морщится во сне. Я держу его маленькую горячую ладошку в своих руках, время от времени вытираю ему лоб влажной салфеткой и шепчу молитвы. Каждый его вздох отзывается во мне болью.

Медсёстры заходят проверить температуру. Я киваю им, но говорить почти не могу.

Вскоре звонит Раушан-тате. Я выхожу в коридор, чтобы не разбудить Армана.

— Кызым, как он? — сразу спрашивает она заботливым голосом.

— После операции. Сейчас спит. Врачи говорят, что сделали всё как надо… — голос у меня хриплый от усталости и слёз.

— Хорошо. Слушай, Омар может остаться у меня и завтра. Всё равно суббота, пусть побудет. Я его вкусно накормлю, с аташкой поиграет. Тебе не надо сейчас разрываться между ними.

Слёзы снова подступают к глазам. Я прижимаю руку к груди.

— Раушан-тате… я даже не знаю, как вас благодарить. Вы столько для нас делаете. Пусть Аллах отблагодарит вас за вашу доброту, за ваше большое сердце. Я никогда этого не забуду.

— Ой, перестань, — мягко отвечает она. — Это нормально - помогать друг другу. Ты лучше скажи… звонила их дяде? Он ведь сильно переживает за мальчиков.

Я замолкаю на секунду.

— Нет… я не могу. Не хочу его беспокоить.

— Позвони, Асель. Он поможет. У нас у всех бывают такие периоды, когда всё разом наваливается — өмірдегі қара жолақ. Чёрная полоса в жизни.

— Когда она закончится, тате? Я уже не вижу конца…

— Ничто не бывает вечным, кызым. Всё пройдёт. И эта полоса тоже закончится. Ты сильная. А теперь позвони ему. Не держи всё в себе.

— Рахмет, тате… — тихо говорю я. — Большое спасибо.

Я возвращаюсь в палату, сажусь на стул у кровати Армана и долго смотрю на телефон. На экране — номер Алихана. Пальцы зависают над кнопкой вызова. Сердце замедляется. Что я ему скажу? Как объясню, что снова всё рухнуло? Что я не справилась даже с самым простым — уберечь сына от осложнений?

Решаю пока не звонить. Смотрю на моего мальчика, думаю о втором. Веки постепенно тяжелеют, глаза слипаются. Опустив голову на согнутые руки, я проваливаюсь в сон.

Беззвучная вибрация вытаскивает меня из сна. Шея страшно затекла, руки покалывает. На тумбочке рядом с кроватью вибрирует моя синяя «Нокиа». Взяв мобильный в руки, я вдруг вижу на дисплее надпись: «Кайнага».

Я вздрагиваю, будто током ударило. Сердце замирает на секунду, а потом начинает биться ещё быстрее. Я выхожу в коридор и принимаю вызов.