Глава 7.

Неделю спустя

— Что тебя тревожит, кызым? Ты как вернулась из больницы, сама не своя?

Раушан-тате зашла ко мне, будто почувствовав, что этой душной ночью я не сплю. Арман и Омар наконец дома, со мной. Первый пока больше лежит и встает, опираясь на здоровую ногу. Второй был сильно обижен на меня, после приезда из аула несколько часов не разговаривал, а потом сказал, что больше никогда туда не поедет. День был суматошный, и, когда они уснули, я вздохнула с облегчением, вышла во двор и села за старый деревянный стол с выцветшей клеенкой в синий цветочек. Там меня и застает Раушан-тате.

— Ой, тате, — уныло качаю головой. — Столько всего случилось, и я не знаю, что мне делать.

— По поводу? — сев напротив меня, она кладет руки на стол. Лампочка над нашими головами тускло освещает лица. Это, наверное, самая жаркая южная ночь, и нам обеим не до сна.

— Меня поставили перед выбором, — признаюсь ей. — Я могу отказаться. Я должна отказаться, но… с другой стороны, я чувствую, что не справлюсь одна. Делает ли это меня плохим человеком?

— Видно, это сильно тебя тревожит и гложет, — посмотрев на меня добрыми глазами, говорит хозяйка.

Ее мне сам Аллах послал. Когда я только устроилась в ателье на барахолке, ко мне забежала Раушан-тате и привела клиентку подшить джинсы. Да, она торгует ими на рынке и иногда отправляет ко мне своих покупателей. Она же сказала, что у них с мужем пустует времянка, и за символическую плату впустила нас.

И вновь я вздыхаю безнадежно. Мне нужно выговориться, облегчить душу, спросить совета у той, кому я сейчас доверяю больше всех. Поэтому я рассказываю Раушан-тате о предложении кайнага Алихана. Она внимательно слушает, задает встречные вопросы, ахает и качает головой.

— Ты права, — заключает она в итоге. — Непростой выбор. Я бы сказала, невозможный.

Раушан-тате молчит некоторое время, глядя на меня своими проницательными глазами. Лампочка над столом тихо жужжит, ночные цикады трещат в траве, а воздух такой густой, что давит на виски.

— Кызым, — наконец говорит она, наклоняясь ближе. — Я не буду тебе рассказывать сказки про легкие пути. Жизнь вдовы — не сказка. Ты молодая, красивая, с двумя мальчишками на руках. И этот мир не всегда добр к таким, как ты.

Она кладет свою теплую, шершавую от работы ладонь поверх моей. От этого простого прикосновения становится чуточку легче, будто кто-то разделил хотя бы часть тяжести, но внутри шторм не утихает.

— Судя по тому, что ты рассказала, твой кайнага — человек серьезный, уважаемый и богатый. Если он предлагает аменгерство по-настоящему, с никахом, отдельным домом и заботой о мальчиках, — это не просто слова. В нашем обычае это защита. Наши предки ведь не просто так этот обычай придумали. Тогда женщина одна в степи не выживала. Поэтому брат умершего и брал ответственность на себя, чтобы дети оставались в своем роду, а вдова не пошла по чужим людям. Но да, часто женщины становились вторыми женами, если брат уже был женат.

— Сестра моей бабушки так вышла замуж после войны, — скромно шепчу я.

— Пфф, — улыбается Раушан-тате. — Моя мама так вышла замуж за моего отца. Первый мамин муж — мой дядя — ушел на войну в двадцать пять. Похоронка пришла на него в сорок четвертом. Она жила с ата-ене (свекрами ), у которых еще один сын не дошел до Берлина — вернулся раненым. Пока в себя пришел, аксакалы подсуетились и велели ему взять вдову брата. Как мама не хотела! Как она плакала, говорила даже такие ужасные вещи, что в речке утопится. Любила погибшего мужа, а детей тоже двое осталось. Но время шло, и она приняла свою судьбу, вышла замуж. Потом, через время, один за другим дети пошли: мальчик, девочка и снова девочка — я, самая младшая. Папа у меня был хорошим человеком, и прожили они вместе хорошо, в уважении.

— А любовь? — с грустью спрашиваю я.

— Мама папу полюбила не сразу. Но он был семьянином, рукастым, сильным. Трактористом в колхозе работал до самой пенсии. А так… время такое было тяжелое. Мужчин мало после войны, жизнь тяжелая. С нынешней, конечно, не сравнишь. Сейчас возможностей куда больше. Знаешь, сколько мама в свое время от соседок наслушалась? Мол, мы одни детей поднимаем без мужей, а ты самый легкий путь выбрала, снова замуж выскочила. Только никто же не знает, что в душе у человека творилось и творится. Кто не без греха, тот пусть первый бросит камень, говорят. Если твой кайнага тебе это предложил, значит, он уже все обдумал. Дети останутся в роду отца. Арман и Омар будут расти с дядей, который видит в них свою кровь. Эта мысль и была заложена в обычае.

К горлу подступают слезы, но я поднимаю глаза и смотрю на лампочку, чтобы сморгнуть их.

— Но его жена, тате… Как я смогу смотреть ей в глаза? Я не хочу быть токал, которая разрушает чужой дом.

Раушан-тате вздыхает, качает головой и проводит рукой по своим седеющим волосам.

— И здесь ты права. Вторая жена — это всегда разлучница. Для первой — унижение, для тебя — вечная тень. Но послушай меня внимательно. Если Алихан говорит, что поговорит с ней сам и купит вам отдельный дом, значит, он не хочет скандала под одним шаныраком. Ты же видишь и слышишь: на юге многие так живут. Да что на юге? Говорят, в Алматы и Астане таких немало. Не все счастливы, но живут. Некоторые жены даже находят мир, другие… уходят в себя и молчат. Ты не можешь решить за нее. Это его ответственность.

Его ответственность… А моя? Я буду той, кто примет эту боль. Каждое утро я буду просыпаться и знать, что где-то есть женщина, которая ненавидит меня. А мальчики? Что они подумают, когда вырастут и поймут? Что мама продалась за крышу над головой? Или что мама спасла их? Я разрываюсь. Одна часть меня кричит «нет», цепляется за гордость. Другая шепчет: посмотри на Армана, на его перевязанную ножку, на то, как Омар прижимается ко мне по ночам. Ты уже выбираешь каждый день, кого кормить первым, с кем сидеть в больнице. Разве это не предательство одного ради другого?

— А теперь о тебе. Ты говоришь, что не любишь его. Это честно. Но ты рассказывала, что и мужа не любила.

— Не любила, — киваю с горечью. — Он украл меня в девяности восьмом, когда я выходила из кафе, где работала. Просто с друзьями схватили и посадили в машину. Хотела, чтобы меня забрали, но родители отказались, сказали "уят болады" (позор ). Так и жила все семь лет, не любя. Забеременела очень быстро и двойню родила. Все свои силы им отдавала, а муж...гулял, — тяжело вздыха. — Ну вот и догулялся. Он когда напился сказал однажды, что украл меня, потому что я красивая и невинная была. Попробовать захотел...Мой крик от того, как он меня "попробовал" до сих пор у меня в ушах стоит. А я с ним все равно осталась, потому что дети... Наверное, Аллах сейчас меня наказывает, потому что когда он умер, я подумала: "Неужели теперь я свободна?"

Раушан-тате слушает, не перебивая, после чего говорит:

— Тогда у тебя выбора не было. За тебя решили другие. А сейчас впервые в жизни решение принадлежит тебе. Если смотреть на ситуацию сверху, что предлагает тебе твой кайнага? Даже не любовь, а уважение и заботу. Безопасность, школу для мальчиков, крышу над головой, где никто не посмеет тебя тронуть. Ты сейчас выживаешь, а не живешь. Арман только что из больницы, Омар смотрит глазами испуганного верблюжонка, ты сама на пределе. Сколько еще ты сможешь так тянуть?

Сколько? Я уже на дне. Силы тают с каждым днем. Но переступить через себя… Стать второй. Лежать в его объятиях, зная, что где-то ждет другая. Чувствовать его руки, его взгляд… От одной мысли страшно и стыдно. И где-то глубоко — крошечная, трусливая искра облегчения. Потому что да, я устала. Устала быть сильной одной.

— Совет мой такой, — продолжает она мягко. — Возьми время. Скажи Алихану, что тебе нужно подумать месяц, два. Пусть пока помогает просто как дядя. Посмотри, как он ведет себя. Будет ли давить? Будет ли уважать твое «нет»? Возможно, все останется, как есть и он...не забудет, но не больше не поднимет эту тему. Не ломай себя. Ты — мать, но ты еще и женщина. У тебя есть достоинство.

Она крепче сжимает мою руку. От ее поддержки и доброго слова сердце сжимается, потому что внутри меня продолжается война: гордость против любви к детям, страх против усталости, прошлое против будущего.

— И еще одно, Асель. Если решишь отказаться, я помогу, чем смогу. Поищем тебе дополнительную работу, однушку недалеко от рынка. Но правда в том, что одной с двумя маленькими очень тяжело. Аллах дает испытания, но и пути выхода тоже дает. Иногда этот путь выглядит не так, как мы мечтали в юности.

Ночной ветерок наконец приносит чуть прохлады, касается мокрых от слез щек.

— Спасибо, тате, — шепчу я, вытирая влажную от слез щеку — не удержалась все-таки. — Я подумаю.

Раушан-тате кивает и улыбается уголком губ.

— Думай, кызым. И молись. Аллах лучше знает, что тебе нужно.