Глава 40.

*Алихан*

К дому матери я приезжаю ближе к вечеру. Небо над Алматы уже затянуто плотными серыми облаками, с гор тянет прохладой, а ветер гоняет по двору опавшие листья. Я едва успеваю заглушить двигатель, как входная дверь распахивается и на крыльцо выбегает Диляра. На ней тонкая домашняя кофта, лёгкие брюки, волосы распущены, а на ногах — шлепки и носки.

— Ты почему раздетая? — спрашиваю я вместо приветствия, выбираясь из машины. — На улице холодно. Простудишься.

— И я тоже рада тебя видеть, ага, — смеётся она и, сбежав с крыльца, обнимает меня.

Притянув её к себе и чмокнув в лоб, тут же хмурюсь, почувствовав сквозь тонкую ткань кофты холод её спины.

— Диляра, я серьёзно. Хотя бы куртку накинула.

— Я всего на минуту выбежала.

— Чтобы заболеть, и минуты хватает.

— Ладно-ладно, — вздыхает она, но обнимает крепче, утыкаясь лицом мне в грудь.

Для меня она навсегда останется девочкой, даже если уже давно выросла, получила образование и научилась спорить так, что иногда заставляет замолчать даже мать. Нежная, красивая, избалованная всеобщей любовью, но не капризная эгоистка. В ней есть стержень, который сразу не заметишь. Он прячется за мягкой улыбкой, лёгкостью, привычкой отшучиваться, но я знаю: если жизнь прижмёт, Диляра не согнётся.

— Как дела? — спрашиваю.

Диляра выразительно закатывает глаза и понижает голос, хотя до дома отсюда несколько метров:

— У меня нормально. А мама сегодня не с той ноги встала.

— Она когда-нибудь встаёт с той?

Диляра прыскает со смеху, но тут же прикрывает рот ладонью и оглядывается на окна.

— Тихо. Услышит.

— Пусть слышит.

— Вот сам ей это и скажешь. Я жить хочу.

Дверь снова открывается, и на крыльце появляется Нуржан. Он уже не выбегает, как Диляра, а спускается спокойно, застёгивая на ходу куртку. Высокий, крепкий, собранный. В его движениях нет суеты, а во взгляде — беспечности, которая когда-то раздражала меня в Мухтаре.

— Ассаламу алейкум, ага.

— Уалейкум ассалам.

Нуржан подходит, и мы крепко обнимаемся. Я хлопаю его по плечу по-отечески, как привык с тех пор, как он едва доставал мне до груди и смотрел снизу вверх, пытаясь понять, похвалю я его или снова найду, к чему придраться.

Я всегда строг с ним. Иногда даже слишком. Когда перевёз их в Алматы, первым делом отдал Нуржана в хорошую школу и записал на плавание и английский. Никакой праздности, никаких бесконечных гулянок, друзей до утра и разговоров о том, что молодость одна и нужно успеть пожить. Я не позволяю ему бросить начатое, не даю отступить, не спускаю опозданий. Пока другие считают, что младшего нужно пожалеть и дать ему время, я давлю сильнее.

Потому что перед глазами у меня постоянно стоит Мухтар.

Его я тоже когда-то хотел вытащить. Хотел помочь, направить, заставить взяться за голову, но потом он меня предал, и больше я не собирался с ним возиться. Но когда ему понадобилась моя помощь, меня рядом не оказалось. Я до сих пор могу сколько угодно убеждать себя, что Мухтар сам выбрал свою дорогу, что он был взрослым мужчиной и отвечал за собственные поступки. Только вина от этих разумных доводов меньше не становится.

Наверное, поэтому за Нуржана я взялся слишком жёстко. Иногда ломаю его планы, не спрашивая, чего он хочет. Иногда требую больше, чем имею право. Он злится, спорит, пару раз даже хлопал дверью, но всё равно возвращался и делал то, что должен. Он работает, развивается и держит слово. Не ищет лёгких денег и не бежит от ответственности. Из него вырос мужчина, на которого можно положиться: трудолюбивый, надёжный, лояльный.

Я смотрю на него и чувствую одновременно гордость и тревогу. Страх за младших вообще не проходит. Они взрослеют, становятся самостоятельными, строят свои жизни, а ты всё равно мысленно идёшь на шаг впереди, высматривая яму, в которую они могут угодить. Один раз я уже не уберёг брата. Второго раза не будет.

— Как ты? — спрашиваю я.

— Нормально. Сегодня раньше освободился. Очень интересно, о чём ты хочешь поговорить.

— Да-да, и мне тоже, — подхватывает Диляра. — Правда, я, кажется, понимаю. Поэтому, наверное, мама не в духе.

Мы с сестрой переглядываемся, а брат усмехается.

— Я снова всё пропустил.

Диляра смеётся, обхватывает себя руками и переминается с ноги на ногу.

Влияние матери на неё беспокоит меня всё сильнее. Фариза-ханым любит детей, в этом я никогда не сомневаюсь, но её любовь слишком часто становится поводком. Она заранее знает, как Диляре следует жить, за кого выходить замуж, с кем дружить, что надевать и какое мнение иметь. Пока сестра смеётся и отмахивается, но я вижу, как она закипает внутри.

Я уже несколько недель думаю о том, чтобы отправить её за границу в магистратуру. Пусть сама снимает жильё, планирует расходы, отвечает за учёбу и принимает решения, не ожидая одобрения матери. Пусть хотя бы несколько лет проживёт, не оглядываясь и не спрашивая себя, что скажет Фариза-ханым. Диляре нужна свобода, пока её мягкость не приняли за покорность и не попытались решить за неё всю дальнейшую жизнь.

Мать, конечно, будет против. Скажет, что молодой незамужней девушке нечего делать одной в чужой стране. Обвинит меня в том, что я разрушаю семью и отрываю сестру от родных. Возможно, устроит скандал. Но её недовольство меня не пугает. Если я что-то решил, переубедить меня трудно, а когда дело касается будущего младших — почти невозможно.

— Всё, пошлите, — говорю я Диляре и разворачиваю её к дому.

В гостиной мама смотрит турецкий сериал, сидя на диване и положив руку на подлокотник. На низком столике перед ней стоит стакан с водой и ваза с фруктами.

Мама не поднимается мне навстречу. Только следит за мной тяжёлым взглядом, в котором уже читается недовольство. Значит, Диляра не преувеличивает. Мать действительно не в настроении, хотя я почти уверен: причина не в том, с какой ноги она сегодня встала. Она догадывается, зачем я приехал, и заранее готовится к бою.

Я подхожу, наклоняюсь и целую её в щёку.

— Здравствуй, мама.

— А, сынок, — отвечает она сдержанно. — Наконец-то вспомнил дорогу в родной дом.

Я никак не реагирую на укол. Прохожу к креслу напротив и сажусь, расстегнув пиджак. Нуржан устраивается на диване рядом с матерью, а Диляра задерживается возле стола.

— Я поставлю чай, — говорит она. — Вода уже остыла.

— Не надо, — останавливаю её. — Сядь.

— Я быстро.

— Не суетись. Сядь.

Она опускается на край второго кресла. В комнате сразу становится ещё тише. Даже мать меняет позу, словно окончательно убеждается: обычными разговорами этот вечер не закончится.

Я обвожу взглядом родных. Именно ради этого собираю их вместе. Не хочу, чтобы мать узнала от кого-то постороннего, а потом заявила, что я опозорил её перед людьми и даже не счёл нужным предупредить. Не хочу, чтобы Диляру или Нуржана застали врасплох вопросами. В моей жизни многое меняется, и семья должна узнать об этом от меня. Но разрешения я ни у кого просить не собираюсь.

— Я приехал, чтобы лично сообщить вам о своём решении, — начинаю спокойно. — После развода с Зариной я женюсь на Асель и усыновлю детей.

Диляра удивлённо округляет глаза. Нуржан медленно выпрямляется, но ничего не говорит. Мать смотрит на меня несколько секунд, а потом резко хватается рукой за грудь.

— Аллах! — выдыхает она, прикрывая глаза. — Ты совсем голову потерял.

Я не двигаюсь. Мать хватается за сердце всякий раз, когда кто-то из нас поступает не так, как она решила. В детстве это заставляло меня немедленно замолчать и почувствовать себя виноватым. Сейчас — нет.

— Мама, убери руку, — говорю ровно. — Мы оба знаем, что с сердцем у тебя всё в порядке. Неделю назад ты проходила обследование.

Её глаза распахиваются.

— Ты ещё смеешь говорить со мной таким тоном?

— Каким?

— Эта женщина снова влезла в нашу семью! — мать повышает голос и ударяет ладонью по колену. — Снова! Сначала Мухтар, теперь ты. Она и тебя с пути сбила, как когда-то сбила его. Я с самого начала знала, что этим всё закончится. Стоило тебе привезти её в Алматы, поселить рядом, начать решать её проблемы…

— Хватит.

Я произношу это негромко, но мать останавливается на полуслове. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я не позволяю ей вмешиваться в дела, но всегда слушал наставления, потому что она моя мать. Сегодня терпеть не собираюсь.

— Никогда больше не говори, что Асель сбила Мухтара с пути, — продолжаю я, отчётливо произнося каждое слово. — Мухтар был взрослым мужчиной. Он сам принимал решения, сам совершал ошибки и сам отвечал за последствия. Асель была девятнадцатилетней девочкой, которую он украл. Она не хотела оставаться, но вы надели на неё платок. Она родила ему двоих детей, жила так, как он заставлял, терпела его долги, проблемы. А после его смерти осталась без дома и денег с больным ребёнком на руках.

Лицо матери застывает. Она не ожидала, что я произнесу это вслух, да ещё при младших. В нашей семье принято говорить о Мухтаре либо хорошо, либо ничего. Смерть словно освобождает его от ответственности за всё, что он сделал при жизни. Но я больше не позволю использовать память о брате как оружие против Асель.

— Ты обвиняешь родного брата ради чужой женщины? — спрашивает мать упавшим голосом.

— Я никого не обвиняю. Я называю вещи своими именами. И Асель мне не чужая. Она — моя женщина. Скоро станет моей женой. А дети станут моими сыновьями не только по крови, но и по закону.

— Они и так твои племянники! Зачем тебе усыновлять их?

— Затем, что я воспитываю их и теперь отвечаю за них.

— Ага правильно говорит, — неожиданно произносит Нуржан.

Мать резко поворачивает к нему голову.

— Тебя никто не спрашивает.

— Он собрал нас всех, значит, это касается и нас, — спокойно отвечает брат. — Мы с Дилярой приезжали к женге и мальчикам. Она хорошая женщина. А Арман и Омар любят Алихана.

Встречаемся взглядами с Нуржаном. В его поддержке нет желания мне угодить. Он говорит то, что думает, даже понимая, что навлечёт на себя материнский гнев. Значит, не зря я столько лет учил его не прятаться за чужими спинами.

— И я рада, — добавляет Диляра. — Женге добрая. И если ага её любит, а она любит его, то я буду рада за них.

— Замолчи, — бросает ей мать. — Ты ещё слишком молода, чтобы рассуждать о таких вещах.

— Я не настолько слепа, чтобы не понимать, когда человек счастлив, — возражает Диляра.

— Вы оба ничего не понимаете! — мать оглядывает Нуржана и Диляру так, словно они её предали. — Вы поддерживаете его, потому что боитесь возразить. А он ужасно поступает с Зариной. Эта женщина четыре года была ему женой, уважала нашу семью. А теперь он решил вышвырнуть её ради этой!

— Я никого не вышвыриваю, — жёстко поправляю я. — Мы с Зариной оба приняли решение развестись.

— Она бы никогда не захотела развода, если бы не появилась эта Асель!

— Ты не знаешь ничего о том, что между нами происходит.

— Зато я знаю Зарину. Она была тебе хорошей женой. Образованная, воспитанная, из достойной семьи. С ней не стыдно в обществе показаться. А эта капкарашка ("чернушка", от слова кап-кара - очень черный) — что она из себя представляет? Что? Ни образования, ни семьи нормальной!

Последние слова ещё не успевают отзвучать, а я уже подаюсь вперёд. Ладони ложатся на подлокотники кресла, пальцы сжимаются. Внутри поднимается холодная ярость.

— Ещё одно оскорбление в адрес Асель — я встану и уйду.

Мать растерянно моргает.

— Ты мне угрожаешь?

— Я обозначаю границу. Чем тебе не угодила Асель? Тем, что с аула? Или она недостойна тебя, потому что с девятнадцати лет не по своей воле жила с твоим сыном? Потому что вместо института рожала и растила его детей? Ты обвиняешь её в том, что она не получила образования, хотя прекрасно знаешь, почему у неё не было такой возможности.

— Но Зарина…

— Зарина хотела отжать при разводе половину моей доли в бетонном заводе.

В комнате повисает тишина.

Мать хлопает глазами и несколько секунд просто смотрит на меня. Даже рука, которой она до этого нервно перебирала край платка, замирает.

— Что?

— Вот так, — отвечаю я. — Мы давно планировали этот развод. Задолго до того, как я узнал, что дети остались без дома. Но не могли оформить его сразу, потому что к нам заходили инвесторы. Любые разбирательства, раздел имущества и суды поставили бы сделку под угрозу. А Зарина решила, что имеет право потребовать половину моей доли.

— Может быть, она сказала это в сердцах…

— Нет. Через адвоката. С расчётами, документами и перечнем имущества.

Мать молчит. По её лицу видно, как она пытается соединить привычный образ идеальной невестки с тем, что слышит сейчас.

— И, как ты понимаешь, свою долю я делить не хотел, — продолжаю я. — Потому что Зарина не имеет к заводу никакого отношения, чтобы требовать его половину.

— Но она твоя жена, — упрямо повторяет мать, хотя в её голосе уже нет прежней уверенности.

— Формально пока да. Поэтому развод и затянулся. Мы договариваемся об условиях, чтобы разойтись без войны и не ударить по бизнесу.

Мать отводит взгляд. Я даю ей несколько секунд, но не для того, чтобы она придумала новый довод. Мне нужно договорить всё сейчас, чтобы к этой теме больше не возвращаться.

— И самое главное, — произношу я. — Никто больше не посмеет сказать дурного слова в адрес Асель или детей. Ты — в первую очередь.

— Алихан…

— Я не закончил. Асель сюда больше не придёт. Я не позволю вызывать её в этот дом, устраивать допросы, давить на неё или внушать ей, что она в чём-то виновата. Я сам буду приезжать к тебе. Захочешь увидеть внуков — привезу. Но оскорблять мою женщину, унижать её и вмешиваться в нашу жизнь я не позволю.

— Я твоя мать, — говорит она тихо, но с нажимом, словно этого достаточно, чтобы перечеркнуть всё сказанное.

— А я хороший сын, я думаю.

Она смотрит на меня, и на мгновение в её глазах появляется боль. Настоящая, жгучая. Я вижу её и всё равно не отступаю. Ведь можно любить мать, заботиться о ней, обеспечивать её, выслушивать жалобы, приезжать по первому звонку, но при этом не отдавать ей право распоряжаться собственной жизнью.

Мать резко встаёт с дивана.

— Значит, моё мнение ничего для тебя не значит?

Я тоже поднимаюсь, но медленно.

— Значит, решение уже принято.

— А если я не благословлю этот брак?

— Я всё равно женюсь на Асель.

Нуржан остаётся сидеть, но весь напрягается. Диляра поджимает губы и сцепляет пальцы на коленях. Ей страшно от этого столкновения.

— Я поддерживаю ага, — произносит она тихо.

— Я тоже поддерживаю, — добавляет Нуржан. — Если ага решил взять ответственность за неё и детей, значит, так правильно.

Мать медленно переводит взгляд с одного на другого. Теперь она понимает, что осталась в меньшинстве, и это потрясает её сильнее всего. Она всегда была центром нашей семьи, человеком, чьё решение не обсуждали. Но времена меняются. Мы выросли. И любовь к матери больше не означает слепого подчинения.

Мама тяжело вздыхает и идёт к двери, бросив по дороге:

— Делайте что хотите. Всё равно вы уже всё решили без меня. Но если со мной что-то случится, это будет на вашей совести.