Глава 32.

2005 год

*Алихан*

Небо за окном только начинает светлеть. В тишине комнаты слышно лишь ее размеренное сопение — трогательное настолько, что сердце заходится.

Лежу на спине, одной рукой обнимая Аселю. Она спит рядом, устроившись головой у меня на плече. Сам ее так уложил, как только проснулся. Смотрю — во сне от меня отвернулась. Притянул обратно, положил ее ладонь себе на грудь и только после этого закрыл глаза.

Мне надо чувствовать ее вес, тепло, дыхание. Знать, что она здесь.

Моя.

Аселя тихо вздыхает во сне и прижимается ко мне. Ее пальцы лежат как раз там, где бьется сердце. Смотрю на них и усмехаюсь.

Столько лет прошло. Столько, мать его, лет. А мне, оказывается, больше всего нужно было именно вот это — любимая женщина рядом. Чтобы лежала вот так на моем плече, защищенная и спокойная. Чтобы дети спали в соседней комнате. Чтобы было у них все, чего захотят.

Вот так и должно было быть с самого начала. Провожу ладонью по ее плечу и снова думаю о прошлом.

Тогда, в девяносто восьмом, сидя в том кафе, я уже все решил. Сам еще не понимал, какого черта меня так переклинило на незнакомой девчонке с длинной косой, но решил: разгребу дерьмо, вернусь в Шымкент, найду ее и женюсь.

Мы с Санжаром тогда рванули в новую столицу. До сих пор помню первое впечатление.

Какая, нахрен, столица?

Старый город - Акмола, бывший Целиноград. Старые дома, разбитые дороги, ветер, который гуляет где хочет, кругом степь до горизонта и этот неповторимый запах болота, въедающийся в одежду.

Санжар тогда вышел из машины, осмотрелся и заржал:

— Ну все, брат. Покорили столицу.

Но уже тогда было понятно: здесь будут большие деньги. Город начинали строить с размахом. А там, где большая стройка, всегда появляются те, кто успевает первым.

Мы собирались успеть.

У нас после Алматы выбор был небольшой. Либо сидеть тихо и ждать, пока нас окончательно раздавят, либо лезть туда, где все только делят. Мы выбрали второе.

Плитка. Обычная тротуарная плитка.

Смешно сейчас вспоминать, сколько нервов стоили первые контракты на ее укладку. Тогда за каждый тендер приходилось драться зубами. Кабинеты, приемные, бесконечные разговоры. Один отправляет ко второму. Второй — к третьему. Третий делает вид, что впервые тебя видит, хотя вчера пил с тобой коньяк.

Деньги решали многое. Связи — еще больше.

Мы нашли агашку - дальнего, дальнего, дальнего родственника нашего бухгалтера. Человек, про которого никто ничего толком не рассказывал, но стоило назвать его фамилию, как некоторые двери вдруг открывались сами.

Он обещал прикрыть. Не бесплатно, конечно. Бесплатно в те годы только по морде можно было получить.

Но нам нужна была крыша. Не та, которую в Алматы предлагали, а после отказа расхерачили офис. Другая, серьезная — такая, чтобы первые даже близко не сунулись.

Получили и поперли. Днем стройки, вечером встречи. Ночью расчеты.

Спали по три-четыре часа в задрипанной гостинице, где из крана шла ржавая вода, а стены были такие тонкие, что я знал, когда мужик из соседнего номера приводил бабу. Тогда приходилось выходить курить.

Я работал как проклятый. И все равно вспоминал ее. Иногда посреди разговора с каким-нибудь чиновником ловил себя на мысли, что интересно, она сегодня работает или у нее выходной.

И злился на себя страшно. Девчонку видел несколько раз. Даже толком не разговаривали. А сидит в башке.

Месяц прошел незаметно. Я сам звонил Мухе, спрашивал о родителях и Аселе. Он утверждал, что все под контролем — мол, делай свои дела. Тридцати дней оказалось очень мало, поэтому мы задержались еще на пару недель. Через полтора месяца я наконец позвонил домой.

Мать начала рассказывать новости. Кто женился, кто развелся, у кого ребенок родился. Я слушал вполуха, курил у открытого окна гостиничного номера и смотрел на серое небо.

Потом она сказала:

— Мухтар тоже выкинул! Девушку себе украл неделю назад.

Я сначала даже не понял.

— Какую девушку?

— Ой, без рода, без племени. Официантка какая-то.

Сигарета застыла возле губ. До сих пор помню этот момент.

Каждую, сука, секунду.

— Как зовут?

Мать что-то еще говорила. Что Муха совсем с ума сошел, привез среди ночи, а девчонка сама согласилась, даже не сопротивлялась.

— Мам, как ее зовут?

— Асель.

Я стоял возле окна, прижимал трубку к уху и не мог вдохнуть.

Шымкент большой. Аселей тысячи. Но я понял, что эта Асель — моя.

Не помню, что мать ответила. Помню только, как пластмасса заскрипела в руке. Кинув сигарету в пепельницу, перехватил телефон рукой и сжал так сильно, что корпус чуть не хрустнул.

После того как попрощался с мамой, разнес номер.

Стул первым полетел в стену. Потом лампа. Смахнул со стола стаканы, пепельницу, какую-то вазу. Перевернул стол. Ударил кулаком в зеркало и рассек костяшки.

Санжар прибежал с улицы, схватил меня, а я его оттолкнул. Он что-то орал, но я не слышал.

В голове было одно: «Я сам. Сам, блядь, показал ее Мухтару. Сам сказал присмотреть. Сам ткнул на нее пальцем».

Санжар врезал мне по морде. Я отлетел к стене, сплюнул кровь и наконец посмотрел на него.

— Пришел в себя? — рявкнул он. — Еще разнести что-нибудь хочешь — въебу так, что все нахуй забудешь.

Я хотел убить Мухтара. Не образно, а по-настоящему. Думал, как сяду в машину, доеду до Шымкента и убью собственного брата.

Но что я сделал на самом деле? Бухал несколько дней, лишь бы внутри хоть ненадолго затихло. Но стоило закрыть глаза, видел Аселю в том кафе. Белая рубашка, черная юбка, коса. Она меня даже не знала. Я ей ничего не обещал, не целовал, за руку не держал.

Только мне от этого легче не было. Потому что я твердил себе: «Если бы забрал ее тогда, этого бы не случилось. Если бы не показал Мухтару, он вообще не знал бы о ее существовании».

Я хотел защитить. А сам отдал волку ключ от двери. Но самое поразительное - она даже не сопротивлялась. Она согласилась стать его женой.Так мне мать сказала.

Санжар меня вытащил из забытья. Сел напротив, налил себе, мой стакан отодвинул и долго смотрел.

— Хватит.

— Иди нахуй.

— Потом схожу.

Он наклонился вперед.

— На кону такие деньги, которых мы с тобой в жизни не видели. Сейчас бросишь все — потеряем контракты. Через месяц опять будем сидеть в своем разъебанном офисе и думать, кому еще должны.

— Мне похуй.

— Сейчас похуй. А завтра нет.

Смотрю на него и ненавижу, понимая, что он прав. Санжик - мой однокурсник с Нархоза[11] . Он - алматинец, я - парень с юга, который жил в общаге и подрабатывал на стройке, чтобы выжить в большом городе. Там я многому научился и предложил Санжару заработать. Мы начали левачить и делать тротуарную плитку на заднем дворе его дома. Батя Санжара, увидев наши старания и первые деньги, продал ради нас свою Мазду. Мы взяли на них оборудование, и дело пошло. Так пошло, что бате потом Мерина[12] подарили. Он плакал от счастья.

— Вернешься, разберешься, — сказал друг, ставший за этим годы моим названным братом. — Но если сейчас сорвешься, ты ничего уже не изменишь. Только еще одну жизнь угробишь. Свою.

Не знаю, мозги он мне промыл или просто дал направление всей ярости, которая во мне тогда сидела. Но на следующий день я снова был в строю и больше не пил.

Санжар сказал тогда, что влюбленный волк уже не тигр. И нахрен все эти байки про любовь.

Я работал с остервенением с утра до ночи. Мы выжили в новой столице, потом наконец вернулись в Алматы, который по-прежнему был крупнейшим городом страны и кормилицей.

Больше нас никто не посмел тронуть, да и времена постепенно изменились.

Когда наконец приехал в Шымкент, первым делом отправился к родителям. Во дворе встретила мать. Плакала, причитала, что исхудал, а у отца сердце болеть стало.

Проходя мимо кухни, я увидел Аселю. Она стояла у стола и резала хлеб. В домашнем платье, с платком на голове. Живот уже заметный. Двойня, как потом сказали.

Я остановился в дверях, а она подняла голову и посмотрела на меня уставшими, потухшими глазами.

Я ждал хоть чего-нибудь: удивления, узнавания, улыбки, но не получил ничего.

— Асель, — позвала мать. — Чай поставь. Старший сын приехал.

— Хорошо. Здравствуйте, кайнага.

— Здравствуй, Аселя.

Она меня не узнала. Прошла мимо с чайником, даже не задержав взгляд. Я смотрел на нее и понимал, что меня для нее никогда не было.

Мужик из кафе, которого она даже не помнила.

А я вот не забыл.

Хотя Муха и Асель не жили с родителями, а только приезжали на выходные, мать гоняла ее постоянно. То чай не тот, то тесто неправильно раскатала, то медленно, то быстро.

Аселя молчала. Меня это бесило сильнее, чем если бы она огрызалась.

Однажды мать опять начала:

— Сколько можно тебе говорить…

— Мам.

Она обернулась.

— Что?

— Полегче с ней.

Мать аж опешила.

— Что значит полегче?

Аселя замерла возле мойки с тряпкой в руке.

— Беременная она. Полегче, говорю, — твердо повторил я.

— Я же ее не бью.

— И не смей, я сказал. Ничего не говори ей больше. Ни в моем присутствии, ни без меня.

Мать потом обиделась на меня, не понимая, почему я заступаюсь за нее. При мне уже не дергала ее.

С Мухтаром я поговорил вечером, найдя его в кафе, где он сидел с друзьями. Выдернул на улицу и избил. Спрашивал только: зачем? Почему? А он ответил: захотел ее, но она так, ничего особенного.

Тогда я схватил его за грудки и швырнул в стену. Оставив на асфальте, сел в машину и уехал ночью в Алматы.

Больше я с ним не пересекался. Мухтар умер для меня еще тогда.

Через несколько лет он пришел просить денег для какой-то своей новой авантюры. Я ему прямо сказал, что это херня и никакого бабла он не получит. Обиделся, орал, что я ему так отомстить хочу, племянников по миру пускаю.

А я для себя решил уже давно, что в их семью лезть не буду. Тем более у меня уже была молодая жена.

Через несколько месяцев потом он умер. Когда сообщили, я долго сидел в машине. Не плакал, просто смотрел в лобовое стекло и думал о том, что должен чувствовать брат, когда умирает брат.

Боль? Она была, но где-то глубоко.

Но еще было чувство вины, что я мог как-то его исправить, наставить, но оборвал все связи.

На похоронах оказалось, что он многим должен. Закрыл долги, сказал Аселе открыть счет, куда буду деньги для племянников пересылать. Меня снова ждала столица и большой контракт. Его нельзя было оставить без контроля.

Я опять выбрал дело.

Наверное, поэтому сейчас особенно мерзко вспоминать, сколько раз я выбирал не ее. И сейчас все повторяется.

Я не мог снова потерять Аселю, особенно когда узнал, что дружки Мухтара ее караулят. Я должен был защитить женщину и детей, поэтому пошел на крайние меры. Нашел лазейку и не дал ей выбора.

А ведь снова все дело в бизнесе. И в Зарине, которая решила нарушить все наши договоренности.

Открываю глаза. За окном уже светлее.

Аселя шевелится, но не просыпается. Тонкие пальцы чуть сгибаются на моей груди. Накрываю ее ладонь своей и вновь чувствую непреодолимое желание снова быть с ней.

* * *

Под тонкой тканью сорочки мягко поднимается и опускается ее красивая грудь. Длинные ресницы чуть дрожат, губы слегка приоткрыты во сне. Моя Аселя. Всё, что я когда-то потерял, и всё, что теперь держу в руках так крепко, будто боюсь, что она снова исчезнет.

Кровь стучит во мне тяжелым молотом и горячая разгоняется по венам. Я больше не могу ждать и просто смотреть.

Пальцы скользят по её плечу, спускаются ниже, обводят мягкую линию ключицы. Кожа шелковистая и такая нежная, что я зубы сжимаю, лишь бы и дальше быть ласковым, а не жестким. Хочу ее безумно.

Прижавшись губами к макушке, вдыхаю, как псих, аромат волос. Дурею от него. Так пахнет женщина, которую любишь и желаешь. Только ни одну женщину до нее так обнюхивать не хотелось. Я как преданный пес со своей хозяйкой. А она такая маленькая, тонкая и хрупкая рядом со мной. В первый раз боялся раздавить.

Желание пульсирует внизу уже слишком сильно. Кладу ладонь на ее лицо и большим пальцем кожу поглаживаю.

Аселя шевелится во сне и медленно открывает глаза. Встретив мой голодный взгляд, блаженно улыбается. Я понимаю сейчас, что за эту улыбку готов убить.

— Привет, — все еще сонно бормочет она и нежится в моих руках.

Еще сильнее челюсть сжимаю.

— Привет, — выходит слишком хрипло, но она улыбается, тянется ко мне и пальцами проводит кончиками по скуле и бороде.

И вот здесь я теряю контроль над собой. Целую ее, наверное, слишком грубо, опускаю руку на ее бедро и закидываю ногу на себя. Аселя тихо охает, но не протестует, а смотрит из-под опущенных ресниц. Так смотрит, что взорвусь сейчас.

Край сорочки задрался, открыв смуглую ягодицу. Накрываю ее ладонью, сжимаю и слышу сладкий стон. Она голову запрокидывает, открывая шею для поцелуев. И я спешу туда, к ее медовой коже. Вкусная какая, везде вкусная.

Через несколько минут уже нависаю над ней. Ночнушка мешает, и, стянув ее, отбрасываю к чертям. Теперь передо мной только она: обнаженная, горячая, любимая настолько, что я схожу с ума.

Ее упругая, совершенная грудь идеально ложится в ладонь. Большим пальцем медленно кружу вокруг темного соска, чувствуя, как он твердеет. Наклонившись, касаюсь губами второго. Пока ласкаю ее так, Аселя обнимает мою голову руками, гладит по волосам и шепчет слова, от которых сильнее возбуждаюсь.

— Алихан, войди, пожалуйста…

Услышав ее просьбу, отстраняюсь и смотрю в глаза.

У нас была уже не одна ночь, но впервые она просит об этом сама. Мажу по ней затуманенным взглядом, поглаживая тело ладонями. Длинные черные волосы разметались по подушке, на щеках играет румянец, а глаза прозрачные, полные тайны.

Раздвинув ее колени, накрываю ее собой и, контролируя себя, толкаюсь вперед и вхожу. Аселя тут же навстречу тянется, обнимает, согревая кожу учащенным дыханием.

Каждое движение вглубь отдается волной удовольствия, что поднимается от паха к затылку. Пальцы впиваются в чувствительную кожу на бедрах. Наше единение и ее отдача срывают крышу и несут вперед. И вдруг, забыв обо всем на свете, я выдыхаю в ее губы:

— Люблю...

Она замирает подо мной, распахивает глаза и хмурится.

Не останавливаясь, продолжаю двигаться, обнимая ее и приподнимая так, заставляя обнять и прижаться грудью к груди. Рукой сгребаю в кулак ее волосы, уже не контролирую себя в своем желании и слышу ее тонкое, тихое:

— Я тоже люблю, — вздыхает, стонет и вдруг дрожит в моих объятиях.

Удерживаю ее, не давая упасть, но чувствую, как мягкие стенки пульсируют вокруг меня. Она просит подождать, и я понимаю — к себе прислушивается, к собственным ощущениям.

Бережно укладываю ее на спину спустя несколько секунд, в лоб целую, прошу меня подождать. Она расслабленно кивает, разрешая и предплечья поглаживая.

Нагоняю прежний ритм, набираю скорость и, смотря на нее — такую изнеженную и расслабленную, — кончаю, не сдерживая ни рвущегося из глубины рыка, ни крупной дрожи.

Несколько секунд вообще не двигаюсь. Просто лежу над ней, опираясь на локти и выравнивая дыхание. В ушах еще шумит кровь, а внутри неожиданно тихо, словно наконец я пустил здесь корни. Всю жизнь куда-то бежал, что-то доказывал, дрался за место под солнцем, за деньги, за уважение и только сейчас наконец остановился.

Перевернувшись на спину, переплетаю наши пальцы в замок и поворачиваю к ней голову. Тоже учащенно дышит, тянет на себя одеяло, чтобы прикрыться.

— Еще раз скажи, — прошу ее.

Аселя смотрит на меня и слегка хмурится.

— Что?

— То, что сказала.

Она понимает сразу. Вижу по тому, как меняется ее лицо, как появляется смущение. Опускает взгляд, поджимает губу и мотает головой.

— Асель.

— Ты слышал, — отводит взгляд.

Повернувшись на бок, подхватываю пальцами ее подбородок и заставляю посмотреть на меня.

— Скажи.

И тут я понимаю, что, надавив на нее, сделал ошибку, потому что умиротворение в ее глазах сменяется горечью.

— Я зря это сказала, я не имею на это права.

— Имеешь, — твердо возражаю я.

— Нет, — надавливает зубами на нижнюю губу. — У тебя есть жена.

Это когда-нибудь должно было случиться. Я понимал и предвидел. Если бы не то, что случилось, если бы не просьба Санжара и условия Зарины, я бы давно был свободен и сделал Аселю своей единственной женой. Но слишком многое снова оказалось на кону. И теперь уже она напоминает мне о том, что я выбирал не ее.

Но теперь я этот узел разорву.

Взяв ее лицо в ладони, заставляю посмотреть на себя и признаюсь:

— Я развожусь