Глава 24.

— Арман, балапанчик, не переживай, у тебя тоже всё получится.

Из зала доносится спокойный женский голос, иногда - звонкий ответ Омара или недовольное сопение Армана, который не успевает за братом. Тот оказывается шустрее и схватывает на лету, а Арману нужно чуть больше времени на задание.

Три раза в неделю Жандос привозит к нам учительницу, и она занимается с мальчиками за большим столом в зале: учит их считать, выводить буквы, правильно держать карандаш и ручку.

Я прислушиваюсь к ним, не мешаю и не встреваю, как и просила учительница. На плите томится мясо, а в моих руках оживает старый советский альбом, что постепенно увлекает меня целиком.

Издание восемьдесят шестого года сохранилось удивительно хорошо: белые гладкие страницы приятно скользят под пальцами, а цветные иллюстрации казахских орнаментов всё такие же яркие и живые, будто их нанесли на бумагу совсем недавно.

Я подолгу рассматриваю каждый узор, читаю подписи, мысленно раскладываю переплетения линий на отдельные элементы и уже представляю, как бы они смотрелись на корпе.

Телефон звонит так неожиданно, что я вздрагиваю. На экране высвечивается имя ене. Подношу трубку к уху и сразу слышу её привычный властный голос. Она говорит коротко, без лишних вступлений: велит сегодня вечером приехать с детьми, потому что соскучилась и хочет увидеть внуков. Сама приехать не может - снова болят ноги.

Внутри возрастает напряжение. Алихан уже неделю в Астане, она это знает и поэтому приглашает именно в его отсутствие. Я ехать не хочу, особенно после тех слов, которые она мне наговорила, когда пришла в последний раз. Открыто говорю ей, что, если она хочет увидеть внуков, то пусть приезжает сама или ждёт Алихана, и он их привезёт. Ему я всецело доверяю.

Сама не знаю, откуда во мне появляются силы так с ней разговаривать. Она тоже чувствует, как изменилось моё настроение, и тут же больно ударяет:

— Аллах, без году неделя как токал, а уже ведёшь себя как законная жена моего сына.

— Это моё право как матери — решать, вести к вам детей или нет, — заявляю чётко. — Когда умер Мухтар, вы не сильно-то хотели их видеть.

— Я оплакивала сына, — оскорбившись, восклицает она. — Ты не способна понять, что значит для матери хоронить своего ребёнка.

— Дай Аллах, я никогда этого не узнаю.

Мы закончили разговор через несколько минут, когда стало понятно, что ничем хорошим он не закончится. Она говорит, что пожалуется на меня Алихану, а я отвечаю ей просто: «Воля ваша» — и кладу трубку.

Этим же вечером мне звонит сам Алихан, и я уже мысленно готовлюсь, что он, возможно, выскажет мне за неуважительное отношение к своей матери. До этого дня мы созванивались, но наши разговоры всегда были короткими и по делу: как дети, всё ли спокойно в доме, нужно ли что-нибудь?

Ничего лишнего, ни одного слова, которое можно было бы долго хранить в памяти. И всё же каждый раз, когда я слышу его низкий голос, в моей душе сквозь тьму пробивается свет — тонкий, тёплый, желанный лучик надежды, после которого я ещё долго хожу по дому с улыбкой.

Вопреки ожиданиям, Алихан просит меня свозить детей к матери. Он выслушал её и определил ей границы, за которые она в общении со мной переходить не должна. Главным аргументом стало её пошатнувшееся здоровье, и Алихан считает, что приезд детей её взбодрит.

Скрепя сердце, соглашаюсь, потому что после всего, что сделал для нас этот человек, отказать ему будет некрасиво. Пусть моя ене и не жалует меня.

На следующий день ближе к пяти мы приезжаем в дом Фаризы-ханым.

Дом Фаризы-ханым встречает нас безупречной тишиной и прохладой. Большой, двухэтажный, облицованный светлым камнем, он выглядит нарядным и строгим одновременно. Перед крыльцом ровными рядами растут туи, вдоль дорожек цветут розы, подстриженный газон кажется почти ненастоящим, а на плитке не видно ни соринки.

Ене сидит в зале на широком диване с высокой спинкой и, когда мы входим, даже не пытается подняться. На ней длинное тёмное платье, на плечах лёгкая шаль, а лицо сохраняет привычное властное выражение, хотя я замечаю, что выглядит она уставшей.

Омар сам бежит к ажеке. Она тут же протягивает к нему руки, прижимает к себе, гладит по голове. Армана я сажаю рядом с ней по другую руку. Фариза-ханым начинает расспрашивать, как они себя ведут и чему уже научились. Я сажусь за стол, так и не поцеловав свекровь, только сдержанно кивнув.

Я сдержанно киваю ей вместо традиционного приветствия. Фариза-ханым отвечает таким же коротким кивком, не скрывая своего недовольства. Зато Диляра искренне мне рада, подходит, обнимает, говорит, что очень рада меня видеть.

— Асель, наконец-то приехали. Я уже соскучилась по вам.

От её неподдельной радости становится немного легче. Я тоже обнимаю её и только собираюсь сесть обратно, как голос ене останавливает меня.

— Иди на кухню, Асель.

— Мама, я уже всё приготовила, — тут же возражает Диляра. — И чай, и салаты. Осталось только тесто сварить.

Фариза-ханым недовольно поджимает губы.

— В доме келин. Пусть помогает. Она не гостья, чтобы сидеть сложа руки. Пришла в дом родителей мужа - значит, обязана знать своё место.

Диляра хмурится.

— Мам, не говорите так. Асель только приехала.

Во мне снова поднимается неприязнь к свекрови, но спорить не хочу. Не сегодня и не при детях. Поэтому молча встаю.

— Ничего страшного, — успокаиваю Диляру. — Я тебе помогу.

Мы вместе уходим на кухню. В глубоких тарелках разложены салаты, на трёхъярусной вазе лежат сухофрукты, орехи и конфеты, рядом стоит чайник. На плите кипит большая кастрюля с мясным бульоном. Диляра снимает с доски широкие пласты раскатанного теста, разрезанные на крупные квадраты, и осторожно опускает их в кастрюлю. Горячий пар тут же поднимается к лицу.

Мы переглядываемся. Диляра явно хочет что-то сказать о поведении матери, но я качаю головой, показывая, что не стоит. Мне не хочется обсуждать ене в её же доме с её же дочерью.

Из кухни хорошо видно часть зала. Время от времени я выглядываю туда и наблюдаю за детьми. Сначала они сидят рядом с бабушкой смирно, отвечают на её вопросы. Но очень скоро Омар начинает болтать ногами, Арман смотрит в сторону окна, а потом оба принимаются переглядываться. Им откровенно скучно. Здесь нельзя бегать, нельзя трогать фигурки на полках, нельзя громко разговаривать. Ене продолжает что-то рассказывать им, не замечая, что мальчики уже почти не слушают.

Омар ловит мой взгляд и беззвучно спрашивает одними губами:

— Мам, долго?

Я едва заметно качаю головой и показываю рукой, чтобы потерпел. Он тяжело вздыхает и снова поворачивается к бабушке, а я возвращаюсь к столу, стараясь не думать о том, как быстро уютный и красивый дом может показаться ребёнку тесным, если в нём слишком много правил и слишком мало тепла.

Диляра выносит табак с бешбармаком и ставит его в центре стола. Я уже разлила чай по пиалам, а свекровь, придвинувшись к столу, ждёт, что я её обслужу. Делаю это без энтузиазма и протягиваю ей тарелку. И в эту секунду за спиной слышу шаги и голос Зарины:

— О, вы уже сели без меня? Здравствуйте, мама.

— Зарина пришла, — ене как по щелчку пальцев оживилась. — Проходи, кызым, садись рядом.

Поворачиваю голову и врезаюсь в торжествующий взгляд старшей жены Алихана. Она скрещивает руки на груди и смотрит на меня торжествующе.

Для неё моё присутствие здесь вовсе не сюрприз, и я тут же понимаю, что свекровь всё это спланировала, чтобы столкнуть нас и чтобы вновь подчеркнуть мой низкий статус младшей.

Диляра встречается со мной взглядом, и её глаза становятся такими большими, что, кажется, вот-вот вылетят из орбит. Она едва заметно мотает головой, беззвучно шепча одними губами:

— Это не я.

Я понимаю её сразу: она не знала, что мать позвала Зарину, и не участвовала в этом.

В груди становится чуть легче: хотя бы она мне не враг.

Фариза-ханым спокойно подносит к губам пиалу, делает неторопливый глоток горячего чая и прячет довольную улыбку за тонким фарфоровым краем. Но я всё равно её замечаю.

Значит, всё именно так, как она и задумала.

За большим столом вдруг становится тесно, и воздух густеет. Даже тихое позвякивание вилок звучит слишком громко.

Зарина неторопливо подходит к свекрови, наклоняется и целует её в щёку.

— Здравствуйте, мама.

— Здравствуй, кызым, — ласково отвечает Фариза-ханым, накрывая её руку своей. Потом сразу же переводит взгляд на мальчиков. — А дети почему не здороваются?

Омар и Арман почти одновременно произносят:

— Сәлеметсіз бе!

— Они просто растерялись, — спокойно говорю я, улыбнувшись сыновьям. — Не ожидали ещё гостей.

Фраза выходит мягкой, но смысл в ней слишком очевиден, и за столом повисает тишина.

Зарина медленно выпрямляется. На её губах появляется безупречная, вежливая, но совершенно холодная улыбка.

— Конечно, — произносит она, поправляя ремешок часов на запястье. — Детям вообще трудно привыкать к новым людям. Особенно когда перемены происходят так быстро.

Она сочувственно смотрит на мальчиков.

— Сегодня один дом, завтра другой... Новые взрослые рядом. Для детской психики это ведь непросто.

Глажу Армана по волосам и спине и спокойно встречаю взгляд Зарины.

— Детям действительно нужна стабильность. К счастью, в последнее время её в их жизни становится всё больше.

Зарина чуть склоняет голову набок.

— Вижу, мой муж хорошо о вас заботится, — она улыбается лишь губами, а взор остаётся при этом ледяным.

Я выдерживаю её взгляд, но внутри меня просыпается колючий ёжик, который очень хочет ответить, однако сейчас не время. Не при свекрови, золовке и детях.

— Вы жена нашего дяди? — спрашивает Омар, внезапно узнавший Зарину. — Мы видели вас в магазине.

— Да, это я, малыш, — торжество расцветает на её губах. — Алихан — мой муж.

— Мы любим Алихана-ага. Он очень хороший и добрый, — Омара уже не остановить, хотя я пытаюсь сказать ему взглядом, чтобы молчал.

— Да, он классный, — подтверждает Арман. — Мы вместе собирали Лего, а потом смотрели мультфильмы, а потом мы уснули, а когда проснулись, он повёл нас чистить зубы, а мама сделала оладьи.

Улыбка медленно сползает с лиц ене и Зарины. Они смотрят друг на друга, а я кладу ладонь на колено Армана и шепчу:

— Ну всё, сынок.

— А ещё дядя обливал нас из шланга и облил маму, а потом я его.

— Омар, — глядя на сына, прикладываю указательный палец к губам, и он обречённо вздыхает, смекнув, что что-то сказал не так.

Зарина недовольно сверкает глазами. Её задевает близость моих детей к её мужу, задевает то, что он остался одну ночь с нами. Я не знаю, какие у них отношения, я ни о чём его не спрашиваю, но сейчас вижу, как она сгорает от ревности, и неожиданно я понимаю её.

Понимаю как женщина женщину, как та, что, похоже, влюбляется или уже влюбилась в мужчину, разрывающегося между двумя женщинами.

Я не имею права на ревность, но сейчас внезапно чувствую её так же, как старшая жена.

Это неправильно и некрасиво. Это противоречит всем моим принципам и правилам. Уезжая из Шымкента, я говорила Раушан-тате, что никогда не полюблю Алихана и никогда не встану между ним и его женой.

Тогда я не знала, что уготовила мне судьба, а сейчас я вижу, что она снова и снова меня испытывает.

— Это дети, Зарина, — успокаивает её свекровь и накрывает её кисть своей ладонью, — не бери всерьёз.

— Да, — опустив на мгновение голову, она лишь пару секунд улыбается. — Но устами младенца глаголет истина. Алихан всегда хотел сыновей. И как удачно получилось, да, Аселя?

— Если ты хочешь меня в чём-то обвинить, то говори прямо, — вскинув подбородок, отвечаю я.

— Всё, что я хотела тебе сказать, уже сказала, — она прожигает меня чёрными глазами.

— Женге[8] , давайте ещё чаю, — Диляра тянется к моей пиале, чтобы перевести разговор на другую тему, но дело сделано: мы не только обменялись колкостями, но и ударили друг друга по больным местам.

Я смотрю на своих сыновей. Они сидят рядом, ничего не понимая, доедают баурсаки и время от времени переглядываются друг с другом. Такие маленькие и доверчивые. Они никого не собирались завоёвывать, не строили никаких планов, не боролись за внимание дяди. Они просто его полюбили, потому что он стал для них защитиником образцом для подражания. Мужчиной, который может всё. Той фигурой отца, какой она и должна быть.

И разве можно винить детей за то, что они потянулись к теплу?

Но по взгляду Зарины я понимаю: она винит не их, а меня.

Потому что именно я приехала в этот дом вместе с двумя мальчиками, которых Алихан неожиданно принял всем сердцем. Потому что именно мои дети стали теми сыновьями, о которых он мечтал.

Встретившись взглядом с Зариной, я вдруг чувствую её злость и боль.

Потому что нет ничего страшнее для женщины, чем видеть, как мужчина отдаёт свою нежность чужим детям.