Глава 21.

— Давай-давай, Арман, работай руками! Вот так!

Сидя на лежаке неподалёку от бассейна, наблюдаю за Арманом и реабилитологом Дауреном, который замещает уже третье нашего основного врача, уехавшего повышать квалификацию в США. Он снова даёт команду Арману, и мой сын кивает, сосредоточенно выполняя упражнения.

Тёплая прозрачная вода колышется вокруг них, и я вижу, как Арман пытается удержать ногу на плаву, как он напрягает мышцы, пытаясь согнуть стопу. Я вновь поражаюсь его выносливости и удивляюсь тому, как он резко повзрослел.

Даурен поддерживает Армана за пояс, давая ему свободу двигаться самостоятельно, и каждый раз, когда у Армана что-то получается, громко хвалит его:

— Отлично! Ещё раз! Ты молодец!

Арман улыбается, его лицо покрыто капельками воды, и я вижу, как он старается изо всех сил. Моё сердце сжимается от гордости и боли одновременно. Какой сложный путь прошёл мой маленький мальчик.

Стоит зацепиться за эту мысль, как лезут другие. Вспоминаю, как он поранился, операцию, приезд Алихана, его предложение, осложнения, снова операцию и моё согласие стать младшей женой своего деверя.

Опять я думаю об этом мужчине. Прошло несколько дней после визита Зарины, а я так и не рассказала о нём Алихану и Мархабу-тате попросила молчать.

Алихан приезжал один раз, но пробыл всего пару часов, сослался на проблемы на заводе и уехал. Я почти не смотрела ему в глаза, боялась, что он увидит в них то, что я пытаюсь скрыть: стыд, страх, боль и зарождающуюся привязанность к нему. Преступную и неправильную.

Мне всё сложнее находиться с ним рядом. Сложно дышать, говорить, делать вид, что между нами ничего не изменилось. Я не знаю, о чём он думает, когда смотрит на меня так, как он смотрит. И я не знаю, что происходит в его жизни за пределами этого дома. Он закрыт для меня, как книга на чужом языке.

— Мама! — кричит Арман, вырывая меня из размышлений. — Смотри!

Поднимаю глаза и вижу, как он пытается сделать небольшой шаг в воде, опираясь на ногу. Даурен поддерживает его, но я замечаю, как сын самостоятельно переносит вес.

— Я вижу, балам! Молодец!

Ещё несколько минут, и Даурен зовёт сотрудника центра. Вдвоём они аккуратно поднимают Армана из воды и укладывают его на шезлонг. Я накидываю на него широкое махровое полотенце и начинаю растирать. Он дрожит от перепада температур.

— Ты видела, мама? — спрашивает восторженно. — Ты видела, как я плавал?

— Конечно, балам, — я целую его в щёку. — Я горжусь тобой!

Арман довольно улыбается и откидывается на спинку шезлонга. Я укутываю его в полотенце и говорю:

— Лежи пока, отдыхай. Я подойду к врачу, скажу спасибо.

Он кивает и закрывает глаза, всё ещё улыбаясь.

Я подхожу к стойке, где Даурен что-то записывает в журнал, перекидываясь парой слов с девушкой-тренером. Увидев меня, он отрывается от бумаг и поворачивается.

— Даурен, я хочу сказать вам спасибо. Арману очень нравится с вами заниматься.

Мужчина улыбается, его глаза от похвалы теплеют. Всем нам важно знать, что мы чего-то стоим, ведь доброе слово и кошке приятно. Помню, когда клиентки хвалили мои корпешки, мне тоже было очень приятно.

— Он у вас молодец, — хвалит Даурен. — Послушный, смышлёный. Всё схватывает на лету. У него отличный прогресс, честно говоря. Я нечасто вижу таких старательных детей.

— Правда? — на моих губах расцветает улыбка. — Мне так приятно это слышать.

— Правда, — он улыбается мне в ответ. — Вы тоже молодец, мама. Видно, как вы его любите, как стараетесь. Это многое значит для ребёнка.

Мужчина протягивает руку и легонько касается моего плеча. Я перевожу взгляд на его ладонь, и мне становится неловко от этого жеста. Поднимаю глаза, чтобы поблагодарить, и вижу вдали, за спиной Даурена, знакомую фигуру.

Алихан стоит у входа в бассейн с телефоном в руке и смотрит на нас тяжёлым, непроницаемым взглядом. Опешив, чувствую внутри уже знакомое волнение, а Даурен наконец убирает руку с моего плеча и поворачивает голову, следя за моим взглядом.

Я делаю шаг назад и говорю быстро:

— Извините, мне пора.

Даурен понимающе кивает, и я иду к Алихану. Каждый шаг даётся с трудом, и мне страшно заглянуть в его чёрные блестящие угольки.

Мы встречаемся в одной точке. Остановившись перед ним, поднимаю голову. В его лице появляется такая напряжённость, словно он из последних сил удерживает себя от какого-то резкого слова. Мне не по себе. Кажется, он злится. Только я совершенно не понимаю почему.

— Вы приехали, — встречаю его этой не совсем удачной фразой.

— Хотел узнать, как успехи у Армана.

— Всё очень хорошо. Врач сказал, он всё на лету схватывает. Чувствительность возвращается.

Он молчит несколько секунд, изучая моё лицо.

— А ты как?

— Всё хорошо.

— Мама! — слышу голос Армана. — Алихан-ага! Алихан-ага!

Мы оба поворачиваемся и видим, как он нам машет. Его лицо сияет от радости. Алихан смотрит на него, и взгляд постепенно смягчается. Когда мы подходим к сыну, он протягивает две руки дяде и пожимает её по-мужски, как положено.

— Алихан-ага, вы видели, как я плавал? — спрашивает Арман.

— Нет, балам, не успел. Но я слышал, ты очень старался.

— Да! — кивает Арман. — Я смог сделать шаг! Сам! Чуть-чуть, но я смог!

Алихан кладёт руку на его голову и мягко проводит по влажным волосам.

— Молодец, джигит. Я горжусь тобой.

Арман улыбается так широко и смотрит на Алихана с восхищением, как дети смотрят на супергероев. И вдруг я вспоминаю предупреждение Зарины, которая сказала мне не позволять детям слишком сильно к нему привязываться. Но это уже случилось. За короткий срок дети привязались к своему дяде. Он дал им не только возможности и безопасность, но также своё внимание, заботу, любовь.

Арман живо жестикулирует, рассказывая Алихану о занятии. Он не делает вид, что слушает, а… слушает по-настоящему. А потом вдруг ни с того ни с сего спрашивает:

— Алихан-ага, а когда вы снова к нам приедете?

Наши взгляды снова пересекаются, и я уже открываю рот, чтобы сказать, что дядя очень занят на работе, как он вдруг говорит:

— Я отвезу вас домой сегодня, — эти слова адресованы сыну, но потом он смотрит на меня и добавляет: — Суббота же, выходной. Хочу побыть с вами.

* * *

Август никак не хотел сдавать свои позиции. Солнце зависло над городом, выжигая асфальт, крыши домов и листву деревьев. По новостям показали, что в моём родном Шымкенте в тени плюс пятьдесят, а в Алматы все сорок. Кондиционеры работают почти без остановки, но стоит выйти во двор, как горячий ветер мгновенно стирает ощущение прохлады.

На часах уже четыре, а жара не спадает. Пока я готовлю на кухне ужин, Алихан устраивается с детьми в саду, в тени яблонь, и чинит машины, которые они сломали. В открытое окно я украдкой наблюдаю за тем, как сосредоточенно он подкручивает игрушку отвёрткой, а потом проверяет, хорошо ли держится пластик.

Возвращаюсь к работе. Сегодня решила сделать узбекское блюдо — домляму. Уже всё нарезала, осталось выложить в казан и оставить на плите томиться. Смех детей и голос Алихана идут фоном, но вскоре стихают, а через несколько минут Омар взрывается смехом.

Выглянув в окно, вижу, что мужчина переместил их на открытую лужайку, а сам идёт со стороны ворот и тянет за собой шланг, из которого льётся вода.

— А что вы делаете? — кричу я ему из кухни, прикрывая глаза ребром ладони — солнце заставляет щуриться.

— Сейчас устрою детям дождь, — буднично отвечает Алихан и даже не улыбается.

Он прижимает большим пальцем край насадки, и мощная струя взмывает высоко вверх. В воздухе она рассыпается тысячами серебристых капель.

— А-а-а! — визжит Омар и, смеясь во весь голос, бросается прямо под прохладный дождь.

Он носится по газону, то убегая от струи, то специально подставляя ей лицо, волосы и ладони. Смех мальчика разносится по всему двору. Арман смеётся, наблюдая за всем, сидя на траве.

Я подбегаю к плите, открываю крышку и понимаю, что пришло время уменьшить огонь и оставить казан в покое. Сделав всё это и накрыв крышку кухонным полотенцем, выбегаю босиком во двор. Трава приятно щекочет пятки.

— А мы тоже будем убегать! — подбежав к Арману, поднимаю его на руки.

Сын крепко обнимает меня за шею, а я кружу с ним по траве, нарочно подставляясь под брызги. Прохладная вода летит в лицо, волосы мгновенно намокают, платье тяжелеет, липнет к телу, а счастливый смех Армашки звучит так заразительно, что смеяться начинают уже все.

Останавливаемся перевести дух. Кладу сына на траву, и туда же ложится Омар. Капли долетают до них, и они громко хохочут и кричат:

— Ага! Ещё! Ещё!

Дядя слушает их, подходит ближе, и, как только я выпрямляюсь, в меня прилетает внушительная струя. Я ору на весь двор и отбегаю, промокшая до нитки.

Так весело мне не было очень и очень давно. Я вспоминаю, как девчонкой мы бегали так с подругой, чей брат поливал огород и окатил водой нас. Та беззаботная Асель осталась в далёком прошлом. Я давно разучилась быть просто счастливой, но почему-то именно эта короткая пробежка под струями напомнила мне, что я всё ещё жива.

Дети смеются надо мной, я же вытираю лицо ладонями, отвожу ими волосы назад и внезапно ловлю на себе взгляд Алихана. Он мажет им по мне от лица к платью, вызывая в моей душе незнакомую бурю.

Сначала я не понимаю, что не так, но потом опускаю глаза и вижу, что тонкая хлопковая ткань намокла насквозь, облепив тело. Светлый лифчик отчётливо проступил под платьем, и от этого к щекам мгновенно приливает краска.

Торопливо перехватываю мокрую ткань на груди, пытаясь хоть немного оттянуть её от тела, но становится только хуже. Платье упрямо липнет к коже, повторяя каждый изгиб. Сердце бешено колотится.

Вновь смотрю на Алихана. Его лицо остаётся почти таким же спокойным, но во взгляде появляется темнота. Он не позволяет себе ничего лишнего — ни слова, ни улыбки, ни даже шага в мою сторону. Просто смотрит.

Я первой отвожу взгляд. Хочется спрятаться, завернуться в полотенце, убежать в дом, лишь бы он не видел меня такой.

Алихан поднимает шланг выше, словно ничего не произошло, и снова направляет дождь на восторженно визжащих мальчишек.

— Ага! — Омар вскакивает и несётся к дяде. — Можно теперь я?

Алихан усмехается, но без колебаний протягивает ему шланг.

— Можно, только осторожно.

— Я осторожно!

Сын обеими руками хватается за шланг, прищуривается и вместо того, чтобы целиться в Армана или меня, резко разворачивается и обливает самого Алихана.

Он промокает насквозь за секунду. И в эту секунду во дворе воцаряется гробовая тишина.

И вдруг раздаётся звонкий смех Армана, победный крик Омара и тихая, но искренняя усмешка самого Алихана.

— Вот это предательство, — качая головой, говорит Алихан, проводя ладонью по мокрым волосам.

— Мне кажется, на сегодня уже хватит, — говорю я. — Сбегаю за полотенцами.

Возвращаюсь через пару минут со стопкой. Накидываю одно на Армана, другое на Омара и протягиваю третье Алихану.

— Спасибо.

Забирая его, он кладёт свои пальцы поверх моих. Совсем короткое, случайное касание, но по моей руке пробегает электрический разряд. Он пробирается внутрь и разбегается по всему телу. После слов Зарины я не хочу этого чувствовать, но так происходит против моей воли.

Алихан проводит полотенцем по лицу и волосам, а затем протягивает его Омару.

— Подержи-ка, балам.

Сын доволен, что дядя поручил ему что-то. Алихан стягивает через голову мокрую футболку и вытирает мокрое тело. И вот таким я тоже вижу его впервые. Широкие плечи, сильные руки, крепкий пресс. Капли воды стекают по его смуглой коже, и я отвожу взгляд, потому что не имею права видеть это. Не имею права замечать, как красив деверь.

Я не имею права чувствовать то болезненное, но сладкое тепло, что разливается внизу живота.

— Я пойду, — бесстрастно сообщаю ему, показывая на дом, — принесу одежду для детей. Они совсем мокрые.

Развернувшись, вновь бегу к дому. Первым делом забегаю к себе и надеваю сухое платье, а дальше иду в детскую и повторяю, как мантру:

— Не смотри на него. Не смей. Он не твой. Он никогда не будет твоим. Ты здесь — ради детей. Ради детей. Ради детей...

После ужина мы с Алиханом остаёмся на кухне одни. Дети перемещаются в зал смотреть мультфильмы. Он, как всегда, немногословен и почему-то не спешит уходить, хотя я думала, что он скоро уедет.

Я начинаю собирать со стола посуду, а он ловит мой взгляд и сообщает совершенно буднично:

— Я останусь сегодня на ночь.

Останавливаюсь и невольно хмурюсь от его слов.

— На ночь? — переспрашиваю, наивно полагая, что он передумает. — Зачем?

На его лице ни один мускул не дрогнул, как будто он ждал этот вопрос. Он поднимается из-за стола и достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Ты против?

Я смотрю на него и не нахожу слов. Мои пальцы сжимают гладкие, грязные тарелки. Если он собирается остаться ночевать, значит ли это, что он…

— Нет... — отвечаю вполголоса. — Я не против. Это ваш дом.