— Самоуверенно.

— Заслуженно.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Поднялся, расстегнул ремни и снял перевязь. Затем камзол. Следом полетела рубашка, темная от воды и крови.

Елеанна не подала виду, что у нее перехватило дыхание.

Плечи, грудь, живот — все знакомое, виденное не раз, и все равно каждый раз будто впервые. Мощная, бугристая мускулатура перекатывалась под темной кожей при каждом движении. На теле еще горели следы недавней драки: длинная царапина у ребер, свежий синяк под ключицей, рваный след на боку. И поверх этого — старые шрамы, бледные и темные, как карта чужой, беспощадной жизни.

— Сядь, — сказала Елеанна тише.

Каэлен посмотрел на нее сверху вниз с тем особенным выражением, когда хочется и подчиниться, и сделать наоборот.

— Это приказ? — спросил он с легкой насмешкой.

— Нет. Это здравый смысл. Удивительно, что приходится объяснять его тебе дважды за день.

— Сегодня ты особенно невыносима.

— А ты особенно медлителен.

Он сел. Уже не на табурет, а ближе, прямо перед ней. Елеанне пришлось чуть развернуться. Когда она коснулась ткани у раны, Каэлен напрягся, хотя и промолчал. Она осторожно отлепила присохшую материю и начала смывать темные разводы.

Он молчал. Она тоже.

Тишина в комнате менялась. Густела. Наливалась жаром. За окнами по-прежнему шуршал дождь, но теперь этот звук казался далеким и лишним. Остались только их дыхание, плеск воды и едва слышный шепот ткани, когда Елеанна тянулась за новой полосой бинта.

— Ты сегодня испугалась, — произнес Каэлен вдруг.

Она не сразу подняла глаза.

— Нет.

— Не лги.

Елеанна затянула повязку на его боку чуть сильнее, чем следовало. Он даже не поморщился.

— Я не испугалась, — повторила она. — Я разозлилась.

— Когда он схватил тебя, ты побледнела.

— А ты чуть не разнес половину Совета, потому что я велела тебе ждать. У каждого свои недостатки.

Каэлен тихо выдохнул. Не смех. Что-то ближе к нему.

— Это был не недостаток.

— Да? А что же?

Он поднял глаза.

— Это было желание убить его так, чтобы ты больше никогда не вспомнила, как он к тебе прикасался.

Елеанна замерла с бинтом в руке.

В такие моменты он делался опаснее, чем в бою. Потому что силу можно было просчитать. А вот эту его внезапную, обжигающую прямоту — никогда.

Она закончила повязку, но руку не убрала. Ладонь так и лежала у него на боку, поверх свежего бинта, чувствуя сквозь ткань ровное, звериное тепло. Каэлен тоже не двигался.

— Ты слишком многое на себя берешь, — сказала она наконец.

— А ты слишком редко позволяешь сделать хоть что-то за тебя.

— Я не просила меня спасать.

— Нет, — согласился он. — Просто в очередной раз сама встала перед человеком, который жаждал тебя убить.

Елеанна усмехнулась вяло.

— И все же я победила.

— Победила.

Он произнес это так, будто ни на миг не сомневался в исходе. И именно это задело сильнее всего.

Она потянулась к столу за чистой тканью для своего запястья, но Каэлен поймал ее руку.

— Хватит, — тихо сказал он. — Теперь я.

— Я прекрасно умею завязывать повязки.

— Я заметил. Особенно по тому, как упрямо ты пытаешься делать все сама.

Он поднялся и встал между ее колен. Так близко, что темный свет из чаш лег поперек его груди и плеч, выхватывая влажный блеск кожи, резкую линию ключиц и тонкую дорожку воды, стекавшую от шеи вниз по твердым мышцам живота.

Елеанна подняла голову.

— Ты решил отомстить мне заботой?

— Не обольщайся. Я просто не хочу, чтобы хозяйка дома истекла кровью у меня на глазах после того, как я весь вечер ради нее убивал.

— Очень трогательно.

— Терпимо.

Он взял ее руку, обмотал запястье чистой тканью и затянул узел. Потом, не отпуская, провел большим пальцем по внутренней стороне ладони, где кожа тоньше и пульс бьется у самой поверхности. Легкое, почти случайное движение. Но после него воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой.

Елеанна ощутила, как внутри медленно, лениво разворачивается знакомое напряжение. Не вспышкой. Глубоко, тягуче, почти раздражающе неторопливо. Усталость и боль отступили, едва она поняла, что Каэлен больше не смотрит на повязку.

Он смотрел на нее. Долго. Молча. С тем темным, голодным взглядом, от которого у обычных женщин подкашивались колени. Елеанна никогда не была обычной, но даже ей пришлось сделать медленный вдох.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ты смотришь так, будто собираешься спорить.

— Я думаю, — ответил он низким, хрипловатым голосом. — Что сегодня тебе не стоит больше командовать.

Елеанна прищурилась.

— Какая дерзость.

— Всего лишь забота, — парировал он.

Ее пальцы сами легли на его запястье. У этого движения не было логики, просто ей хотелось коснуться его снова — без приказов и без причины.

— И что же ты предлагаешь? — тихо спросила она.

Каэлен не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул к ее губам, ниже — к горлу, ключицам, к тому месту, где темная ткань платья разошлась, обнажив влажную от дождя кожу. Потом вернулся к глазам.

— Сними это, — произнес он наконец, и голос его стал ниже, с рычащим призвуком.

Елеанна опустила глаза на платье, потом снова посмотрела на него.

— Это приказ?

Он усмехнулся — медленно, хищно, обнажив чуть удлиненные клыки.

— Нет. Но ты все равно сделаешь по-своему.

Она потянулась к застежке у горла. Пальцы не дрожали. Ей нравилось, как твердеют мышцы на его животе при каждом тихом щелчке крючков. Нравилось, как он замер, превратившись в статую из раскаленного обсидиана, когда ткань соскользнула с плеч, обнажив ключицы и темный шелк сорочки, прилипшей к телу.

— Ты слишком одет, — сказала она хрипло.

Каэлен не медлил. Ремни, камзол, остатки рубашки полетели на пол. Он остался перед ней обнаженным по пояс, и Елеанна на миг забыла, как дышать.

Свет чаш тек по его телу жидким серебром, обрисовывая каждый мощный мускул. Широкие плечи, тяжелая грудь, рельефный живот — все это казалось высеченным из темного камня и одновременно живым, горячим. Багровые демонические руны пульсировали под кожей, словно раскаленные жилы, разбегаясь по предплечьям и уходя под пояс брюк. От него исходил тяжелый жар, запах железа, грозы и древней, пряной тьмы — запах, от которого сладко ныло внизу живота.

Она протянула руку и коснулась его груди. Кончики пальцев скользнули по твердым, как сталь, мышцам. Под ее прикосновением багровые руны вспыхнули ярче, а кожа Каэлена отозвалась — горячая, чуть шероховатая, словно бархат, натянутый на раскаленный металл.

Каэлен резко поймал ее запястье и притянул к себе. Елеанна вскрикнула, но звук утонул в его поцелуе — жестком, властном, голодном. Он целовал ее так, словно хотел выпить до дна, язык глубоко проникал в рот, а свободная рука уже сминала тонкий шелк сорочки, задирая подол к бедрам.

— Ты хотела знать, что я люблю, — прорычал он ей в губы, отстраняясь лишь на миг. — Я люблю, когда ты перестаешь командовать и начинаешь чувствовать.

Он опустил ее на кушетку, нависая сверху огромной тенью. Елеанна выгнулась ему навстречу, ощущая спиной прохладу шелка и тяжесть его тела. Его рот скользнул к ее шее, прокладывая дорожку из обжигающих поцелуев и острых укусов вниз, к груди. Ткань сорочки треснула под его пальцами, и он жадно втянул в рот ее сосок, заставив Елеанну громко застонать и вцепиться ногтями в его плечи.

Но ей было мало. Она хотела попробовать его самого.

Упершись ладонями в его грудь, она толкнула его на спину. Каэлен поддался с ленивой, опасной усмешкой, откинувшись на подушки и позволяя ей сесть сверху. Теперь он был в ее власти — на время.

Она медленно наклонилась и провела губами по его коже. Язык скользнул по соленой дорожке от ключицы вниз, слизывая остатки дождя и чужой крови. Его вкус был темным, терпким — металл, дым, древняя горечь и что-то первобытное, от чего по телу пробегали мурашки. Когда она коснулась языком багровой руны, по нервам прошла горячая, электризующая волна — не вибрация, а чистая демоническая сила, словно она лизнула саму суть ада.

— Продолжай, — глухо приказал он, положив тяжелую ладонь ей на затылок. Не принуждая, но направляя.

Она целовала и лизала каждый дюйм его торса, спускаясь все ниже. Язык скользил по напряженным кубикам живота, чувствуя, как они каменеют под ее прикосновениями. Когда она добралась до пояса, Каэлен одним резким движением сорвал с себя остатки одежды, перевернул ее на спину и вернул себе контроль.

Он вошел в нее одним мощным, глубоким толчком. Елеанна выгнулась дугой и закричала, впиваясь ногтями в его спину. Он заполнил ее полностью, до самого предела, и замер, давая привыкнуть к этому жгучему вторжению. Его глаза горели черным пламенем с багровыми искрами, а руны на плечах и груди пульсировали ярче, словно разгорались от ее жара.

Потом он начал двигаться — медленно, тяжело, с той нечеловеческой силой, от которой кушетка жалобно скрипела. Каждый толчок был глубоким и властным. Он брал ее так же естественно, как дышал, как убивал — без сомнений и без пощады.

Елеанна стонала, обхватив его бедра ногами, чувствуя, как внутри скручивается тугая, сладкая спираль.

В какой-то момент он наклонился и слизнул с ее скулы каплю запекшейся крови. Его язык прошелся по коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. Потом он посмотрел ей прямо в глаза.

— Твоя кровь, — прошептал он, и в голосе зазвучали нечеловеческие, низкие обертоны, словно говорила сама бездна. — Она поет для меня.

И в этот миг Елеанна почувствовала его демоническую суть по-настоящему.

Где-то в самой глубине его тела родилось темное, тяжелое тепло — древняя, голодная сила, которая перетекла в нее через место их соединения. Это было похоже на жидкий огонь и ночной шторм одновременно: жгучее, всепоглощающее, проникающее в каждую клетку. Руны на его коже вспыхнули ярче, и та же багровая энергия начала разливаться по ее венам, усиливая каждое ощущение до почти болезненной остроты.

— Каэлен… — выдохнула она, чувствуя, что тонет.

Он ускорил темп. Мощные, неумолимые толчки сотрясали ее тело. Демоническое тепло внутри нее нарастало, превращаясь в ослепительное, почти невыносимое давление. Мир сузился до жара его кожи, до его рычащего дыхания и черного пламени в глазах.

Елеанна закричала, содрогаясь в яростном, глубоком оргазме, который прошел сквозь нее, словно удар молнии из преисподней. В тот же миг Каэлен с низким, звериным рыком излился в нее, и она почувствовала, как его жар — густой, почти обжигающий — разливается внутри.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, но сразу притянул ее к себе, прижимая к горячему, мокрому от пота телу. Еще несколько минут в комнате было слышно только их прерывистое дыхание и тихое журчание звездной воды за ширмой. Между ними все еще потрескивала темная энергия, медленно угасающая.

Елеанна, совершенно обессиленная, положила голову ему на грудь, слушая мощные, гулкие удары его сердца. Его тяжелая рука легла ей на спину, пальцы лениво поглаживали влажную кожу вдоль позвоночника.

Она чувствовала себя опустошенной и одновременно наполненной до краев — тьмой, жаром и чем-то древним, чему еще не было имени.

И впервые за весь этот бесконечно долгий день ей было решительно все равно, что принесет завтра.

Утро большого заседания началось с дождя.

Над Эльдорией висело тяжелое небо цвета старого серебра, и мокрые крыши дворцового квартала блестели так, будто город с ночи натерли маслом. Ветер таскал по мраморным лестницам лепестки темных ирисов, фонари гасли медленно, а в длинных коридорах дома Имвер уже с рассвета шептались слуги, стараясь делать это как можно тише. Когда в доме ждут удара, люди всегда начинают говорить вполголоса, будто беду можно не разбудить, если не шуметь рядом с дверью.

Елеанна проснулась еще до того, как камеристка осмелилась постучать.

Она некоторое время лежала, глядя в потолок, и слушала, как по стеклу бьют капли. Сон был коротким и неглубоким. Последние несколько ночей вообще не располагали к покою: слишком много бумаг, слишком много тайных встреч, слишком много чужих имен, которые приходилось вытягивать на свет одно за другим, пока вся эта красивая, аккуратно построенная ложь Гардериуса Кронтона не начала трещать по швам.

На столике у кровати лежала раскрытая папка с копиями счетов, печатями и пометками, сделанными рукой человека, который уже не надеялся пережить эту неделю. Рядом стояла маленькая серебряная коробка с ритуальными иглами, снятыми ночью со складов Кронтона. Еще вчера они были уликой. Сегодня должны были стать приговором.

— Миледи? — послышался осторожный голос из-за двери.

— Входи.

Камеристка внесла поднос с горячей водой, темным чаем и тонкими ломтиками фруктов, засахаренных в цветочном сиропе. Она была белее собственного передника и явно боялась лишний раз поднять глаза. Слухи по дому ходили быстро. Достаточно быстро, чтобы все уже знали: сегодня в Совете либо падет Кронтон, либо дом Имвер начнут рвать на части открыто, без прежней вежливой маски.

— Платье уже готово, — сказала девушка, ставя поднос. — И мастер по застежкам ждет в гардеробной.

— Пусть ждет.

Она ушла так быстро, будто ее выставили. Елеанна села на постели, отпила чай и перевела взгляд на широкие окна. За ними чернел внутренний сад, мокрые дорожки блестели, белые ночные лилии в узком бассейне были еще закрыты, а над самой водой качались длинные стебли стеклянных цветов, которые раскрывались только к полудню. Их лепестки были прозрачными, с фиолетовым переливом на краях, и в каждой чашечке медленно пульсировала капля жидкого света. Эти цветы любила ее мать. Елеанна раньше считала их излишне сентиментальными. Сегодня они почему-то казались ей упрямыми.

В гардеробной уже ждали темный корсет, платье из плотного черного шелка с багряным подбоем и длинные серьги из вороненого золота с темно-красными камнями. На спинку кресла была брошена мантия дома Имвер, тяжелая, с расшитым серебром воротом. Одежда для казни. Или для победы. Разница часто заключалась только в том, кто успеет заговорить первым.