Елеанна Имвер терпеть не могла скуку.
Вовсе не потому, что нуждалась в вечных увеселениях, как судачили при дворе, и уж тем более не от пресыщенности властью, в которой ее обвиняли завистливые матроны. Скука таила в себе угрозу. Именно в те дни, когда жизнь текла слишком уж гладко, в старых родах пропадали люди, из небытия всплывали вековые долги, а улыбки за обеденным столом делались приторными, точно яд в меде. В Хантумаре беда почти никогда не ломилась в парадные ворота. Она кралась тихими коридорами, пряталась в росчерке пера на бумаге и набухала в чужой, непростительной самоуверенности.
Гардериус Кронтон сидел напротив в Совете Эльдории и улыбался с тем особым лоском, который выдает человека, уже знающего финал вечера.
Зеленый свет вмурованных в потолок кристаллов тонул в мраморе палаты, делая тени вязкими и глубокими. Меж колонн лениво змеились тонкие ручьи жидкого света, беззвучно опадая в резные чаши. Этот старый архитектурный трюк должен был внушать величие и покой, но Елеанну он лишь раздражал. Особенно теперь, когда весь Совет уже по третьему кругу смаковал нападение на ее караван в Шепчущих Пустошах, точно это было не разбойное дело пятидневной давности, а новый столичный праздник.
— Дом Имвер, безусловно, понес прискорбные убытки, — произнес Гардериус с ленивой, выверенной точностью, за которую его в равной мере уважали и люто ненавидели. — И все же, как и многих здесь, меня тревожит иное. Если разбойники сумели подобраться к людям леди Елеанны столь близко к торговому тракту, это кричит о том, что вопрос безопасности требует немедленного пересмотра.
Елеанна медленно, одним движением повернула к нему голову.
Безупречен. Как всегда. Темный камзол, серебряное шитье по воротнику, незамутненное спокойствие на лице человека, которому незачем повышать голос — он умеет ранить шепотом. Рядом с ним замерли двое младших советников, вытянувшись в струну и храня неестественное молчание. Хороший знак, если ценишь осторожность. Дурной — если способен расслышать, чьими именно голосами эти двое заговорят завтра.
— Вы так трогательно печетесь о моей безопасности, лорд Кронтон, — отозвалась Елеанна. — Мне почти неловко.
По столу прокатился легкий смешок. Совсем невесомый. Вежливый. Здесь смеялись ровно настолько, насколько позволял ранг шутившего.
Гардериус не обиделся. Он и не думал.
— Я пекусь о порядке, миледи. Ваш род слишком древен и слишком влиятелен, чтобы позволять себе даже тень слабости.
Елеанна опустила ладонь на резной подлокотник и улыбнулась краешком губ. Она владела этим искусством в совершенстве: улыбаться, заставляя мужчин тотчас болтать глупости глядя на нее восхищенными глазами, а женщин же, наоборот, недобро следить за каждым ее движением.
— Как удобно, что вы заметили это раньше меня.
— Я лишь озвучиваю мысли многих.
— В таком случае этим многим стоило бы научиться думать с куда большей осторожностью.
Кто-то из древних лордов сдавленно кашлянул. Верховный канцлер, которому давно уже не было дела до чужой ненависти, покуда исправно платятся налоги, устало прикрыл глаза и объявил перерыв. Зал тотчас наполнился шелестом дорогих тканей, сдержанным звоном украшений и торопливой поступью. Люди ожили разом, будто до этого лишь изображали самих себя.
Елеанна поднялась последней.
— Вы сегодня необычайно ослепительны, — негромко уронил Гардериус, почти поравнявшись с ней на выходе. — Должно быть, это от злости.
Она остановилась ровно настолько, чтобы он понял: каждое слово услышано и учтено.
— А вы, как обычно, чересчур довольны собой. Но это у вас врожденное.
Гардериус склонил голову в легком полупоклоне.
— Берегите себя на дорогах, леди Елеанна. В последнее время вокруг вас как-то уж слишком неспокойно.
Это уже не походило на светскую пикировку. Не угроза в чистом виде, нет. Для прямых угроз Гардериус был чересчур умен. Но намек вышел достаточно прозрачным, что Елеанне захотелось вогнать ему в горло нож для фруктов немедленно, прямо здесь, под этими проклятыми колоннами.
Елеанна ушла не обернувшись.
У крыльца ее ждал не паланкин, а закрытая карета из черного дерева с фамильным гербом на дверце. Рядом стоял Равель, старший управляющий, служивший еще ее матери и потому позволявший себе ровно ту степень вольности, за которую любого другого Елеанна выставила бы прочь без выходного пособия.
— Стоит мне увидеть ваше лицо, миледи, и я тотчас понимаю, что вечер не задался, — произнес он, пока лакей опускал подножку.
— Напротив. Вечер оказался познавательным. Я в очередной раз убедилась, что слушать Гардериуса Кронтона дольше четверти часа — верный способ захотеть кого-нибудь отравить.
Равель подал ей руку, помогая сесть.
— Надеюсь, не его самого. Слишком уж явный след.
— Какая жалость, право слово.
Дверца захлопнулась, карета качнулась на рессорах и мягко тронулась.
За окнами тянулся вечерний город. Над брусчаткой загорались фонари с живыми светлячками внутри, лавки запирали ставни, а из глубины старых садов волнами наплывал душный аромат ночных цветов: лунной магнолии, серебристого жасмина и черных ирисов, что раскрывались лишь после заката и пахли так пьяняще, что начинала кружиться голова. Хантумара была хороша ровно настолько, чтобы любой чужеземец решил, будто здесь легко и приятно жить. Елеанна родилась в этом городе и слишком хорошо знала истинную цену этой красоте.
— Капитан Арден настаивает на удвоении ночных караулов, — нарушил молчание Равель. — Он уверен, что нападение на караван — лишь первая ласточка.
— Арден во всем уверен, особенно когда речь заходит о жалованье для его молодцов.
— Он предан армии и вам.
— И слишком предсказуем.
Равель промолчал.
Это молчание означало, что он категорически не согласен, но спорить не станет. Елеанна откинулась на бархатную спинку и прикрыла глаза. Воспоминание о вспоротых ящиках, мертвых охранниках и пропавшем грузе встало перед глазами чересчур ярко. Нападавшие не тронули золото. Не польстились на шелк. Исчезли лишь две шкатулки с печатями дома Имвер и один запечатанный сургучом цилиндр с документами. Обычные грабители так не работают. Гардериус это знал. Она — тоже.
— Сворачивай к Кайлену, — велела она, не размыкая век.
Равель сперва решил, что ослышался.
— Миледи?
— Я сказала, сворачивай к Кайлену.
— Сейчас?
Елеанна повернула голову.
— Вас смущает поздний час или конкретный квартал?
— И то, и другое. Теневой рынок — не место для матроны вашего дома, явившейся туда без подготовки и свиты.
— А с подготовкой он разом станет респектабельнее?
Равель вздохнул с тем тяжелым, обреченным смирением, которое приходит лишь к людям, давно привыкшим к чужому несгибаемому упрямству.
— Вы уже все решили.
— Безусловно.
Карета сменила направление.
Чем ближе они подбирались к южным кварталам, тем стремительнее таяла благопристойность. Кованые балконы сменились нависающими деревянными мостками, стеклянные витрины — грубыми прилавками, а запах дорогих духов растворился в едком дыме благовоний, пряностей, жареного мяса и чего-то еще — сладкого, терпкого и, вне всяких сомнений, запрещенного. Кайлен был районом, который не терпел аккуратности, но любил богатство и власть. Он разрастался вширь, вгрызаясь в плоть города, точно пламя в сухую ветошь. Здесь можно было купить все, что угодно, если ты достаточно богат, осторожен или безумен.
Теневой рынок начинался не с ворот. А немного до них — с музыки.
Она плыла из самой глубины квартала — тягучая, низкая, с неприятным металлическим звоном, будто кто-то водил ногтем по ободу огромной бронзовой чаши. К ней примешивался гомон, крики зазывал, смех, грязная брань на трех наречиях, шипение жаровен и шелест шелковых навесов над прилавками. Когда карета замерла, Елеанна уже не сомневалась: она прибыла по адресу.
— Вы останетесь в экипаже, — распорядился Равель, выходя первым.
— Нет.
— Миледи...
— Равель, не вынуждайте меня напоминать, кто из нас отдает распоряжения.
Он сжал губы в тонкую линию, но дверцу открыл.
Елеанна ступила на мостовую и сразу ощутила, как к коже прилипли десятки взглядов — неприкрытых, любопытных, оценивающих. Ее узнали не все, но породу дорогой ткани, фамильные камни на шее и спокойную повадку человека, не боящегося ограбления, распознавали в любых трущобах.
Рынок жил своей беспорядочной, злой и очень громкой жизнью. Под навесами торговали ножами из метеоритного железа, флаконами с ядом, меняющим цвет крови, клетками с крылатыми змеями, черными зеркалами для вызова духов и целыми связками хищных цветов, завернутых во влажную ткань. На одном прилавке на серебряных подносах покоились стеклянные яблоки, внутри которых плавали живые огоньки. За соседним женщина с зеленоватой чешуей на висках предлагала сонный мак, лунные клубни и пучки синих болотных орхидей, чей запах вызывал острое желание либо разрыдаться, либо немедленно впиться в кого-нибудь поцелуем.
Елеанна шла неторопливо, будто прогуливалась по торговому саду, а не по месту, где человека могли разделать на органы, не оставив и следа. Равель держался слева. Поодаль, на расстоянии окрика, следовали двое молчаливых охранников из ее дома.
— Ищете товар или неприятности, госпожа? — низкий голос прозвучал почти над ухом.
Елеанна повернула голову.
У прилавка, заваленного амулетами и костяными иглами, стоял тощий мужчина с лицом, напоминавшим измятый пергамент. Пальцы его были унизаны кольцами, а улыбка выглядела так, словно он сроду ничего не делал бесплатно.
— Все зависит от качества, — ответила она.
Он хмыкнул.
— Тогда вам туда.
Мужчина мотнул головой в сторону арки, скрытой за полосами черного бисера. Оттуда доносился не торговый гомон, а глухой, утробный рев толпы.
— Не люблю сюрпризов, — холодно предупредила Елеанна.
— Это показ рабов, миледи. Никаких сюрпризов.
Она вошла первой.
Внутренний двор оказался перекрыт стеклянным куполом на ржавых балках. В центре темнела круглая арена из черного песка. Вокруг, на грубо сколоченных помостах, уже теснились зрители. В спертом воздухе висел жар, смешанный с запахом крови и раздавленных цветов. Над ареной покачивались фонари, внутри которых горело не пламя, а медленно распускались и сжимались огненные бутоны, меняя цвет с золотого на багровый.
На песке стояли двое.
Один — рослый ящер с бронзовыми наростами на плечах, вооруженный кривым копьем. Второй — мужчина в тяжелых обсидиановых оковах на запястьях.
Елеанна посмотрела на второго. И больше уже не отводила взгляда.
Она не жаловала дешевую мужскую красоту. Ее всегда притягивало то, что выглядело опасным даже в состоянии полного покоя. Этот мужчина был именно таким.
Высокий. Разворот плеч настолько широк, что, казалось, ему тесно в собственном теле. Руки, даже скованные цепями, не выглядели жалко — лишь подчеркивали тугую, перекатывающуюся под темной кожей мощь бугристых мышц. Кожа его отливала влажным обсидианом, и в неверном свете фонарей на ней проступали багровые линии — то ли шрамы, то ли древние боевые руны, въевшиеся в самую плоть. Черные волосы были небрежно стянуты на затылке выцветшей лентой. На голом торсе и предплечьях белели старые рубцы — не украшения, а молчаливое свидетельство того, что его убивали много раз, но ни разу не преуспели. Он стоял спокойно, слегка опустив голову, будто творящееся вокруг звериное представление его вовсе не касалось. Но это спокойствие было из тех, за которыми обычно следует стремительная и жестокая смерть.
— Кто это? — спросила Елеанна.
Ответил уже другой человек — плотный, хорошо одетый, с брошью в виде золотого жука и голосом, смазанным маслом. Хозяин заведения или тот, кто отчаянно хотел таковым казаться.
— Редчайший экземпляр, миледи. Демон из западных разломов. Боец. Следопыт. Палач, если понадобится. Не бежит, не ноет, не молит о пощаде.
— Но при этом в оковах. Стало быть, все же бежит.
Торговец расплылся в улыбке.
— Не бежит. Убивает.
Внизу ящер уже пошел по кругу, поигрывая копьем. Толпа взревела, принимая ставки. Елеанна не сводила глаз с мужчины в цепях.
Он не сделал ни единого лишнего движения, пока копье не рванулось вперед. А затем все случилось стремительно и страшно. Шаг в сторону. Хруст. Металл ушел в пустоту. Демон перехватил древко одной рукой, рванул на себя, вбил локоть в горло противнику и, не останавливаясь, впечатал ящера лицом в песок. Копье переломилось с сухим треском. Помосты зашлись в таком экстазе, будто ради одного этого удара все сюда и пришли.
Ящер попытался подняться.
Демон наступил ему на хребет и посмотрел вверх.
Прямо на Елеанну.
В этом взгляде не плескалось ни смирения, ни мольбы, ни того тупого вызова, который так любят изображать на арене. Он просто смотрел. Запоминал. Слишком спокойно для человека, закованного по рукам. Слишком внимательно для обычного товара.
— Как его имя? — спросила Елеанна.
— Каэлен, — отозвался торговец. — Не слишком разговорчив, зато невероятно полезен. Особенно тем, у кого есть враги.
— У меня есть вкус. А враги к нему, как правило, прилагаются.
Торговец рассмеялся громче необходимого.
— Значит, вы обратились точно по адресу.
Елеанна спустилась на нижний ярус.
Равель дернулся следом, но она остановила его коротким движением пальцев.
— Откройте проход, — велела она.
Торговец моргнул.
— Миледи, приближаться не стоит. Он обучен, но не приручен.
— Я не спрашивала вашего мнения.
Несколько человек обернулись. По толпе пробежал заинтересованный шепот. Что ж. Пусть смотрят.
Торговец поколебался, затем махнул двум подручным. Те спустились на песок и, с опаской косясь на демона, отомкнули внешнюю цепь. Оковы на запястьях остались.
Каэлен не шевельнулся.