– Не ожидай многого.

На лице Окта отразилось удивление, и он разразился тирадой:

– Будет круто, если придут красивые люди! С красивыми голосами! Обязательно здоровые, чтобы они могли кататься со мной на виндборде. Еще хотелось бы, чтобы они любили готовить! Тогда я бы просил приготовить их все, что захочу. Пит пообещал, что покажет мне их голограммы, интересно, как они выглядят…

Я уселся на кровати. Взгляд на Окта, полного надежд, порождал во мне тревожное предчувствие. Ведь чем сильнее ожидание, тем сильнее разочарование.

– Они могут быть с огромными животами и морщинами на лице. Могут ненавидеть не то что виндборд, но и вообще любую физическую активность. И кто сейчас готовит? Все питаются в кафе и ресторанах. К тому же не стоит доверять голограммам – многие умеют хорошо их обрабатывать.

– Ну какой же ты вредный!

Окт надулся. Я рассмеялся и лег, подложив руки под голову. Мне вдруг вспомнился мрачный и пустой взгляд Чхве в переговорной. Совсем не такой, как обычно, он никак не хотел выходить у меня из головы. Большинство женщин-воспитателей ухаживали за детьми в первом и втором центрах, еще часть работала в корпусе Д, где жили девочки. Конечный центр был сложным и тяжелым местом, именно здесь детям пытались найти родителей. Мне стало интересно, почему Чхве захотела работать именно здесь. А может, она выбрала наш центр, потому что, в отличие от других мест, мы имели самый низкий рейтинг? Возможно, она, подобно математику, испытывающему азарт от сложной задачи, или альпинисту, ускоряющемуся на трудном подъеме, просто любит преодолевать трудности?

В нашем обществе стремились не расширять семьи, а если и рожали, то не хотели заботиться о детях. Правительство поощряло людей усыновлять воспитанников центров ДН. Постепенно интерес к этому стал расти. Многие хотели себе маленьких детей лет пяти, когда они уже понимали, что от них требуется, и при этом вели себя мило. А вот к новорожденным относились как к обузе.

Правда, вскоре открылась обратная сторона медали. Все больше людей подавало заявку на прохождение собеседования в надежде получать пособия от государства. Такие люди нередко подвергали детей моральному и физическому насилию. Тогда правительство решило увеличить возраст детей, которых можно усыновить. Только юноши и девушки от тринадцати лет и старше принимали участие в тестировании, ведь они могли открыто сказать, если им что-то не нравится.

Разумеется, некоторые стали высказывать опасения: «Собственный ребенок, рожденный в мучениях, во время переходного возраста действует на нервы, кто же захочет брать чужих взрослых детей? К тому же если они не смогли покинуть центр раньше, то, возможно, у них есть какие-то проблемы? Или может, они сами не хотят найти родителей?»

Но они ошибались. Наоборот, после увеличения возраста усыновления стало больше тех, кто заинтересовался центрами ДН. Этому было две причины. Во-первых, время воспитания ребенка сократилось больше чем на десять лет. Во-вторых, государство поддерживало таких людей различными пособиями. Конечно, после усыновления требовалось еще пять лет ухаживать и заботиться о ребенке, пока он не достигнет совершеннолетия, и все время проходить проверки. Если вдруг выявлялось нарушение, то родителям приходилось выплачивать определенную сумму. После нормализации отношений между Южной и Северной Кореей и подписания мирного договора часть средств из расходов на военную промышленность была направлена на социальные выплаты для улучшения благосостояния населения и стабилизации рождаемости. Самым первым проектом, от которого зависело все, стало создание центров ДН.

Воспитанники могли проживать там вплоть до девятнадцати лет, а после возвращаться в общество и жить своими силами. Однако принимали их без особого энтузиазма. Проблема дискриминации таких детей была отнюдь не иллюзорной. Люди ставили себя выше, ощущали собственное превосходство – как они, воспитанные биологическими родителями, могли быть равны выходцам из центров? Как и к роботам-помощникам, похожим на людей, в обществе укрепилась неприязнь к таким детям. А все после того происшествия…

– А ты, – вдруг заговорил Окт, – не хочешь найти родителей?

Вместо ответа я принялся его разглядывать. Родители. В голове будто разыгрывалась сложная шахматная партия. Разумеется, если у меня появятся родители, все станет намного проще. Вместо серийного номера, как у машины, у меня появится обычное человеческое имя, как у детей во внешнем мире. Если я выйду отсюда, смогу отправиться куда угодно. Смогу учиться в обычной школе. И самое главное – у меня будет собственная комната.

– Не знаю. Такое чувство, будто я себя продаю.

Все казалось притворством. Так называемые родители виделись мне теми, кто из кожи вон лезет, только бы получить пособия и поддержку от государства за мой счет. Как вообще можно что-то почувствовать, увидев голограмму? Разве это не так же странно, как гавкающая кошка?

– А по-моему, можно просто притереться друг к другу, – пробормотал Окт, потирая висок.

Так он делал каждый раз, когда оказывался в затруднительной ситуации. Возможно, когда-нибудь будущие родители Окта тоже узнают об этой привычке. И не только о ней, но и о других увлечениях, характере, любимых блюдах. Если, конечно, как он и сказал, они идеально подойдут друг другу. Мне вдруг вспомнились слова Чхве: «Некоторые дети вынуждены жить и с такими родителями, которые заслуживают всего пятнадцать баллов».

Если бы я не вырос в центре и был обычным ребенком из внешнего мира, то у меня не было бы возможности выбирать. Я мог бы родиться у родителей, которые тянули на пятнадцать баллов, или вообще у тех, кто едва заслуживал пяти. А вдруг Окт ошибается и просто притереться друг к другу невозможно?

– Мне кажется, выбор родителей чем-то похож на заключение брака…

Брака? Я недоуменно посмотрел на Окта.

– Разве не похоже? Совершенно незнакомые люди заключают договор и живут в одном доме. Они притираются друг к другу… Конечно, вначале часто ссорятся, но со временем привыкают. Ну, или расстаются. Мне кажется, отношения родителей и детей в целом похожи на это.

Когда Окт делился сокровенными мыслями, то становился похожим на взрослого. Есть ли что-то общее между усыновлением и заключением брака?

– Мне кажется, ничего общего.

Во взгляде Окта читался вопрос. Я закрыл глаза и сжал губы. В голове словно зашумело от внезапно возникшей мысли…

…Он убил двенадцать человек. Это случилось несколько лет назад, и теперь многие стали забывать об этом. Мне было тринадцать, я только перешел в конечный центр и случайно увидел репортаж с его допросом, который поверг видевших это в ужас. Трансляция велась по всей стране. Лицо преступника даже не было скрыто. Он рассказал, что ненавидел своих биологических родителей, отказавшихся от него, и уже давно продумал все убийства. Преступник признался также в своем намерении продолжать, если бы не был пойман. Его слова быстро разлетелись по всем медиа и всколыхнули общество. Преступник был воспитанником центра ДН. Эта страшная история родила множество нелепых слухов и в итоге подожгла фитиль, который привел к колоссальному взрыву.

Чтобы решить проблему, правительство приняло закон, по которому из паспорта удалялось упоминание о проживании в центре ДН. Как только ребенка усыновляли, из документов волшебным образом исчезала информация о центре. С тех пор стали считать, что для воспитанника будет лучше найти родителей и жить вместе с ними. Главной целью центров ДН стал поиск подходящих мам и пап, их знакомство с воспитанниками и создание семей втайне от других. Разумеется, не каждый мог стать родителем. Будущие приемные отец и мать должны были пройти различные проверки документов, проводились медицинские обследования и психологические тесты. Финальным пунктом становилось «Тестирование Опекунов на Надежность», или сокращенно ТОН. Когда дети в центре говорили друг другу: «Я иду на ТОН», – это значило, что они примут участие в тестировании будущих родителей. Неизвестно, кто первый придумал это сокращение, оно вдруг возникло само по себе. Возможно, воспитанники центров ДН хотели «затонировать» информацию о том, где они родились. Или же хотели, чтобы их будущее обрело более яркие «тона». И самой главной возможностью раскрасить свою жизнь было тестирование будущих родителей. Правда, все могло заиграть как яркими, так и темными красками.

Как только увеличилось количество семей с детьми из центров, проблемы стали исчезать одна за другой. Выходцы из ДН стали тихо и спокойно вливаться в общество, резко сократился уровень дискриминации по отношению к ним.

Пока будущие родители не прошли ТОН до конца, государство обязывало центры охранять личные данные каждого ребенка и следило за соблюдением этого приказа. Чтобы детям были доступны разные активности, в каждом центре создали школу. Но все равно до девятнадцати лет воспитанники практически не покидали территорию, за исключением двух ежегодных выездов.

– Между нами и приемными родителями не будет одной важной вещи…

Я посмотрел на этого наивного мальчишку. Мне не стоило продолжать, но раз уж начал, придется сказать, как бы жестоко это ни звучало. Тем более это ради его же блага.

– Любви.

Взгляд Окта изменился после моих слов. Слишком слабый, лишь одно слово выбило его из колеи… Но ему нужно это знать. Ведь как говорят? Лучше горькая правда, чем сладкая ложь…

– А у наших родителей, у тех, кто дал нам жизнь, была любовь?

На этот раз из колеи выбили меня.

– Когда мы катались на виндборде, я кое-что спросил у Юна 203.

Я внимательно слушал.

– Почему именно в июне в центры ДН поступает больше всего детей? Решил, что он может знать.

– И?

Окт понуро опустил голову. Я бы и сам мог рассказать. Он спросил это у Юна не потому, что хотел поиздеваться над приятелем. Нет, это было не в его характере, Окту и правда было интересно.

В августе у всех бывают длинные отпускные. Многие сбегают от изнуряющей повседневности в горы или на море, на острова или за границу. Там среди прекрасных пейзажей люди пьянели от свободы. А потом… На следующий год в июне рождались дети. Вот почему в центрах было так много Юнов и Юн.

– Знаешь, что он мне ответил?

Я промолчал.

– Сказал, что во втором центре, откуда он перешел, было много Октов.

Ну конечно, Рождество. Внутри что-то заныло, когда я увидел натянутую улыбку Окта. Зачем было пытаться об этом узнать? Нас ведь все равно выбросили.

– Если я встречу хороших родителей, то буду все для них делать – поздравлять с Днем отца и матери, дарить подарки и цветы на годовщину их свадьбы и дни рождения.

Я не ответил.

– Мне кажется, любовь может появиться и со временем.

Окт оказался еще большим романтиком, чем я думал, и намного более зрелым и мудрым. Что ж, придется признать поражение. Погладив мальчишку по голове, я улыбнулся:

– Ты обязательно встретишь хороших родителей.

Мне действительно хотелось, чтобы он попал к добрым людям. Окт очень светлый и добрый. От одного взгляда на него хотелось улыбаться.

– Знаешь… – протянул Окт.

– Что?

– Чхве как-то сказала, что во время ТОНа не нужно показывать свои истинные чувства. Но мне кажется, я буду волноваться.

Она была права. Выбор родителей – наша привилегия. Неважно, насколько старше были претенденты, – мы не должны были их бояться или думать об их чувствах. Если что-то не нравилось, мы имели право сказать четкое «нет». Можно даже было назвать это нашей обязанностью.

Те, кто не прошел ТОН, подписывали договор о неразглашении информации. Мне не были известны детали, но, судя по тому, что вокруг центров не возникало шумихи, видимо, существовала система компенсаций.

– Интересно, что это будут за люди? – задумчиво пробормотал Окт.

– Если их голограммы тебе не понравятся, сразу гово…

– Ты и правда такой противный!

Окт обиженно надул щеки. Конечно, он капризничал, но, наблюдая за его поведением, я почувствовал тревогу. Окт напоминал меня самого в четырнадцать лет… В голове вновь возникла фраза: «Чем сильнее ожидание, тем сильнее разочарование».

– Сила трения – это сила, возникающая при соприкосновении двух тел и препятствующая их относительному движению. Ян, чем ты занят? Почему не нажимаешь на экран?

Я медленно перевел взгляд от окна на учителя физики.

– Почему вы не назвали мой номер?

Мой равнодушный ответ заставил его нахмуриться.

– Кроме тебя, здесь больше нет других Янов. Мне обязательно называть еще и номер?

– Для меня 301 ощущается как имя.

Учитель отмахнулся, показывая, что на этом разговор окончен. Когда я нажал «Закон трения», то на экране появился красный прямоугольник. Урок проходил скучно, и я принялся рассматривать одноклассников. В центрах ДН семнадцатилетние были самыми старшими в параллели. Большинство подростков завершали ТОН и покидали центр в пятнадцатилетнем возрасте. Были и те, кого усыновляли в шестнадцать, так что семнадцатилетних в центре было всего пара человек. Я посмотрел на Ноя. Точнее, на Ноя 208.

Отправить усыновленных детей обратно в центр довольно трудно. Мало было вернуть все деньги, полученные от правительства, так еще и приходилось платить штраф. Ноя забрали в пятнадцать, а через полгода он вернулся по собственной воле.

– Они заставляли меня быть праведным христианином. Молитву перед каждой едой еще стерпеть можно. Ходить каждые выходные на службу и, сидя на первом ряду, стойко слушать проповедь и не засыпать от скуки не так уж сложно. Но зачем заставлять заниматься волонтерством, когда я совсем этого не хочу? Ладно бы помогать приятным соседям – но нет, это были совершенно незнакомые люди! Это единственное, что было выше моих сил. Такая работа не для меня. Мы несколько раз ссорились, а потом в какой-то момент мне все надоело и я решил вернуться в центр. За исключением волонтерства, все было нормально… Но меня обманули, во время собеседования сказали, что не стоит обращать внимания на то, что они верующие.

Ной был не единственным, кто вернулся. Многие без раздумий возвращались в центр, стоило только почувствовать малейшее притеснение, дискомфорт или пренебрежение со стороны родителей, которых они выбрали сами. Среди семнадцатилетних кто-то уже был усыновлен и вернулся, а кто-то решил отказаться от усыновления перед самым отъездом в семью. В прошлом году один шестнадцатилетний парень три раза менял родителей. Похоже, с последними отношения все-таки наладились, так как в центре его больше не видели.

Интересно, если бы дети во внешнем мире узнали, что мы вправе поменять родителей, которые нам не нравятся, и можем сами выбирать, с кем жить, то как бы они отреагировали?

Раздался сигнал, оповещающий об окончании урока. После заключительных слов учителя ребята один за другим стали потягиваться. Сохранив на экране материалы сегодняшнего урока, я встал с места. Монитор автоматически скрылся в столешнице. Мы продолжали пользоваться устаревшими моделями, потому что наш центр не блистал результатами по усыновлению. Видимо, для государства мы были как кость в горле.

– Ян, ты пойдешь в комнату виртуальной реальности? – спросил Ной.

Сегодня был понедельник, так что ею можно было пользоваться.

– Конечно.

Ной устало зевнул.

– Знаешь, что самое классное во внешнем мире? Можно когда угодно посещать комнаты виртуальной реальности. Совсем не как здесь. Если меня усыновят, я соглашусь, чтобы ходить туда хоть каждый день.

В центре, в отличие от внешнего мира, было всего несколько комнат виртуальной реальности. Войти туда могли лишь старшие воспитанники, да и то только в определенные дни. Выбор игр тоже был ограничен – никакой жестокости и разврата. Во внешнем мире насчитывались тысячи игр, которые мы даже в глаза не видели.

Ной вдруг рассмеялся.

– Сначала я старался избегать новых родителей, – пояснил он в ответ на мой немой вопрос. – Условия проживания сильно отличались от здешних. Было непривычно без длинных коридоров. Маленький робот-помощник, которого я раньше видел только в рекламе, носился туда-сюда, и меня окружал незнакомый запах жилого дома. Из окон не было видно привычную голограмму леса, вместо нее вдалеке возвышались горы.

Я никогда не жил с семьей, но понимал, что имеет в виду Ной.

– Но знаешь, что было самым забавным?

Я не ответил.

– Дети, которые жили с настоящими родителями, чувствовали себя точно так же.

Я снова вопросительно взглянул на него. Ной горько усмехнулся:

– Когда я ходил в обычную школу, они рассказывали, что тоже стараются избегать родителей. – Ной ненадолго задумался и затем продолжил: – Потому что они раздражают.

– Раздражают? – переспросил я.

Он кивнул.

– Когда я услышал от них эту фразу, то разозлился.

– Почему?

Ной, смотревший куда-то вдаль, перевел взгляд на меня.

– Эти дети не понимают, насколько счастливы. Как вообще можно сказать, что родители тебя раздражают? Они ведь подарили жизнь, а потом воспитывали и заботились. Ужасные дети… Но у меня возникла и другая мысль.

Я молчал.

– А что, если сами родители достают детей? Злятся на них, отчитывают. У всего должна быть причина…

Я думал, что его голова была забита лишь играми, а оказалось, он тоже любил размышлять. Ной был прав, у всего в этом мире была причина и следствие. Например, прежде чем злиться на обидчика, следует понять, что заставило его поступить именно так. Правда, многие об этом даже не вспоминали.

– Вижу, во внешнем мире вы обрели просветление, учитель.

В ответ на поддразнивание Ной лишь ухмыльнулся, будто так оно и было.

– Тогда, учитель, попробуй использовать эти знания на практике. Например, перед тем как выйти из себя, подумай о последствиях, – продолжил я.

– Мой гнев и есть следствие. А причина – я просто родился с таким вспыльчивым характером.

Как умело он оправдал свою вспыльчивость! Ной всегда все выворачивал в свою пользу. Это одновременно было его достоинством и недостатком…

После уроков ребята направились к комнате виртуальной реальности № 3355. Я неспешно шагал вслед за ними. Перед дверью в комнату сенсор сканировал лица и сетчатку глаза. Перед игрой необходимо было вставить в глаза специальные линзы. Отовсюду слышался смех – ребята с радостными лицами предвкушали побег из скучной реальности в мир фантазии.

– Хочешь, подключимся вместе? – спросил Ной, зайдя внутрь.

– Нет, сегодня хочу поиграть один.

Он никак не отреагировал и скрылся в отдельном помещении. Я открыл ближайшую дверь. Все внутри было зеленым – настоящее пространство виртуальной реальности.

– Ян 301, – начал я, запуская систему. – Заблокировать внешний доступ.

В комнате загорелся свет, металлический голос произнес: «Ян 301, доступ разрешен». Я заблокировал любое внешнее вмешательство, и теперь это пространство стало полностью моим. Всегда раздражало, если кто-то из ребят пытался влезть в мою игру и отвлечь. Через несколько мгновений заиграла привычная музыка, и перед глазами простерся зеленый лес. Игра началась с того момента, где я остановился в прошлый раз. Поразмыслив, не хочу ли сыграть во что-нибудь другое, я решил продолжить.

– Гладиус.

Сверху хлынул поток света, и я превратился в средневекового рыцаря. В руке ощущалась тяжесть голографического меча. С каждым шагом лес становился гуще. Казалось, что я иду не по недвижимому полу, а по беговой дорожке. Стоило остановиться, и поверхность под ногами замирала – сенсоры в комнате улавливали мельчайшее движение.

Над головой пролетел огромный птеродактиль. Вдали показался замок, окутанный туманом. Смогу ли я сегодня его завоевать? Боюсь, меча и тонких доспехов будет недостаточно… Чтобы улучшить амуницию, нужно убить еще больше врагов и заработать золотые монеты, но, в отличие от других, я редко бился насмерть. Побеждал нескольких врагов и маленького дракона и заканчивал играть. Пусть это был вымышленный мир, но и здесь предел физической активности бывал достигнут после нескольких битв.

Я крепко сжал меч, заметно нервничая. Скоро из-за деревьев должна вылететь стрела, предвещая появление врага. Едва я успел об этом подумать, как около уха послышался знакомый свист. Этот момент наступал каждый раз, но все равно сердце, как обычно, ухнуло куда-то вниз. Хотя именно ради реальности происходящего я и играл в такие игры.

– Ты кто такой?

Передо мной наконец-то появился тот, кто выпустил стрелу. Судя по кресту на груди, это был один из защитников замка, причем высокого ранга.

– Чей будешь?

Я лишь пожал плечами. Будучи бродячим рыцарем, я не имел никакой принадлежности к месту. Людям всегда было важно узнать происхождение. Когда они покупали продукты, им важно было выяснить, где и кем они были произведены. Но если человек не знает, откуда появился, разве это так страшно? Ведь я – это просто я. Конечно, должны быть родители, которые произвели меня на свет. Но они не занимались моим воспитанием, и мы незнакомы. Но я знаю себя, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя полноценным.

И это намного важнее, чем знание о том, кто твои родители. Почему люди с презрением смотрят на выходцев из центров ДН? Неужели информация о том, кто твои родители, и возможность находиться с ними рассматривается как привилегия? И если они так дорожат друг другом, то почему ругаются день и ночь?

– Ничей!

Я крепче сжал меч и бросился в атаку.

Играть за средневекового рыцаря было утомительно. Приходилось постоянно быть в движении, поэтому после окончания игры я был обессилен. Правда, ощущал себя куда лучше, чем прежде, все же такие игры хорошо помогали снимать стресс. Но в следующий раз выберу игру про снайпера, там и двигаться особо не надо.

Приняв душ, я вернулся в комнату. Окт, смотревший что-то на экране, отражавшемся на стене, повернулся ко мне.

– Тебе пришло сообщение от Пита на смарт-часы. Вроде просят прийти в главный корпус.

– От какого именно Пита?

– Директора центра.

Окт снова уставился на экран. Меня могли вызвать в главный корпус в такой час только по одной причине. Если бы дело было в плохом поведении на уроке, то мне бы просто прислали предупреждение. Я промокнул влажные волосы полотенцем и открыл дверь.

– Можешь перевести освещение в ночной режим? Пожалуйста… – попросил Окт.

– Ты и сам можешь это сделать с помощью пульта.

– Он на столе, мне далеко тянуться. Ну и противный ты…

Я устало плелся по коридору, спрятав руки в карманы. Пройдя мимо группы ребят, невольно услышал их разговор.

– Помнишь, мы в прошлый раз смотрели фильм? Там у главного героя было такое классное имя! А ты какое бы себе хотел?

– Я уже так долго Юл 408, что называть себя другим именем как-то странно…

– Да что хорошего в этом имени?

Горький смех исчез в конце коридора. Я неспешно спустился на первый этаж и шагнул на траволатор. Воспитанникам центра были привычны дисциплина и контроль, и все действия, которые можно было выполнить в одиночку, мы делали сами. Вставали вместе с сигналом о подъеме, ели строго в отведенное для этого время, прилежно учились и следили за здоровьем. Многочисленные правила – например, то, что нужно выстраиваться в линию и ждать своей очереди, или то, что комнатой виртуальной реальности можно пользоваться только в определенные дни, сковывали нас, словно голографическая броня. Не думаю, что такой порядок был плох. Возможно, именно в нас, дисциплинированных детях из центров ДН, и нуждалось общество. А если бы я жил в обычной семье? Там тоже были бы определенные правила, так называемые семейные традиции. Конечно, в некоторых семьях чувствуешь себя более свободным, чем здесь, но есть и такие, где тебя притесняют. Например, такие родители, которых, как сказала Чхве, можно оценить всего на пятнадцать баллов. Если так посмотреть, обычная семья – центр ДН в миниатюре. Как и воспитанники центров, привыкшие к правилам и контролю, дети в обычных семьях тоже подчиняются определенному распорядку и правилам, словно хамелеоны, меняющие цвет в зависимости от окружающей среды.

Траволатор остановился. Открыв дверь главного корпуса, я направился к кабинету.

– Проходи.

Пак, видимо, заметил мое приближение через систему слежения на входной двери. Я слегка поклонился. На лице директора появился намек на улыбку.

– Окт 505 тоже скоро будет участвовать в тестировании.

Не думаю, что Пак пригласил меня только затем, чтобы поделиться этой информацией.

– Нужно найти ему хороших родителей. Вы и сами знаете, он ведь…

– Наша задача – найти всем вам хороших родителей.

Это было очень похоже на Пака. Он имеет в виду, что мне не стоит высказывать свое мнение?

– И только так вы сможете поднять рейтинг центра.

Хотя я прекрасно знал, что Пак делал это все не ради рейтинга. Я слышал, что в других центрах каждый ребенок участвовал в двух-трех тестированиях за день. Ведь чем быстрее кто-нибудь найдет семью, тем выше поднимется рейтинг центра. По сравнению с этим наши ребята не так часто проходили ТОН. Разумеется, благодаря директору, который не хотел отдавать детей кому попало.

– Будешь чай? – предложил Пак.

Я покачал головой, и его рука, тянущаяся к кнопке вызова робота, замерла. Он бросил на меня внимательный взгляд. Его нельзя было вывести из себя резкой реакцией. Пак всегда давал время, чтобы воспитанник успокоился. Должно быть, чай, который он предлагал, помог бы мне с этим… Да, не надо было так резко с ним говорить.

– Простите, – пробормотал я.

– Ты все правильно сказал.

В ответ на мою неловкую улыбку Пак принялся постукивать пальцами по столу.

– Раз уж мы заговорили об этом, чувствую, что должен быть откровенен. Как ты и сказал, важен рейтинг, а у нашего центра он самый низкий по стране. Из головного центра поступило распоряжение: снизить порог оценивания будущих родителей. Конечно, это не значит, что мы должны принимать кого попало, но…

Пак побледнел. Он нажал кнопку, и на столе возник размытый столб света, который затем превратился в отчетливую голограмму. Передо мной возникла молодая супружеская пара. И женщина, и мужчина выглядели чуть старше тридцати.

– Не знаю даже. Если честно, никогда не думала, что люблю детей. У меня есть личные причины, почему я хочу участвовать во всем этом. Но разве это так важно, особенно если ребенок зрелый и может спокойно высказать свои мысли? Если возникнут проблемы, то мы всегда сможем их решить посредством диалога, разве нет? Хотя… Что делать, если возникнет более серьезный конфликт? Как думаешь, дорогой?

Мужчина почесал голову, видимо, испытывая неловкость.

– Мне нравится идея разговора. Но не в приказном тоне, а в доверительном, на равных. Если бы мой отец хоть раз о таком задумался, то…

– Дорогой, сейчас речь не о тебе.

Женщина бросила на мужа быстрый взгляд и снова посмотрела перед собой. Казалось, что для них обоих эта ситуация была в новинку и они не знали, как себя вести.

– Если мы подходим, – она указала рукой вверх, – то мы бы хотели попробовать это тестирование.

– Но, дорогая, разве у нас нет другого варианта?

– Хватит уже об этом.

Голограмма исчезла с громким треском. Я продолжал изумленно смотреть на стол. Интересно, именно так чувствовали себя жители Африки, когда впервые увидели снег? И вообще, что это было? В замешательстве я перевел взгляд на Пака, который продолжал постукивать пальцами по столу.

– Прости, – произнес он.

– Это… – Я не мог подобрать слов. – Хотите сказать, что эти люди будут проходить ТОН?

Пак сжал кулаки. Видимо, он действительно испытывал вину. А скорее всего, еще и пытался подавить гнев – если взглянуть на то, насколько ярко он сейчас выражал эмоции.

– Другие дети могут испытать сильное потрясение, если я направлю их к таким претендентам. Но и ты тоже, конечно…

– Я готов. Запускайте процедуру отбора.

Пак пораженно уставился на меня своими темно-карими глазами и произнес:

– Но я должен тебе сказать…

– Не стоит. Я делаю это не ради вас.

Он растерялся, не зная, что сказать.

– Эти люди мне на самом деле понравились.

Мне захотелось с ними встретиться. Я улыбнулся – правду говорить легко и приятно. Пак разглядывал меня со сложным выражением лица. Что ж, его удивление было понятным. Я никогда не реагировал так положительно.

– Из всех претендентов эти понравились мне больше всего.

Пак покачал головой, показывая, что ничего не понял.

– У тебя в голове слишком много мыслей.

Вроде комплимент, а вроде и нет. Хорошо, что хоть не сказал, что много бесполезных мыслей. Хотя иногда даже бесполезные идеи могут изменить мир.

– Я хочу, чтобы ты жил в мире без притеснений.

– Но ведь в обществе так любят навешивать ярлыки.

Лицо Пака потемнело – сразу видно, человек без чувства юмора. Кажется, он забыл, что мне семнадцать и, как любой подросток, люблю язвить.

– Тебе следует быть более внимательным к своей жизни.

Я знал, на что он намекает. Но точно так же, как я знал лишь одну сторону воспитателей, так и они знали лишь одну мою сторону.

– Я внимательнее всех отношусь к своей жизни. Именно поэтому я так и не покинул центр по достижении семнадцати лет.

Пак промолчал. Мой взгляд зацепился за голубые ниточки вен на тыльной стороне его ладони. Сложно поверить, что внутри такого холодного на эмоции человека течет теплая кровь. Интересно, а какими были родители Пака? В какой семье он вырос? Насколько строгими были его отец и мать, если он стал таким принципиальным и закрытым человеком?

«Что лучше: жить с родителями, которые заслуживают всего пятнадцать баллов, или жить с клеймом центра ДН?» Я вдруг вспомнил слова Чхве и рассмеялся.

– На самом деле у меня все не так плохо.

На лице Пака отразился немой вопрос.

– По крайней мере, у меня есть право выбирать родителей.

Директор вновь ничего не сказал.

– А в мире есть дети, которые лишены такой возможности.

Я встал, отодвинув стул назад.

– Пожалуйста, запустите процедуру отбора как можно скорее.

Я поклонился и направился к двери.

– Я был одним из таких детей, – вдруг произнес Пак.

Я резко обернулся. Сегодня в каждой его черточке – бледном лице, остром подбородке, широком носе и плотно сжатых губах – чувствовалась отстраненность. Внутри глубоких темно-карих глаз светилось горькое одиночество. Пак был похож на одинокий остров, спрятанный в объятиях густого тумана на бескрайних просторах моря. Словно окруженный вуалью, он всегда скрывал свои истинные чувства.

– Что вы имеете в ви… – замямлил я.

– Как только станет известна дата тестирования, я сообщу.

Пак не дал мне закончить. В его взгляде читалась растерянность, будто он сказал лишнее. Он снова спрятался за вуалью тумана. Директор хорошо меня знал – как и я его. Он был не из тех, кто ответит на любой вопрос. Возможно, это и к лучшему, что он сменил тему.

– Отдохните от работы. Выглядите уставшим.

– Не переживай, я прекрасно знаю свои возможности.

– Нет, не знаете. Просто делаете вид.

Он ничего не ответил.

– А то будет как в прошлый раз, когда вы упали в обморок и вас несли на носилках.

Директор был трудоголиком. Ему приходилось проверять на подлинность все документы претендентов, отправленные из головного центра: удостоверения личности, справки с места работы, выписки из медицинской карты, информацию о родственниках и даже информацию об увлечениях. Если с документами было все в порядке, Пак начинал искать подходящего ребенка, после этого собирал совещание со всеми воспитателями. Но в конечном итоге именно он изучал голограммы претендентов и решал, показывать ли их ребенку.

И на этом его обязанности не заканчивались. Директор также следил за безопасностью и здоровьем детей в центре. А вот за своим следить не успевал. Ходил туда-сюда суровый, худющий и высоченный. Если дело так пойдет, то уже в следующем году я смогу выиграть у него в армрестлинге. А может, и сейчас смогу. Он упал в обморок, когда изучал пищевые привычки детей с недостаточным весом. Это сильно нас испугало, но в то же время позабавило из-за ироничности происходящего.

– Один человек сказал мне, что здоровье – это не то, в чем можно быть абсолютно уверенным.

– И кто это был? – спросил директор.

– Чхве.

– Она, конечно, права. Но в первую очередь она беспокоится о вас.

Я покачал головой, показывая, что не согласен:

– Чхве беспокоится…

Пак внимательно уставился на меня своими темно-карими глазами.

– Обо всех в этом центре, – продолжил я. – О нас, детях, о воспитателях и о вас, директор.

Я широко улыбнулся.