Бальтасар дэ Мачадо.

В понедельник дождь так и не кончился.

Бальтасар дэ Мачадо принимал в своем кабинете. Патио сегодня не годилось, навес намок и провис, по плитам двора шуршала вода, и этот шорох просачивался в комнату даже сквозь закрытые рамы. Слуга с утра перенёс кофейник, зажёг лампу над столом и вышел, оставив хозяина наедине с утренней почтой.

Финансист пришел ровно к десяти.

Служил он дому третий десяток лет, и за эти годы усвоил единственное правило: цифры хозяину приносят без прикрас. Сочувствие здесь не ценили никогда. Сегодня он положил на край стола тонкую папку и не сел, пока ему не указали на кресло.

— На побережье появился покупатель, — начал он без предисловий. — Скупает гостиничные активы.

— Кто?

— Неизвестно. Работает через посредников, условия закрытые, продавцы безличнены до регистрации сделки. По побережью прошло уже три таких предложения.

Бальтасар налил себе кофе и какое-то время смотрел на чашку, не притрагиваясь.

Он догадывался кто это может быть. Люди, которых выставляют за дверь, обычно возвращаются с адвокатами и криком, и в таком виде они не опасны. Тайрон дэ Фуэго был птицей другого полета, поблагодарил за прием, и вот теперь на побережье кто-то тихо покупает долги.

— Это плохо, дон Бальтасар, — продолжил финансист, приняв молчание за разрешение. — Хуже, чем выглядит.

— Объясни, чем именно.

Финансист раскрыл папку, но в бумаги не смотрел, они ему и не требовались.

— Расширение сети мы финансировали кредитными и чужими деньгами. Инвесторы вошли под залог недвижимости: гостиницы, земля на побережье, строящиеся корпуса. Обеспечение хорошее, ставки нам дали приличные, и на бумаге всё было отлично. Но инвестор вкладывал не ради того, чтобы через два года получить назад ключи от отеля. Он вкладывал ради дохода. А доход зависит от потока, и поток просел.

— Насколько?

— К выходным загрузка не дотянула до половины. Летний сезон на Сапфировом побережье заканчится совсем скоро, и все отели там ослабнут, это нормально, туда на это и рассчитывали. Беда в том, что мы недобираем уже сейчас, в высокий сезон, а по плану именно эти недели должны были покрыть зиму.

Бальтасар кивнул ему продолжать.

— Номера покрывают персонал и коммунальные счета. Деньги приносят рестораны, банкетные залы и всё остальное, что постоялец покупает после того, как уже заплатил за кровать. Когда отель полон, эти доп услуги приносят прибыль, о которой необходимо докладывать инвесторам. Пустой отель же только увеличивает разрыв в доходах и расходах. Повара и официанты получают то же жалованье, только столы стоят пустыми. Прибыль складывалась из загрузки, дон Бальтасар. Загрузки нет, значит нет и прибыли, а расходы остались.

— После сезона?

— После сезона будет хуже, — финансист не стал смягчать. — Инвесторы получат осенние отчёты и увидят, что доходности нет и до весны не будет. Им останется одно решение из двух. Забрать залог по договору или взыскать через суд.

Финансист выдержал паузу, давая хозяину время переварить сказанное.

— И вот мой совет, — он сложил папку. — Отдавайте. Гостиницами, а не деньгами. Убыточное здание стоит дороже, чем приносит, держать его нет никакого смысла. Часть инвесторов уже идёт этим путём, они забирают обеспечение и выходят. Если дом готов пойти навстречу, условия выхода можно сделать приличными и сохранить лицо.

— Мы можем перекредитоваться. Под страховую.

— Можем, — согласился финансист без всякого воодушевления. — Заложить еще раз недвижимость, взять деньги под залог новых активов, заткнуть ими дыру. Год назад я бы сам это предложил. Сегодня нет. Новый кредит не вернёт туристов, он только передвинет проблему на полгода и заберёт в неё то, что пока цело. Долг на долг, дон Бальтасар.

Он ответил не сразу.

Бальтасар пережил три кризиса и один банковский обвал, и всякий раз дом выходил из этого с прибылью. Но в те годы он держал только страховую. Она была прозрачным делом: сборы, выплаты, резервы, и всякий песо лежал на своём месте. Гостиницы принесла женитьба сына.

Тогда, семь лет назад, дом стоял на пике. Арано отдал дочь, а вместе с ней сеть, и Гильермо получил в руки десятки выкупленных объектов, каждый из которых банк принимал в залог с восторгом. Мальчик взялся строить с размахом, и каждую весну на побережье закладывали новый корпус. Газеты писали о династии, которая пришла на побережье всерьёз, и Бальтасар не возражал, потому что цифры шли вверх, а наследник должен уметь расширяться. Проектов накопилось столько, что списком их никто целиком не видел. Пирамида росла, пока хватало потока, и никому не пришло в голову спросить, чем именно будут возвращать, если поток вдруг иссякнет.

Теперь вопрос задали, и ответа на него не нашлось. Отельное направление сидело в кредитах с головой.

— Ещё одно, — финансист поднялся, но папку оставил на столе. — Вы спросили, чем это плохо. Я скажу прямо. Вас душат, и душат грамотно, потому что каждая петля выглядит как рыночная случайность. Мой опыт говорит, что с ними надо договариваются. Лучше пойти мириться к тем, кто держит верёвку, чем изобретать велосипед на шести колёсах.

Бальтасар посмотрел на него долгим взглядом, и финансист выдержал его. Другого бы уволили за подобную прямоту, но этот человек говорил правду в кабинете ещё тогда, когда правда была приятной, и увольнять его сейчас означало согласится с его словами.

— Иди, — отпустил его хозяин. — Папку оставь.

Оставшись один, Бальтасар не стал перечитывать цифры.

Второй вариант, о котором финансист умолчал, требовал внимания. Инвестор, получивший вместо денег пустой отель, вовсе не обязан этот отель забирать. Отель нужно содержать, а потом продавать, и продавать зимой на побережье означает выстрелить себе в колено. Гораздо проще уступить свой долг. Целиком, с обеспечением, третьему лицу, которое готово заплатить деньгами и разбираться с должником самостоятельно.

И пока такая уступка оформляется, должника уведомляют по факту. Имя покупателя закрыто до регистрации. Об этом и шла речь с финансистом. Покупатель на побережье брал не только здания, он брал долги, и делал это так, чтобы в кабинете дэ Мачадо об этом узнали последними.

Кто-то собирал его сеть по частям, и в этом кто-то Бальтасар не сомневался.

Газеты продолжали своё. Юристы Гильермо гасили статьи исками, проверки уезжали ни с чем, и тон публикаций заметно поредел. Но на смену санитарным ужасам пришли статьи другого содержания. Про страховую империю Мачадо, настолько недалекую, что не сумела просчитать собственные риски, и теперь её активы уходят с молотка. На такое иск не подашь. Всё написанное было правдой.

Он открыл папку и нашёл сводку по сделкам. Финансист приложил её на всякий случай, без комментариев, в конце, три строки о переходе прав. Первые две шли на посредников, безликие названия из тех, что регистрируют за полдня. Но в третьей строке стояло имя. Один из двух комплексов на Сапфировом побережье, первый, что открылся к сезону, переходил по уступке долга к Тайрону дэ Фуэго.

Бальтасар положил лист на стол и выровнял по краям.

Значит, уже не догадка. Тайрон вышел из тени настолько, чтобы его увидели, и сделал это намеренно. Это была не покупка, а визитная карточка. Тем же способом, каким сам Бальтасар не так давно закрывал разговор в патио: без единого грубого слова, чтобы собеседник всё понял и ушёл.

Дальше следовало подумать.

Можно было упереться, заложить здоровое ради больного и дотянуть до весны в надежде, что туристы вернутся. Но проценты капают вне зависимости от настроений публики. Даже если завтра все проверки закончатся, а комиссии извинятся, разрыв между обещанной инвесторам прибылью и настоящей уже не закрыть. Он накоплен, он в отчётах, и он растёт. Всякое сопротивление сейчас лишь удлиняет счёт, который в конце всё равно предъявят.

Оставался второй путь, и Бальтасар давно знал, каков он, просто это сильно ударяло посамолюбию великого и могучего корпората.

Надо идти к Тайрону.

Дом дэ Мачадо никогда не извинялся. Он выписывал полисы и решал, кому платить, а кто заслуживает прощения. Не на оборот. Бальтасар ощутил под рёбрами глухое, непривычное чувство, распознал его и отложил в сторону, поскольку гордость в его возрасте была роскошью, и оплачивать её предстояло чужими деньгами. Тайрон дал понять, что готов разговаривать. Иначе он не ставил бы своё имя в бумагу.

Бальтасар протянул руку к телефону.

* * *

Гильермо приехал через час, слегка промокший и злой.

Дождь он ненавидел с детства, и в кабинет вошел, уже готовый к разговору о загрузке, инвесторах и остальном, что отец вычитал в утренней сводке. Отчитываться о цифрах он умел. Сел напротив, вытянул ноги, и мокрая ткань брюк неприятно облепила икры.

— Слушаю.

Бальтасар молча развернул к нему сводку по сделкам и подвинул через стол.

Гильермо взял лист и пробежался глазами, и Бальтасар увидел, как у сына дёрнулась щека.

— Мразь, — процедил Гильермо. — Он давно к ней подбирался. Ещё когда сюда к тебе приезжал.

— Не важно, когда. Важно, что он в бумагах. — Бальтасар забрал лист обратно. — Ты поедешь к нему.

— Зачем?

— Что значит зачем? Извиниться.

Гильермо сначала даже не понял, о чем говорит отец.

— Извиниться, — повторил он. — Перед дэ Фуэго. За что? За то, что он украл у меня сына и прячет его в своём доме? За то, что его щенок держит у себя мать моего сына и стреляет по моим людям? Отец, ты в своём уме?

— Не повышай голос в этом кабинете.

Он произнёс это тихо, и Гильермо замолчал. Спорить с отцом в полный голос не осмеливался никто в доме, и сын не был исключением.

— Ты поедешь, — Бальтасар говорил без нажима, тоном, каким диктуют условия при переговорах. — Признаешь, что перегнул. Что дом дэ Мачадо ценит добрые отношения со старыми семьями. Что готов обсуждать опеку через суд, как это делается у людей. Слова подберёшь сам, ты умеешь красиво говорить, когда хочешь.

— Я не пойду кланяться ему.

— Тогда через полгода кланяться будет некому. — Бальтасар положил ладонь на папку. — Гостиницы в кредитах. Инвесторы выходят. Побережье скупает человек, чьё имя ты только что прочитал. Еще и кто-то выкупает долги. Если ты не понимаешь, что это значит, спроси у своего финансиста, он объяснит.

— Мы перекредитуемся под страховую.

— Нет, — отрезал отец. — Страховую я в твой курорт не засуну. Это единственное, что у дома останется, когда твоё побережье закончится. А оно закончится, Гильермо. Не потому, что ты плохо строил. Потому что ты полез к людям, к которым не стоит лезть.

Гильермо смотрел на отца, и в его взгляде впервые появилось нечто, чего Бальтасар не видел у сына с тех пор, как тот вырос. Понимание того, что защиты в этом кабинете больше нет.

— Ты сам его выставил. Помнишь? Ты уткнулся в газету и отправил его к машине.

— Помню. — Бальтасар не отвел глаз. — И это было ошибкой. Я стар и могу себе позволить её признать. Ты молод и можешь позволить себе её исправить. Поезжай, сейчас же.

— А если он не примет?

— Примет. Иначе мы бы не увидели его имени в документах.

Гильермо поднялся из кресла.

— Про мальчика молчи, — продолжил отец. — Об остальном поговорим потом, когда дом снова будет стоять на своих деньгах.

Сын вышел, не попрощавшись. Через минуту внизу хлопнула входная дверь, взревел мотор, и шум колёс во дворе стих за воротами.

Бальтасар налил остывший кофе и выпил его, не заметив вкуса.

* * *

Гильермо вернулся к обеду, и Бальтасар понял всё ещё до того, как сын открыл рот.

Сын распахнул дверь и остановился посреди комнаты, не снимая плаща.

— Он меня принял. Выслушал, не перебивая. Я сделал всё, как ты велел. — Гильермо стянул перчатки и швырнул их на кресло. — Он дослушал, кивнул и ответил, что извинения сыновей его не интересуют. Из этого дома выставил его не я. Поэтому и приехать должен не я. Дословно: пусть дон Бальтасар приедет сам. Даже, мол, накроем ужин.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, с удовольствием, которого не сумел скрыть:

— Видел Еву. Сидела у них в гостиной, как у себя дома. Я ей дал понять, чтобы не зазнавалась. Гостит она там на птичьих правах, — он потер ладонь и улыбнулся.

Бальтасар прикрыл глаза. Приехать мириться и с порога задеть женщину, которую этот дом взял под защиту, мог только его сын. Отчитывать было поздно, и оставалось надеяться, что Тайрон и другие этого не видели.

Часы пробили час дня.

Сорок лет к нему приезжали. Банкиры, министры. Ждали у ворот, пили его кофе и уезжали с тем, что он согласился им дать. Бальтасар дэ Мачадо ни разу за эти сорок лет не извинялся. Но когда-то этот первый раз должен был настать.

Оскорбление было тонкое. Тайрон повторил его собственный приём, и Бальтасар, при всём желании, не мог не оценить работу.

— Ему нужен спектакль, — Гильермо ходил вдоль книжных полок. — Если ты не поедешь, то мы найдем другой выход, банки не закончились, есть люди на севере…

— Сядь.

Бальтасар подошёл к буфету, плеснул в стакан бренди и выпил половину одним глотком. Обожгло горло и грудь, и жар на короткое время перебил всё остальное.

Другой выход существовал только в голове сына. Люди на севере дадут под тридцать процентов и заберут страховую через год. Банки уже сдвинули график и ждут, кто первым выйдет из побережья. Каждый день поисков только создавал новые долги.

Оставался стыд, и Бальтасар взвесил его. Стыд продлится один день. Окружение пообсуждает неделю, газеты дадут заметку и переключатся на выборы. Если он не поедет, то потеряет побережье к весне, следом страховую, а вместе с ними имя, и вот этого не забудет никто. Столетие на верхушке против одного утра в чужом саду. Считать здесь было нечего.

Гордость он оставит в доме.

— Я поеду сегодня, — произнес он тоном, каким объявлял решения совету.

— Он тебя нарочно унизит.

— Знаю. Он имеет право. Всё, что он сделает со мной за этот вечер, обойдется дешевле, чем то, что он может прододжить делать.

— Я поеду с тобой.

— Нет. Он звал меня. — Бальтасар взглянул на сына почти мягко. — И плащ сними. Ты дома.

Гильермо снял плащ, повесил его на спинку кресла и вышел, не хлопнув дверью. Впервые за этот день.

Бальтасар придвинул к себе лист бумаги и начал писать то, что скажет, вычёркивая лишние слова, в котором сквозило хоть немного жалости к себе.

* * *

Выходные ушли на то, чтобы лицо перестало отзываться на каждую попытку улыбнуться.

В понедельник Мария окинула меня взглядом, ничего не спросила и лишь поставила на стол кофе.

Первый ролик вышел в восемь утра.

Тридцать секунд, ни одного слова объяснений. Белла с Матео собрали его на выходных, и я утвердил монтаж. Пустая комната, экран Вифона, на экране медленно собирается человек: черты лица, волосы, одежда, всё подбирается на глазах у зрителя, пока из ничего не выходит кто-то, похожий на тебя, только лучше. Затем человек оборачивается и делает шаг в сторону от экрана. Финальная надпись с логотипом Виды и одной датой, ближайшая суббота.

Слово «игра» в ролике я запретил произносить, и правильно сделал.

К десяти утра лента Виды напоминала растревоженный улей. Комментарии шли сплошным потоком, и большинство сводилось к одному вопросу, заданному на разные лады: что же это такое? Все писали, что дэ Фуэго опять что-то задумал и лучше просто подождать субботы. Кто-то на полном серьезе спрашивал, не ищет ли Вида таким образом актёров.

Догадок хватало, и ни одна не попала.

Матео влетел в кабинет ближе к полудню, зажав под мышкой папку. Волосы стояли дыбом, глаза горели.

— Босс, вы видели? — Он выложил бумаги на стол веером. — Полмиллиона просмотров! За четыре часа! Комментариев столько, что модераторы взвыли, а репосты! Это что-то! Белла в отделе сидит красная, все ходят её поздравлять.

Я взял верхний лист. Цифры и правда радовали.

— Что пишут?

— Гадают. — Матео сиял.

— Прекрасно. Пусть спорят до среды. В среду выйдет второй ролик на целевую аудиторию.

Матео кивнул, как ученик, постигающий древнюю мудрость, хотя постигал он всего лишь азы маркетинга, отработанные на Земле задолго до его рождения. Впрочем, для этого мира азы были откровением.

— Скажи Белле, что ролик отличный. Второй ролик жду завтра утром на согласование. Пусть не полирует до среды. Понял?

— Понял, босс! — Он сгрёб распечатки и умчался.

Я посидел с минуту, глядя на дверь, потом поднялся. Цифры цифрами, а мне хотелось услышать людей.

Кофейня на углу через дорогу от фабрики появилась месяц назад. Хозяин быстро сообразил, что три сотни человек в здании напротив пьют кофе в промышленных масштабах, и теперь очередь к стойке в обеденное время тянулась почти до двери.

Я встал в конец и с удовольствием вдохнул. Пахло свежемолотым зерном и корицей, за стойкой шипела молочная пена, а от стены к стене плыл ровный гул голосов, в котором можно было раствориться. Меня здесь знали в лицо, но солнечные очки, кепки на глаза и капюшон делали свое дело.

Столик слева занимали двое студентов. Вифоны лежали между чашками, и разговор шёл, разумеется, о ролике.

— Тебе говорю, это новое приложение.

— Тогда зачем он в комнату шагает? Ты по телефону в комнату шагаешь?

— Художественный приём.

— Приём. — Второй хмыкнул. — Вот когда ты в Виде видел художественные приёмы? Там всё по делу. Это редактор, ты сам себя нарисуешь и будешь ставить на аватар.

— За тридцать секунд из ничего? Не смеши.

У окна, пожилой сеньор в очках читал газету и вполголоса ворчал жене, что вся страна сошла с ума из-за тридцати секунд, а жена отвечала, что сама уже посмотрела, и ей понравилось.

Очередь дошла до меня, я взял двойной эспрессо и устроился за единственным свободным столиком у колонны.

Кофе оказался хорош. Горький, с плотной пенкой, но все же, пока не хватало мастерства Евы. Я успел сделать глоток, когда в кармане завибрировал Вифон.

На экране горело имя отца. Обычно он не звонил без причины.

— Слушаю.

— Ты сидишь?

— Сижу. В кофейне.

— Тогда допивай и слушай. — Голос его был ровный, но за этим я расслышал нечто, чего давно не слышал от отца. Предвкушение. — Час назад ко мне приезжал Гильермо дэ Мачадо, извиняться.

Я осторожно опустил чашку на блюдце.

— Ты принял извинения?

— Нет. Отправил обратно. Извиняться передо мной должен его отец. Так я ему и передал. — В трубке звякнуло стекло. — Только что звонил Бальтасар. Сегодня приезжает.

Гул кофейни моментально сделался далёким.

— Это интересно, — произнес я, и сам услышал в своём голосе недоверие. — И что ты ответишь?

— Виктор. Я знаю, когда они торгуются, а когда сдаются, — отец тоже услышал в моем голосе сомнение, — Бальтасар сдаётся. У него нет вариантов. Ты и сам все это прекрасно знаешь. Никакой поддержки. А рисковать страховой, единственным, что у него осталось, он не станет ни при каких обстоятельствах.

Я промолчал, и он принял мое молчание за согласие.

— Ужин в семь. И приведи себя в порядок. Элеонора видела фотографии из бара.

— Какие фотографии?

— Карла показала. — По голосу я понял, что отец улыбается. — Матери понравилась шляпа.

Он повесил трубку, не прощаясь.

* * *

Бальтасар дэ Мачадо.

Ворота дома дэ Фуэго открылись сразу, и Бальтасар отметил это с раздражением пополам с благодарностью.

Ждать его не заставили. Охранник взял под козырёк, створки разъехались, и машина прошла к крыльцу, не задержавшись. Тайрон отказал себе в удовольствии, какого Бальтасар на его месте не упустил бы, и от этого делалось только хуже: с человеком, который мстит, можно торговаться, с человеком, который выше мести, торговаться нечем.

Дворецкий провёл его через холл. В доме пахло свежими цветами, из глубины дома доносился негромкий звон посуды, накрывали к ужину. Хозяин ждал в кабинете.

Тайрон стоял у окна, спиной к двери, и обернулся не сразу.

— Бальтасар.

— Тайрон.

Кресла гостю не предложили. Бальтасар остановился посреди ковра, и ощутил, как под рёбрами снова шевельнулось утреннее чувство.

— Давай заканчивать этот цирк, — выговорил он. — Я был не прав.

Слова вышли наружу так, как выходит из горла кость. Он произнёс их вслух и удивился, что после этого ничего не случилось: дом стоял, свет горел, хозяин по-прежнему смотрел на него через кабинет спокойными глазами.

— Продолжай, — негромко предложил Тайрон.

— Я выставил тебя из дома, когда следовало выслушать. Я позволил сыну решать вопросы так, как их не решают. Я готов остановиться. Суд по опеке без давления, мировая по отелям. Слово дома, что мы больше не будем вмешиваться в ваши дела. Взамен прошу одного: перестань скупать долги.

Тайрон слушал, не перебивая, и его лицо не выдавало ничего. Потом он отошёл от окна, сел за стол и сцепил пальцы.

— Я тебя услышал, Бальтасар. Со своей стороны я готов закрыть эту историю уже сегодня.

Бальтасар выдохнул, и в этот момент хозяин поднял ладонь.

— Но не один. Дом в Корсе принадлежал моему сыну. Женщина, которую вы требуете вернуть, работает под его крышей. Я обещал ему, что ни одно решение по дэ Мачадо не будет принято без него, и обещание свое сдержу. — Тайрон нажал кнопку на столе. — Виктор ждёт в библиотеке. Пусть выслушает тебя сам.

* * *

Бальтасар дэ Мачадо стоял в центре отцовского кабинета. Высокий, сухой, в темном костюме, возраст был ему к лицу. Выцветшие глаза, о которых рассказывал отец, повернулись ко мне и задержались. Он изучал меня, а я его.

— Сеньор дэ Фуэго. — Он слегка наклонил голову. — Ваш отец считает, что я должен повторить перед вами то, что уже произнес. Извольте. Я был не прав, мой дом перешел границу, и я приехал это признать.

Второй раз давался ему куда тяжелее. Голос не дрогнул, но правая рука, лежавшая вдоль тела, сжалась в кулак и разжалась. Человек, не привыкший просить прощения, делал это впервые. Его эмоции можно понять.

— Дон Бальтасар, не вы взорвали мой дом.

Он ждал продолжения, и я продолжил.

— Ваш сын взорвал дом, в котором жили мои люди. Ваш сын прислал ко мне человека с бомбой. Ваш сын шантажировал женщину, которая у меня работает. Вы за него отвечаете, это правда, и извинения главы дома я принимаю с уважением. Но передо мной пусть извиняется тот, кто отдавал приказы. Не вы, а он.

В кабинете повисла тишина, и стало слышно, как за окном в саду журчит фонтан.

Бальтасар не пошевелился и смотрел на меня долго, дольше, чем требовала вежливость, а в его глазах я прочитал не злость, а нечто вроде удивления. Старик приехал сюда к Тайрону дэ Фуэго, к равному, и был готов к его условиям. К условиям мальчишки он готов не был. Я выдержал его взгляд. Это было не сложно.

— Гильермо уже приезжал сегодня.

— К отцу. Не ко мне.

Отец за столом молчал. Спорить со мной он не собирался. Более того, по едва заметному движению его брови я понял, что ход ему понравился.

Бальтасар медленно опустил руку в карман пиджака и достал телефон. Кнопочный, старого образца, из тех, что в Виде уже успели окрестить кирпичами. Набрал номер, приложил трубку к уху и не отвернулся, разговаривал при нас.

— Приезжай. Сейчас. — Пауза на том конце длилась не дольше двух секунд. — Я не спрашиваю. Извиняться будешь перед младшим дэ Фуэго. Да. У тебя полчаса.

Он убрал телефон и снова наклонил голову.

— Мой сын будет через полчаса.

— Тогда ужин, — Тайрон поднялся. — Стол накрыт. Не пропадать же ему.

* * *

Ужин больше походил на поминки человека, которого никто за столом не любил.

Длинный стол в столовой накрыли на шестерых. Мать сидела во главе, и за весь вечер попросила передать соль. Отец и Бальтасар расположились друг напротив друга и ели молча, каждый в своём ритме, и звон приборов о фарфор был единственным звуком, доносившимся с их половины стола. Я сидел по правую руку от отца. Ева по левую руку от матери.

Ей идти к столу явно не хотелось. Элеонора уговорила, я это видел по тому, как Ева садилась: спиной к дверям, чуть боком. Она не поднимала глаз от тарелки и отвечала на редкие вопросы матери односложно.

Бальтасар не смотрел в её сторону. Для него она была пустым местом. Хоть и подарила внука.

Я ел и наблюдал. Ева обычно говорила за столом больше всех, вставляла колкости, смеялась, и заткнуть её можно было только едой. Сегодня она молчала. Раз или два она подняла руку, коснулась левой щеки и тут же убрала ладонь под стол, поймав мой удивленный взгляд. Лампа над столом освещала её лицо только с одной стороны.

С ней творилось что-то неладное, и оттого, что я не понимал, что именно, раздражение только росло.

Десерт распорядились не подавать. Отец поднялся первым, Бальтасар за ним, и они вернулись в кабинет. Мать на кухню. Мы с Евой остались в столовой вдвоём.

— Идём, — я показал на дверь в гостиную. — Расскажешь, почему ты сидела с таким лицом, будто я тебе жалованье урезал.

Она поднялась не сразу, потом всё же пошла впереди меня.

В гостиной горели только два торшера, и я нарочно встал так, чтобы свет падал на неё слева. Ева отступила и повернула голову, и я взял её за подбородок, мягко, но так, чтобы она не смогла отвернуться.

Под пудрой на скуле проступало красное пятно. Макияж был профессиональным, явно чтобы скрыть от меня след. Четыре полосы, идущие от виска к уголку рта, и на скуле пятно, где пальцы легли плотнее.

— Кто?

— Никто, — она попыталась высвободиться. — Дверцей шкафа. Виктор, отпусти.

Я отпустил её.

— Гильермо приезжал в обед, — наконец произнесла она.

— Что он сказал?

— Чтобы я не зазнавалась. — Голос у неё сел, и она откашлялась. — Что я здесь на птичьих правах. А потом добавил, что я разучилась смотреть в пол, и напомнил, как это делается. Всё, Виктор. Ничего нового.

Произнесла она это так спокойно, что у меня заныли зубы.

В этом доме, в доме дэ Фуэго, посреди дня, при спящем наверху ребёнке. Приехал извиняться и по дорогеъ ударил женщину, потому что она сидела в гостиной без разрешения. Гильермо не удержался, а потом поехал домой.

— Отцу говорила?

— Нет. И ты не скажешь. — Она впервые за вечер посмотрела мне в глаза. — Они там мирятся. Страховая, суд по опеке. Если ты сейчас расскажешь, всё развалится. Не надо, Виктор.

Я хотел ответить, но не успел.

В холле хлопнула входная дверь, дворецкий произнёс имя, и по каменным плитам застучали шаги.

Плечи у Евы опустились, подбородок ушел вниз, и вся она сделалась как будто меньше, как ребенок, когда в комнату входит пьяный отец.

Гильермо дэ Мачадо прошел через холл мимо распахнутых дверей гостиной, не повернув головы. Высокий, ухоженный, в пальто с поднятым воротником, он шёл к кабинету, как на неприятную процедуру, которую надо перетерпеть и забыть. Нас он не заметил.

Я проводил его глазами до двери кабинета и отправился следом.

Отец уже сидел за столом, Бальтасар в кресле для гостей, с прямой спиной и руками на подлокотниках, Гильермо посреди ковра, там же, где полчаса назад стоял его отец. Пальто он оставил в холле, и теперь на нём был серый костюм, и от него тянуло холодным дорогим парфюмом.

Я сел в свободное кресло у стены, чуть в стороне.

— Сеньор дэ Фуэго, — Гильермо повернулся ко мне и наклонил голову. — Отец передал мне ваши слова, и они справедливы. Я готов их принять.

Дальше он говорил минуты три, и делал это хорошо.

Признал, что применил к деловому спору методы, недостойные старой фамилии. Назвал взрыв в Корсе трагической ошибкой людей, которым он поставил задачу слишком размыто и не проследил за исполнением. Выразил сожаление о пострадавших, поинтересовался здоровьем моих сотрудников и предложил дому дэ Мачадо взять на себя восстановление виллы. Про Еву произнёс отдельно: вопрос опеки над сыном будет решен в суде, как между приличными людьми, и он обязуется не предпринимать никаких шагов вне правового поля.

Всё это было построено и отрепетировано так, что не вызывало возражений, и любой юрист гордился бы такой работой. Даже отец кивнул пару раз.

Слова меня занимали мало, я смотрел в глаза Гильермо дэ Мачадо. Всё это время они были направлены в точку чуть выше моего плеча, туда, где на стене висел портрет деда. Руки его лежали свободно, дыхание не сбивалось, тон оставался ровным, как у диктора, читающего сводку. Гильермо только делал вид, что просил прощения. В его голове это до сих пор была неоправданно высокая цена.

К сожалению, его слова уже для меня ничего не значили.

— Благодарю, — ответил я, когда он закончил. — Услышал.

Гильермо принял это за согласие и отступил к креслу отца.

— Мы признаем, — Бальтасар говорил медленно, — что в этой истории было принято несколько неправильных решений. С нашей стороны. Признаем и не оправдываемся. Но, Тайрон, Виктор, давайте эту историю как-то завершать. Продолжать её бессмысленно. Никто от этого не выиграет.

Он произнёс последнюю фразу и сам в неё не поверил. Я это заметил по взгляду, который он бросил на отца, коротко, снизу вверх. Бальтасар знал, кто выигрывает. Он получал отчеты и читал газеты. Фраза о том, что не выиграет никто, была фальшивой.

Отец сложил руки на столе.

— Мы оба вас выслушали.

— Тогда закрываем этот вопрос? — Бальтасар подался вперёд. — Здесь и сейчас.

— Да, я полагаю, что…

Кресло подо мной снова скрипнуло, когда я откинулся на спинку.

— Нет.

Отец замолчал на полуслове. Бальтасар повернул голову ко мне, потом к Тайрону, и на его лице впервые за вечер проступило нечто живое, а не отрепетированное. Гильермо переступил с ноги на ногу.

— В чём вопрос? — Старик прищурился. — Почему нет?

— А зачем? — Я говорил спокойно, давно отработанным голосом. — Зачем нам заканчивать? Мы ведем в счете. Вы приехали, потому что вам плохо, и нам не нужно ничего делать, чтобы вам стало ещё хуже. Достаточно ничего не подписывать.

— Молодой человек. — Голос у Бальтасара упал. — Если дом дэ Мачадо пойдёт на принцип, вы это тоже почувствуете. У нас есть люди, есть связи, есть история. Откусить от семьи дэ Фуэго кусочек мы сумеем, и он будет чувствительным.

— Так откусывайте. — Я пожал плечами. — Кто вам мешает? Вы могли это сделать и раньше, но не сделали. Значит, нечем кусать. Вы приехали, дон Бальтасар, с извинениями, а это беззубая тактика. Вы всерьез думали, что бомба под виллой, шантаж и пощёчины сойдут вам с рук за один ужин? О, нет-нет-нет, не сойдут.

Гильермо дернулся, но отец удержал его движением пальцев.

— Мы заберем гостиничный бизнес, — продолжил я. — Не его часть, а весь. Каждый номер, каждый ресторан при отеле, каждую строительную площадку, на которой сейчас хоть один кран поднимает хоть одну плиту. Ваши долги уже покупают, и вы это знаете. Их купят до конца, а потом начнут взыскивать принудительно. Это займет время, но оно у нас есть. А у вас нет. У вас ничего нет.

Бальтасар поднялся из кресла рывком и я увидел, что руки у него дрожат от ярости, которую он весь вечер держал под замком и которая всё же нашла способ вырваться.

— Почему? — Он почти выкрикнул это. — Почему? Я приехал сюда. Я, дэ Мачадо, стою в чужом кабинете и говорю слова, которых мой дом никогда не произносил! Чего вам ещё надо? Это всё из-за неё? Из-за той суки, Евы? Из-за её ребёнка?

Я смотрел ему в глаза и не отводил взгляда.

— Потому что я могу, — спокойно ответил я. — А вы нет.

Тишина в кабинете сделалась такой, что стало слышно, как на кухне гремят посудой.

Отец сидел неподвижно. Краем глаза я видел его лицо: скулы застыли, взгляд ушёл в столешницу. С ним это не было согласовано. Мы обсуждали по телефону условия, цифры, порядок передачи опеки, и он был уверен, что я хочу того же, чего хочет он. Закрыть, забрать, вернуться к делам. Сейчас он слушал, как его сын на глазах рвет договор. Но Тайрон дэ Фуэго умел держать лицо в любой ситуации, и сегодня я впервые заставил его тратить на это силы.

— Хорошо. — Бальтасар одернул пиджак. Голос вернулся к стеклянному спокойствию. — Значит, будем сопротивляться. Дом дэ Мачадо стоял в этом городе до вас и постоит ещё. Не думайте, что нас можно так просто сожрать.

Он повернулся к отцу и наклонил голову, короче, чем в начале вечера.

— Тайрон. Спасибо за ужин.

— Бальтасар.

Старик пошёл к двери, и Гильермо двинулся следом. Я смотрел ему не в спину, а в лицо, пока он поворачивался, и он это почувствовал. На секунду наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел злость человека, у которого никогда ничего не отбирали. Он отвёл глаза первым и вышел.

Дверь за ними закрылась. Через минуту во дворе заурчал мотор, и звук его ушёл за ворота.

Отец заговорил не сразу. Сначала он поднялся, подошёл к буфету, налил себе бурбон и не предложив мне, выпил залпом.

— Что это было?

— Разговор.

— Виктор. — Он повернулся. — Мы победили. Ты понимаешь? Мы уже победили. Старик приехал, встал на ковёр и произнёс всё, что нужно. Он долго не восстановится, и скорее потеряет гостиничный бизнес, опека примет решение в пользу Евы за месяц. Всё это уже было у нас! Зачем ты все испортил?

— Я испортил? Уверен?

— Тогда объясни, зачем.

Я поднялся и прошелся по кабинету, не спеша осматривая книжные полки. Потом подошел к столу и поправил съехавшее преспапье.

— Этот крысёныш, Гильермо. Все из за него. Сегодня в обед, здесь, в нашем доме, когда ты принимал его в кабинете, он прошел через гостиную и ударил Еву по лицу. Она сидела за ужином и прятала щёку от лампы, ты не заметил, а я заметил. Приехал с извинениями, а заодно напомнил женщине, как смотреть в пол!

Отец молчал, но пальцы непроизвольно начали сжиматься.

— С такими людьми не ведут переговоров, — продолжил я. — Он не вынес никакого урока. Он сегодня стоял здесь, говорил правильные слова и считал, во сколько ему это обошлось. Завтра он вернется домой, пересчитает и решит, что дешевле было бы дожать. Через год мы опять будем разгребать что-то в Корсе, только на этот раз он подготовится лучше.

— Да какой урок? — Отец поставил стакан на буфет так, что звякнуло. — Мы не воспитатели. Мы с них отлично поимели денег. Комплекс на побережье, долговые обязательства, и всего две недели работы. Это хорошая сделка, Виктор. Одна из лучших, что я заключал.

— Это была хорошая сделка.

— Была?

— Отец, — я посмотрел на него. — Это уже не только бизнес. Это личное. Я приехал сюда сегодня с тем же, с чем и ты. Закрыть, забрать, вернуться к делам.

Отец ждал продолжения.

— Знаешь, я передумал. Теперь я хочу забрать у них всё.