За заставой у развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе Москва кончилась внезапно, словно ее обрубили топором. Исчезли тяжелые гранитные громады новых домов, погасли редкие дуговые фонари, и машина с размаху врубилась в сплошную, воющую белую стену подмосковной ночи.

Снег валил с такой бешеной, слепящей яростью, будто небосвод раскололся и осыпался на землю ледяной крошкой. В свете фар кружилась непроглядная круговерть, в которой то и дело тонули придорожные телеграфные столбы и черные лапы придорожного ельника. Дворники на ветровом стекле «газика» не справлялись: резиновые щетки моментально обрастали жесткой ледяной коркой, и Громову приходилось поминутно высовываться по пояс из брезентового полога, рискуя вывалиться на полном ходу, чтобы с матерком сбивать налипший пласт рукоятью пистолета.

— Глаза б мои эту Волоколамку не видели! — орал Костя, перекрывая рев прямоточного глушителя и вой ветра. Капитан ввалился обратно в кузов, весь облепленный снегом, хлопнул брезентовым клапаном и принялся остервенело растирать заиндевевшие брови. — Ни зги не видать! В трех шагах сугроб от кювета не отличишь! Виктор Иванович, там впереди, за Павшино, переметы должны быть в человеческий рост! Если с трассы в канаву слетим, нас до майских праздников отсюда трактором не выдернут!

Майор Крид не ответил. Великан сидел за баранкой прямо, вжав тяжелый подбородок в воротник овчинной бекеши. Его пальцы в мокрых кожаных перчатках намертво вцепились в тугой обод руля, удерживая взбрыкивающий на ледяных колдобинах армейский вездеход. Машину кидало из стороны в сторону, цепи на задних скатах с лязгом и хрустом перемалывали слежавшийся наст, а в узкие щели между брезентом и кузовом со свистом залетал колючий сквозняк, от которого не спасал даже толстый овчинный тулуп.

Платонов сидел рядом с Верой, упираясь коленями в переднее сиденье и придерживая девушку за плечо на каждом ухабе. Шестакову била мелкая, неудержимая дрожь, губы ее посинели от свирепого сквозняка, но взгляд оставался прикованным к мутному стеклу. Она напряженно вглядывалась в мелькающие за бортом сугробы, пытаясь сквозь метель угадать очертания знакомых перелесков.

— Красногорск прошли, — глухо бросил Алексей, глядя на темные силуэты заводских цехов, промелькнувших слева. — Теперь чистое поле пойдет до самого Дедовска. Здесь ветру разгуляться негде, все переметет к чертям.

— Главное — Нахабино проскочить, — отозвалась Вера, перекрикивая гул мотора. Голос ее дрожал от холода, но слова она чеканила твердо. — За железнодорожным переездом начнется спуск к речке Грязеве. Там старый деревянный мост с крутым поворотом, перила еще в войну танками снесло. Если Заславский прошел мост до того, как его занесло, то оторвался от нас верст на пятнадцать!

Словно в ответ на ее слова, форсированный мотор «газика» надсадно взвыл на затяжном подъеме, захлебнулся и перешел на тяжелое, прерывистое чихание. Из-под щелей капота вдруг повалил густой, едкий пар, мгновенно окутавший ветровое стекло мутной белой пеленой. В нос ударил характерный запах кипящей воды, ржавчины и пригоревшего автола.

— Твою дивизию, закипели! — рявкнул Грач, хватаясь за поручень. — Вода в радиаторе пошла верхом!

Стрелка указателя температуры на приборном щитке замерла на красном пределе. Машина потеряла ход, захлюпала колесами по рыхлому перемету и с тяжелым скрипом встала посреди темного поля, не дотянув до верхушки холма добрых три десятка метров.

Крид резко выключил зажигание, рванул защелку брезентовой двери и первым выскочил в метель.

Алексей выпрыгнул следом, провалившись в сугроб по самые колени. Ветер на гребне холма был такой силы, что перехватывало дыхание, мелкий наст сек лицо, словно наждак. Из-под пробки радиатора с шипением и свистом бил фонтан крутого кипятка, оседая на крыльях ледяными наростами.

— Брезент на пробку накидывай, а то морду ошпарит! — крикнул Платонов, срывая с плеч рукавицу.

Крид уже сам прижал горловину свернутым мешком, повернул горячую крышку в сторону и спустил избыточное давление пара. Из нутра двигателя глухо булькало, железо трещало от перепада температур.

— Помпу снегом забило через решетку, циркуляция встала, — бросил майор, смахивая снег с висков. Голос его оставался спокойным, словно поломка произошла на учебном полигоне, а не посреди заснеженной ночной пустоши в сорока километрах от города. — Долго стоять нельзя, прихватит блок на таком морозе за пять минут. Снег в радиатор кидать нельзя — чугун лопнет. Закидывайте сугробом сам капот, остужайте рубашку снаружи! Живо!

Грач уже орудовал саперной лопаткой, отбрасывая смерзшиеся комья прямо на раскаленный блок цилиндров. Алексей зачерпывал плотный наст прямо полами шинели, облепляя двигатель со всех сторон. Снег с яростным шипением испарялся, вздымаясь клубами белого душного чада, но постепенно гул в моторе начал стихать, жар спадал.

Вера выбралась из машины, придерживая воротник тулупа, и подошла к колее, оставленной их колесами. Встав на колени прямо в сугроб, девушка посветила карманным фонариком в рыхлый след.

— Платонов! Иди сюда! — крикнула она сквозь вой метели.

Алексей подбежал к ней, присел рядом.

Под свежим слоем летящей крупы, на самом дне глубокой колеи, отчетливо проступал отпечаток широкого колеса. Рисунок протектора был мелким, ромбовидным — такой ставили только на тяжелые правительственные лимузины ЗИС-110 из гаража особого назначения. След был свежим: края колеи еще не успели осыпаться и заветриться, ледяная кашица на дне только-только схватывалась тонкой корочкой.

— Прошел здесь, — Шестакова подняла на Алексея лихорадочно блестевшие глаза. — Полчаса назад, не больше. Видишь, как его виляло? Лимузин тяжелый, длинный, на переметах его таскает задним мостом из стороны в сторону. Водитель сбавил скорость, боится улететь под откос!

— Значит, мы на хвосте, — Алексей поднялся, вытирая перепачканные гарью ладони о снег. — Он идет на ощупь, а у нас цепи.

Из-под капота раздался глухой металлический щелчок — Крид захлопнул створку и затянул кожаные ремни фиксаторов. Майор сел на место, включил тумблер стартера. Стартер натужно захрипел, провернул промерзший коленвал раз, другой, и мотор с глухим утробным ревом ожил, выбросив из выхлопной трубы сизый клуб переобогащенной смеси.

— По местам! — скомандовал Крид.

Они снова врубились в метель. Теперь «газик» шел увереннее, на третьей передаче, цепляясь цепями за днище глубокой борозды, пробитой тяжелым правительственным автомобилем. Впереди, за темной полосой смешанного леса, показались тусклые редкие огоньки поселка Снегири.

— Переезд открыт, шлагбаум занесло! — выкрикнул Громов, прильнув к щели в брезенте. — Проскакиваем станцию! Вера, куда теперь рулить?

— За водокачкой вправо, на старую грунтовку! — крикнула Шестакова, перегибаясь через спинку сиденья к майору. — Дорога пойдет через сосновый бор, вдоль оврага! Там раньше дачи старых большевиков были, а в самом тупике, у обрыва над речкой Маглушей — особняк фон Мекка!

Крид круто вывернул руль. «Газик» занесло, корма вильнула над глубоким кюветом, но майор расчетливым рывком газа выровнял машину и вогнал ее в узкий, темный проран между вековыми корабельными соснами.

Здесь ветер стих. В лесу стояла глухая, торжественная и зловещая тишина, нарушаемая лишь утробным рычанием мотора да сухим треском промерзших веток под колесами. Ветви сосен, согнувшиеся под тяжестью сугробов, хлестали по брезентовой крыше, сбивая снежные шапки на капот. Дорога петляла между пологими склонами лощины, спускаясь все глубже в темную чащу.

И вдруг на очередном повороте, за густыми зарослями заснеженного орешника, фары высветили темную неподвижную громаду.

Это был правительственный «ЗИС-110».

Лимузин стоял поперек дороги, наглухо застряв в полутораметровом перемете у кованых чугунных ворот усадьбы. Задние колеса были закопаны в снег до самых ступиц — водитель явно пытался вырваться задним ходом, сжег сцепление и бросил машину. Дверцы автомобиля были распахнуты настежь, ветровое стекло разбито, а салон тонул в темноте.

Крид заглушил двигатель за двадцать шагов до препятствия. В лесу мгновенно воцарилось безмолвие, такое плотное, что было слышно, как тяжело и хрипло дышит остывающий радиатор вездехода.

— Оружие к бою, — тихо, на самом низком регистре скомандовал майор, доставая из деревянной кобуры тяжелый маузер. — Фары погасить. Идем цепью.

Платонов бесшумно взвел затвор пистолета-пулемета ППС, перебросил ремень через плечо и первым выскользнул из машины. Ноги тонули в сугробе почти без звука.

Подойдя к брошенному лимузину, старлей заглянул в салон. На заднем диване валялся пустой шерстяной плед, на полу валялась разбитая ампула с мутным налетом на донышке и оброненная кем-то белая косынка с красным крестом. Возле переднего крыла на снегу темнели свежие, глубокие следы трех человек: тяжелые шаги в сапогах большого размера, легкие переступания женских ботиков и глубокие волочащиеся борозды — кого-то тащили волоком, придерживая под руки.

Следы вели прямо через распахнутую чугунную калитку вглубь запущенного липового парка, к темневшему среди сосен двухэтажному кирпичному флигелю.

Дом казался мертвым. Все окна первого этажа были наглухо закрыты тяжелыми дощатыми ставнями, обитыми полосовым железом. Но из полуподвального приямка, сквозь узкую щель вентиляционной отдушины, в морозный воздух пробивался тонкий, дрожащий луч желтого электрического света.

И вместе с этим лучом из-под земли донеслись глухие, размеренные звуки, от которых у Платонова внутри все заледенело.

Там, в глубине каменного подвала, мерно и отчетливо бил метроном, отсчитывая секунды чужой, угасающей жизни.

Метроном стучал сухо и монотонно, словно костяной палец в пустую жестяную банку.

Этот звук, пробивавшийся сквозь обледенелую решетку цокольного продуха, впивался в виски сильнее любого набата. Рядом с отдушиной из темного кирпича тянуло не просто сыростью старого фундамента, а густой, душной больничной смесью: парами серного эфира, уксусным духом проявителя и все той же въедливой, тошнотворной карболкой.

Майор Крид жестом остановил группу у кирпичного выступа террасы. В густой тени вековых сосен свет луны едва касался сугробов, но серые глаза начальника убойного вспыхивали в темноте фосфорическим, звериным блеском. Он наклонился к самому уху Платонова:

— В парадную дверь соваться бессмысленно, там дубовые задвижки в палец толщиной. Вход в операционную идет через ледник и котельную со двора. Громов, берешь Шестакову и перекрываешь черную лестницу у кухни. Если из дома полезет шофер или баба — валить под колено, без крика. Платонов — за мной.

— Живым брать, майор? — сипло шепнул Грач, перехватывая короткий автомат за ребристое цевье.

— Если получится, капитан. Но девчонка на столе в приоритете. Сорвется скальпель — списывать профессора по графе «попытка к бегству». Пошли.

Они скользнули вдоль заснеженного цоколя к приземистой дощатой пристройке, притулившейся к глухой стене флигеля. Массивная наклонная дверь погреба, обитая ржавой кровельной жестью, была лишь слегка притворена: поверх деревянной ручки лежала накинутая шерстяная тряпка, чтобы петли не скрипели на морозе.

Крид первым бесшумно шагнул на крутые каменные ступени, уходившие во тьму. Алексей следовал за ним шаг в шаг, держа ствол пистолета-пулемета стволом вниз и чувствуя, как холодное железо затвора холодит ладонь даже сквозь мокрую кожаную перчатку.

Внизу, за тяжелой войлочной занавесью, обнаружился низкий кирпичный коридор со сводчатым потолком. Пол здесь был выложен старой метлахской плиткой в черно-белую шашечку, а в нишах мерцали тусклые экраны электрических радиаторов, поддерживавших в подземелье ровное, душное тепло. Запах эфира здесь стоял такой плотный, что во рту моментально появился сладковатый привкус жженого сахара.

Из дальней полуоткрытой двери лился резкий, хирургически белый свет.

Платонов замер за косяком, осторожно заглянув внутрь.

Помещение представляло собой бывшую анатомическую лабораторию или малую операционную, оборудованную с царской роскошью и немецкой педантичностью. Стены до самого потолка были зашиты белым глазурованным кафелем, стыки которого залили сургучом для идеальной стерильности. Вдоль стен высились стеклянные шкафы Шмелева, забитые никелированными биксами, рядами пинцетов, кровоостанавливающих зажимов Кохера и стеклянными колбами с анатомическими срезами. Под мощным четырехрожковым бестеневым светильником, дававшим безжалостный, мертвенный свет, стоял массивный металлический операционный стол с педальным подъемом.

На столе лежала Майя.

Ее репетиционная кофта и шаль были брошены на табурет в углу. Девушка осталась в одном тонком белом трико, расправленном по телу с пугающей, погребальной аккуратностью. Руки и тонкие щиколотки балерины были мягко, но намертво зафиксированы широкими парусиновыми ремнями с кожаными манжетами, не позволявшими пошевелить даже пальцем.

Лицо девушки казалось вырезанным из каррарского мрамора. На сомкнутых веках дрожали длинные темные ресницы, а дыхание было редким, неглубоким и пугающе хриплым: над ее головой на никелированном штативе покачивалась стеклянная капельница с марлевой маской Эсмарха, откуда на салфетку, прижатую к губам, методично, раз в три удара метронома, падала маслянистая капля хлороформа.

Густые темные кудри Майи были распущены по белому резиновому валику под затылком, сияя шелковистым отливом под электрическими лампами.

Возле изголовья спиной к двери стоял пожилой человек.

Профессор Заславский уже скинул свое роскошное пальто с бобровым воротником. На нем был надет длинный белоснежный парусиновый халат, завязанный на спине тесемками, и высокая накрахмаленная шапочка, из-под которой выбивались аккуратно подстриженные седые виски. На руках сидели тонкие коричневые резиновые перчатки, натянутые на манжеты с хирургической ловкостью.

Старик двигался неторопливо, почти торжественно. Он достал из эмалированного лотка длинный узкий скальпель брюшистого типа, поднес клинок к глазам, проверяя полировку стали на свет лампы, и негромко заговорил. Голос его звучал мягко, бархатно, с легкой интеллигентной хрипотцой, какой обычно читают лекции о строении нервных волокон в аудиториях Первого медицинского:

— Вы не должны бояться, милое дитя. Наркоз снимет страх, сотрет всю эту нелепую суету живой плоти. Вы ведь сами знаете, как обманчиво человеческое тело. Сегодня вы взлетаете в антраша, а завтра артроз скрутит хрящ, лицо покроется старческой паутиной, а аплодисменты достанутся другим. Жизнь — это медленное, постыдное гниение. Но искусство… искусство обязано застыть на пике.

Заславский повернул голову к Майе, и в свете ламп блеснули толстые стекла его круглых золотых очков. Взгляд профессора был совершенно спокоен, ясен и наполнен той особой, стеклянной бездной безумия, в которой нет места человеческой логике.

— Левая прядь… — ласково пробормотал старик, протягивая левую руку к виску балерины и пальцами в резине перебирая шелковые волосы. — Ниночка отдала мне левую, Тамарочка у Новодевичьего подарила правую. А ваша станет замковым камнем, милая. Венец триптиха. Вы никогда не состаритесь. Вы навсегда останетесь Авророй в моем саду.

Хирург мягко отвел прядь волос над ухом девушки, нащупал подушечкой пальца основание черепа и плавно поднял правую руку со скальпелем. Острое, сверкающее лезвие замерло ровно в двух сантиметрах от бледной, беззащитной кожи девичьего виска.

Времени на переговоры и предупредительные окрики не оставалось вовсе. Счет пошел на доли секунды.

— Стоять, мразь! — хриплый, бешеный рык Платонова разорвал тишину подвала быстрее, чем старлей успел подумать о последствиях.

Алексей вылетел из проема, словно спущенная с тетивы стрела. Автомат за спиной лишь мешал, поэтому опер бросил корпус вперед, целясь тяжелым армейским сапогом прямо в предплечье вооруженной руки хирурга.

Но реакция старого фронтового хирурга оказалась дьявольски, противоестественно быстрой. Контуженный ветеран трех войн не запаниковал, не выронил инструмент от неожиданности. Услышав окрик, Заславский с кошачьей пружинистостью крутнулся на каблуках, увел руку со скальпелем назад и левой ладонью с размаху опрокинул тяжелый инструментальный столик навстречу оперативнику.

Железная этажерка с грохотом перевернулась. На кафельный пол веером брызнули скальпели, зажимы, ампулы и пузырьки с формалином.

Платонов на полном ходу перемахнул через летящее железо, но подошва сапога поехала по пролитому спирту и осколкам стекла. Равновесие качнулось, и в этот краткий миг профессор, с искаженным от бешеной ненависти лицом, шагнул навстречу, целя острием скальпеля сыщику прямо в яремную вену под челюсть.

Удар был нанесен профессионально, без замаха, коротким кистевым выпадом, каким вскрывают трахею при внезапном удушье.

Алексей успел вскинуть левую руку, подставив под клинок предплечье в плотном сукне шинели. Сталь с мерзким треском вспорола рукав, полоснув по коже и выбив сноп огненной боли, но старлей даже не поморщился. Забыв про все милицейские инструкции, повинуясь лишь звериному рефлексу фронтовой рукопашной, Платонов перехватил запястье старика правой рукой, выкручивая сухожилия до хруста, и со всей яростью впечатал чугунный набалдашник кастета профессору в скулу.

Очки Заславского брызнули золотыми искрами и стеклянной крошкой. Старик глухо, по-собачьи взвыл, но хватку не ослабил — в жилах безумца бурлила такая чудовищная, маниакальная сила, какая бывает лишь у бесноватых. Он попытался дотянуться зубами до горла сыщика, одновременно свободной рукой нащупывая на полу разбитую склянку с карболкой, чтобы плеснуть кислотой в глаза.

— Не выйдет, док! — послышался глухой рявк за спиной.

В операционную вихрем влетел майор Крид. Великан даже не стал доставать пистолет: он шагнул к сцепившимся телам, ухватил профессора за воротник парусинового халата одной рукой, словно кутенка за шкирку, оторвал от пола и с глухим, страшным треском приложил затылком о белые глазурованные изразцы стены.

Кафель покрылся паутиной трещин.

Скальпель со звоном вылетел из разжавшихся резиновых пальцев, заскользив по полу под операционный стол. Профессор обмяк, закатил глаза и кульком осел на мокрые плитки, пуская носом темную, почти черную венозную кровь.

В этот же миг в коридоре загрохотали выстрелы: короткая сухая очередь автомата Судаева, звон разбитого оконного стекла и визгливый, истерический женский вой, оборвавшийся тяжелым ударом приклада о дерево.

— Чисто! — долетел из кухни хриплый бас Грача. — Бабу спеленали, шофер через сугробы в лес драпанул, но сержант из оцепления его уже на мушку взял! Леха, вы там живые⁈

Платонов не ответил.

Тяжело дыша и прижимая кровоточащую руку к боку, старлей кинулся к операционному столу.

Майя лежала неподвижно. Лицо девушки уже начало приобретать пепельно-серый оттенок, а дыхание сбилось на прерывистый, свистящий хрип — концентрация паров хлороформа под маской достигла смертельного предела, угнетая дыхательный центр продолговатого мозга.

— Нож! — крикнул Алексей, срывая с лица балерины пропитанную отравой марлевую салфетку и швыряя ее на пол. — Виктор Иванович, держи ее за плечи!

Крид в одно мгновение оказался рядом, прижав голову девушки и освобождая дыхательные пути. Платонов выхватил из кармана трофейный складной нож, одним резким движением перерезал парусиновые ремни на запястьях Майи и вскрыл фиксаторы на щиколотках.

Девушка не шевелилась. Пульс на сонной артерии бился редко, нитевидно, словно затухающий маятник старых часов.

В дверях операционной с пистолетом в руке появилась Вера Шестакова. Ее форменное пальто было расстегнуто, пуховый платок сбился на плечи, а лицо в ярком свете ламп казалось белее накрахмаленного халата поверженного профессора. Увидев распростертую на столе балерину, следовательница мгновенно спрятала оружие в кобуру и метнулась к стеклянному шкафу с медикаментами:

— Лобелин! Нам нужен лобелин или камфора подкожно! Он передозировал наркоз, у нее паралич диафрагмы начинается!

— Не трогай ампулы, там половина ядов! — Алексей склонился над Майей, прижал ладони к ее ребрам и принялся методично, с силой качать воздух в легкие, отсчитывая про себя секунды: раз, два, вдох… раз, два, вдох…

Он вдувал воздух прямо в ее холодные, неподвижные губы, не чувствуя ни едкого привкуса эфира, ни собственной боли в разрезанной руке. В голове старлея осталась лишь одна мысль: вытащить. Не дать этому безумному веку и его призракам забрать еще одну живую душу.

— Дыши, Майя… — хрипел он, вдавливая ладони в тонкую грудную клетку. — Дыши, черт тебя дери! Слышишь меня? Скрипка еще не кончилась! Партия не сыграна! Дыши!

Минута тянулась, словно вечность в ледяном окопе. Метроном на полке продолжал методично отсчитывать секунды, пока Грач, ввалившийся в комнату, одним яростным ударом кулака не смахнул деревянную коробку на пол, растоптав заводной механизм кованым каблуком.

И в наступившей звенящей тишине раздался слабый, судорожный всхлип.

Тело Майи выгнулось на холодном металле стола. Девушка судорожно, со свистом втянула в легкие свежий морозный воздух, хлынувший из распахнутых дверей, закашлялась, захлебываясь слезами, и веки ее затрепетали. Темные, огромные, затуманенные наркотическим бредом глаза приоткрылись, блуждая по белому кафелю потолка, пока не наткнулись на склонившееся над ней лицо Платонова — перепачканное гарью, сажей и свежей кровью.

— А… лексей?.. — едва слышным, пересохшим шепотом выдавила она, и слабые, дрожащие пальцы балерины вслепую потянулись к его разорванному суконному рукаву. — Вы… пришли…

— Пришел, маленькая, — Алексей бережно накрыл ее ледяную ладонь своей рукой, чувствуя, как бешено и радостно застучало сердце. — Все кончилось. Занавес опустился. Больше никто не придет.

Вера Николаевна, стоявшая у изголовья стола, медленно опустила руки. Плечи следовательницы дрогнули, с лица сошло оцепенение, и она тяжело прислонилась спиной к дверному косяку, закрыв глаза. На щеке девушки блеснула одинокая, чистая слезинка, которую она тут же сердито смахнула шерстяной варежкой.

На полу, привалившись к стене, тяжело зашевелился профессор Заславский. Разбитое лицо старика сочилось сукровицей, седые волосы слиплись от крови, но в уцелевшем глазу за разбитыми стеклами очков все еще тлел бессильный, ядовитый огонек поверженного демиурга. Он посмотрел на дышащую девушку, затем на Платонова и сипло, с булькающим клекотом в горле выдавил:

— Вы… варвары… Вы ничего не поняли… Она же… завянет… Через десять лет она станет… обычной… толстой бабой… А я хотел… подарить ей… вечность…

Крид подошел к профессору, наступил тяжелым сапогом на полу его белого халата и сверху вниз посмотрел на академика с таким леденящим, древним презрением, от которого старик инстинктивно вжал голову в плечи:

— Вечность ты сейчас получишь в Бутырском изоляторе, гражданин член-корреспондент. В одиночной камере смертников. Там как раз стены толстые, никто твоих лекций слушать не станет.

Майор повернулся к Громову:

— Капитан, вяжи фигуранта. Протокол изъятия вещдоков оформите вместе с Шестаковой. Все скальпели, банки с волосами и записи — под строгую опись прокуратуры. Ни один лист не должен пропасть до приезда следственной бригады.

— Будет сделано, Виктор Иванович, — Грач ловко защелкнул браслеты наручников на тонких запястьях хирурга, предварительно сплюнув на разбитый кафель. — Пошли, светило ты наше закатное. Пора и честь знать. Тебя на Петровке товарищ Дронов заждался, прямо извелся весь от политической сознательности.

Платонов осторожно завернул Майю в тяжелый солдатский тулуп, снятый с вешалки в коридоре, и бережно поднял ее на руки. Девушка была легкой, словно пушинка, голова ее бессильно опустилась ему на плечо, а пальцы судорожно цеплялись за воротник шинели.

Они вышли из душного, провонявшего эфиром подземелья на крыльцо.

Метель над Снегирями наконец утихла. Небо над верхушками вековых сосен расчистилось, сделавшись глубоким, иссиня-черным, и сквозь морозный воздух алмазными искрами засияли крупные зимние звезды. Горизонт на востоке, в стороне Москвы, уже начинал бледнеть, наливаясь первой робкой синевой холодного утра.

Семьдесят два часа, отпущенные городским комитетом партии, еще не истекли. Но ночной закройщик закончил свою кровавую партию навсегда.

До Ленинградской заставы добирались в тяжелом, изматывающем молчании, прерываемом только натужным воем третьей передачи да глухим постукиванием цепей о смерзшиеся подкрылки. В кузове гулял ледяной сквозняк, но Майя этого уже не чувствовала: укутанная в два овчинных тулупа с головой, балерина тяжело и прерывисто дышала на заднем сиденье, вздрагивая всем телом от каждого толчка машины на ухабах Волоколамского шоссе. Алексей всю дорогу сидел рядом, прижимая девушку к себе здоровой рукой, пока сквозь разорванный суконный рукав шинели на брезент мерно сочилась липкая, темная кровь.

Москва встретила сыщиков свинцовым, морозным рассветом. Над кирпичными трубами заводов на Пресне стояли ровные белые столбы печного дыма, дворники в замасленных брезентовых фартуках лениво скрябали лопатами обледенелую брусчатку у Белорусского вокзала, а навстречу «газику» уже ползли первые утренние трамваи, высекая синие колючие искры на провисших проводах.

У ворот Первой градской больницы на Большой Калужской майор Крид даже не стал тормозить перед шлагбаумом. Армейский вездеход с грохотом снес хлипкую деревянную перекладину, проскочил по заснеженной липовой аллее и юзом замер у парадного подъезда хирургического корпуса.

Дальше все закрутилось в гулкой больничной суете.

— Носилки живо! — зычный, командный голос Крида эхом раскатился по вестибюлю, заставив пожилого швейцара выронить медный совок для золы. — Дежурного хирурга сюда, живо! Отравление парами хлороформа тяжелой степени, отек легких под вопросом!

Скрипнули железные колеса каталки. Две заспанные санитарки в застиранных белых халатах и седой коренастый доктор с висящим на шее фонендоскопом перехватили безжизненное тело девушки прямо из рук Платонова. В нос ударил знакомый, въевшийся в больничные стены дух камфары, сухой хлорки и кипяченого белья.

— Давление падает, пульс едва прощупывается, — бросил врач, на ходу заглядывая под веки Майи и слушая хрипы в худой груди. — Сестра, готовьте лобелин в ампулах, камфару подкожно, согревание конечностей и кислородную подушку в палату интенсивной терапии. В операционную ее, на второй этаж!

Алексей шагнул было следом за каталкой к широкой лестнице, но доктор резко развернулся, упершись ладонью ему в грудь:

— Куда вы в грязной шинели прете, товарищ командир? В палату вход посторонним строжайше воспрещен, там стерильный режим!

— Я не посторонний, доктор, — глухо, через силу ворочая языком, отозвался Платонов. Голова кружилась от потери крови и навалившейся свинцовой усталости, в глазах плыли желтые мутные круги. — Я из МУРа. Она свидетель по расстрельному делу. И если с ее головы хоть один волос упадет…

— Да хоть из самого Кремля, мил человек! — сердито, но без злобы оборвал его старый врач, цепко мазнув взглядом по его залитому кровью рукаву. — Девчонку мы вытащим, вовремя привезли, отек еще не сел на альвеолы. А вот вам самому впору на перевязочный стол ложиться. Гляньте на себя: рука распорота до надкостницы, лицо белое, как мел на лекции. Марья Ивановна, уведите офицера в процедурную, обработайте рану и наложите глухой шов, пока заражение не пошло.

Крид, стоявший у входа и закуривавший папиросу прямо под плакатом «Курить строго воспрещается», молча кивнул напарнику:

— Иди, Алексей. Зашейся. Я выставлю двоих бойцов комендатуры у дверей палаты, комар не пролетит. Заславского повезли на Петровку, там Мальцев уже ждет протоколы. Иди, приведи себя в порядок.

Процедурный кабинет на первом этаже пах йодоформом и крепким спиртом. Пожилая фельдшерица с тяжелыми, но удивительно ловкими крестьянскими руками молча разрезала ножницами задубевший от засохшей крови рукав платоновской шинели, промыла глубокий рваный порез перекисью водорода и, не тратя времени на уговоры, всадила в предплечье тонкую хирургическую иглу с шелковой нитью. Алексей лишь крепче сжал зубы, глядя в заиндевевшее окно, за которым медленно разгорался холодный розовый восход. Шесть ровных стежков стянули края раны, тугая марлевая повязка легла поверх плеча, и старлей, накинув распоротую шинель внакидку, поднялся со стула.

Палата номер семь в конце коридора второго этажа тонула в полумраке. За высокими окнами с полукруглыми сводами тихо кружились редкие снежинки, оседая на карнизе. Возле дверей навытяжку застыл рослый милиционер с карабином через плечо, проводивший старлея коротким понимающим взглядом.

Платонов тихо нажал на латунную ручку и шагнул внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Здесь было тепло, пахло свежевыстиранным холстом и хвоей от стоявшей на окне банки с еловыми ветками. На высокой железной кровати, укрытая белым байковым одеялом до самого подбородка, лежала Майя.

Ее лицо все еще оставалось бледным, почти прозрачным в утреннем свете, но на впалых щеках уже проступал слабый, живой румянец. Возле подушки мерно посапывала резиновая кислородная подушка с эбонитовым мундштуком, а на тумбочке тикали маленькие дорожные часики в кожаном футляре. Густые темные волосы балерины были бережно расправлены по подушке, целые, нетронутые, живые.

Алексей пододвинул тяжелый деревянный табурет, сел у изголовья и осторожно, боясь потревожить, положил свою здоровую ладонь на край одеяла, рядом с ее тонкой, расслабленной кистью.

Усталость, копившаяся последние трое суток, навалилась на сыщика неподъемной чугунной плитой. Веки налились свинцом, в висках глухо отдавался ритм метронома из снегиревского подвала, перед глазами плыли серые лица убитых девочек, перекошенная физиономия Бородина и ледяной оскал профессора Заславского. Но здесь, в этой тихой палате, где мерно вздымалась девичья грудь, весь этот кровавый московский морок наконец-то отступал, растворяясь в холодном утреннем воздухе.

Часы на тумбочке отсчитали полчаса. Затем еще час.

Платонов сидел неподвижно, привалившись затылком к прохладной штукатурке стены, прислушиваясь к каждому вдоху девушки.

И вдруг тонкие пальцы Майи шевельнулись. Рука ее слабо, неуверенно скользнула по простыне и наткнулась на шершавую ладонь сыщика. Длинные ресницы дрогнули, веки медленно приоткрылись. Темные, глубокие глаза балерины сначала непонимающе блуждали по незнакомому лепному карнизу потолка, но затем взгляд ее сфокусировался на фигуре Алексея.

В этих глазах не было вчерашнего смертного ужаса. Лишь бездонная, тихая усталость и бесконечное, робкое узнавание.

— Алексей… — голос девушки прозвучал совсем тихо, надтреснуто, со слабым хриплым присвистом в связках. Она попыталась приподнять голову, но сыщик мягко удержал ее за плечо.

— Лежите, Майя. Не двигайтесь. Все позади. Вы в безопасности, в Первой градской.

Она слабо сжала его пальцы своими холодными пальцами. Губы балерины тронула едва заметная, слабая улыбка, от которой у старлея щемяще кольнуло где-то под ребрами:

— Я помню… снег. И вашу шинель. Вы несли меня по сугробам… Мне казалось, что если я отпущу ваш воротник, то провалюсь в темную яму, где нет музыки.

— Никаких ям больше не будет, — Алексей бережно накрыл ее ладонь второй рукой, стараясь не тревожить перевязанное плечо. — Профессор арестован. Дело закрыто. Ваша нога заживет через пару недель, доктор сказал, связка цела, только растяжение. К премьере будете на сцене.

Майя медленно перевела взгляд на его забинтованную руку, на темные пятна засохшей крови на кителе, и в глазах ее блеснули слезы:

— Вы из-за меня чуть не погибли… Зачем вы поехали туда, Алексей? Ведь он мог убить вас обоих.

— Затем, Майя, что кто-то в этом городе должен защищать музыку от тех, кто считает себя вправе резать струны, — негромко, но очень твердо ответил Платонов. — Спите. Доктор велел дышать кислородом и не разговаривать до вечера.

Она не ответила, лишь послушно закрыла глаза, не разжимая слабой ладони. Дыхание девушки постепенно выровнялось, сделалось глубоким и спокойным. Майя провалилась в целебный, чистый сон, свободный от призраков подземелья.

Дверь палаты тихо, без малейшего скрипа приоткрылась.

Платонов повернул голову. На пороге стояла Вера Шестакова.

Следовательница выглядела так, будто сама провела эту ночь на передовой под артобстрелом. Форменное драповое пальто было расстегнуто, синий китель примят, серый пуховый платок сбился на плечи, открывая растрепавшиеся темные пряди волос. Под глазами девушки залегли глубокие синяки, тонкий нос заострился от бессонницы и нервного перенапряжения, а от одежды ощутимо тянуло морозным воздухом, машинной гарью и папиросным дымом петровских кабинетов. Под мышкой Вера держала объемистую кожаную папку с гербовым тиснением прокуратуры.

Она замерла на пороге, скользнув взглядом по спящей балерине, затем по рукам Алексея и Майи, сцепленным на краю одеяла. На лице Шестаковой на мгновение промелькнула сложная, трудноуловимая тень — смесь женской горечи, облегчения и глубокой усталости, но уже через секунду черты ее лица снова разгладились, вернув привычную строгую собранность офицера юстиции.

Алексей осторожно высвободил пальцы из руки Майи, поднялся с табурета и на цыпочках вышел вслед за Верой в коридор.

Они остановились у широкого окна с видом на заснеженный сквер. Внизу, у кованых ворот больницы, уже вовсю кипела утренняя жизнь: сновали санитарные полуторки, дворники ругались у куч мерзлого гравия, а по тротуарам спешили на смену рабочие в ватниках и каракулевых шапках.

— Ну что там на Петровке? — вполголоса спросил Платонов, потирая ноющее плечо.

— Все кончено, Алексей, — Вера тяжело прислонилась плечом к прохладному стеклу рамы, и в голосе ее впервые за все дни прозвучала неподдельная человеческая теплота. — Заславский раскололся на третьем часу допроса. Старик Мальцев лично вел протокол. Когда мы выложили перед профессором его сафьяновый блокнот, ножницы завода «Красногвардеец» и колбы с волосами из подвала — спесь с него слетела в одну секунду. Он подписал признательные показания по всем трем эпизодам. И по Розановой в Нескучном, и по Селезневой у монастыря, и по нападению на Лаврову в Сокольниках.

— А сорок седьмой год? — быстро спросил сыщик. — Валевская?

— Признал, — кивнула Шестакова. — До мельчайших деталей описал, как душил ее шелковым шнуром на Путяевских прудах. Сказал, что это была его первая «муза». После чего его тогда же, в октябре сорок седьмого, срочно бросили на закрытый атомный объект на Урал по личному указанию Курчатова, и зверь затих на четыре года, лишенный доступа к театру. Медицинская экспертиза Института Сербского признает его вменяемым. Суд будет закрытым, Военная коллегия Верховного Суда СССР. Высшая мера, без права на помилование.

— А Бородин? Чекисты успокоились?

Вера едва заметно усмехнулась одними уголками бледных губ:

— Подполковник Бородин сегодня утром имел крайне неприятный разговор в городском комитете партии. Мальцев положил на стол первому секретарю копию протокола допроса академика с признанием вины и рапорт майора Крида о попытке срыва оперативных мероприятий органами госбезопасности. Бородину объявили неполное служебное соответствие за дезориентацию следствия. Дело остается в производстве городской прокуратуры и МУРа до передачи в трибунал. Полковник Дронов уже готовит приказ о представлении всей нашей группы к ведомственным наградам.

Платонов тяжело выдохнул, глядя на кружащиеся за стеклом снежинки:

— К черту награды. Главное — успели. Еще бы полминуты в том подвале, и мы бы привезли сюда труп.

Вера Николаевна повернулась к нему. Ее темные глаза смотрели на старлея серьезно, глубоко, без капли прежней процессуальной колкости и высокомерия, с которыми она встретила его в первый день расследования. Она видела перед собой не просто дерзкого фронтовика-оперуполномоченного, нарушавшего инструкции главка, а человека, который в одиночку пошел против всей системы казенного отрицания, доказал невозможное и вырвал живую душу из лап безумия.

Следовательница медленно сняла шерстяную варежку с правой руки. Ее тонкая, озябшая ладонь с коротко остриженными ногтями легла в широкую, перепачканную пороховой гарью и бинтами руку Платонова.

Рукопожатие получилось крепким, твердым и долгим. В этом простом солдатском жесте не было лишних слов, обещаний или чиновничьих восторгов — в нем звенело молчаливое фронтовое братство двух людей, выдержавших самый страшный удар и устоявших на краю бездны.

— Спасибо, Платонов, — тихо, почти шепотом произнесла Вера, не отводя глаз. — За все спасибо. Если бы не вы… я бы до сих пор искала английских шпионов среди декораций. Берегите ее. Она действительно удивительная.

Девушка мягко высвободила пальцы, поправила тяжелую папку под мышкой и решительным шагом направилась к выходу по длинному больничному коридору. Стул дежурного милиционера скрипнул, каблуки ее форменных туфель мерно застучали по метлахской плитке, удаляясь все дальше, пока звук окончательно не растворился в утреннем шуме просыпающегося корпуса.

Платонов постоял у окна еще минуту, слушая, как город за стенами начинает свой новый, мирный трудовой день. Затем повернулся, тихо отворил белую филенчатую дверь и вернулся на свой табурет в палату номер семь, где на тумбочке мерно отсчитывали секунды маленькие дорожные часы, а в воздухе пахло хвоей, камфарой и чистой, спасенной жизнью.