Дверная ручка из черного карболита жалобно хрустнула, когда тяжелая створка отлетела к штукатурке. С потолка, прямо на фуражку перепуганного адъютанта госбезопасности, посыпалась сухая белая труха.

Майор Крид заполнил собой весь проем. Офицерская шинель из темного сукна висела на его могучих плечах враспашку, открывая китель с четырьмя рядами орденских планок и золотой звездой Героя. Белые, как речной песок, волосы начальника убойного были коротко острижены, а светлые глаза смотрели сквозь клубы дорогого табачного дыма с такой неподвижной, морозной силой, словно перед ним находились не офицеры всесильного министерства, а картонные мишени на стрельбище в Мытищах.

Молодой капитан МГБ, державший в руках крафтовый пакет с сургучом, машинально отшатнулся к сейфу, инстинктивно втянув голову в плечи.

— Руки от железа убери, капитан, — негромко, без малейшего крика произнес Крид. Голос его прозвучал гулко, прокатившись по кабинету низкой вибрирующей волной, от которой зазвенели стеклянные грани графина на тумбочке. — Положи казенные бумаги на место.

Подполковник Бородин медленно поднялся из-за стола. На бледных, выбритых до синевы щеках чекиста не дрогнул ни один мускул, но веки чуть сузились, превратив глаза в две холодные щели. Он неторопливо поправил портупею, смерив великана тяжелым взглядом хозяина положения:

— Майор Крид? Вы ломаете казенную мебель в собственном управлении. Напомню, если забыли: здесь присутствуют представители Второго главного управления Министерства госбезопасности. И мы действуем на основании директивы Особого совещания.

— Плевать я хотел на твою директиву, подполковник, — Крид неспешно шагнул внутрь комнаты. Шаги его по скрипучему дубовому паркету отдавались тяжелым, чугунным звоном. — Ты у себя на Лубянке можешь хоть до второго пришествия папки сургучом заливать. А на Петровке, тридцать восемь, в убойном отделе командую я.

Майор бросил короткий, леденящий взгляд на полковника Дронова. Тот съежился на своем стуле так, будто надеялся провалиться сквозь перекрытия прямо в подвальный тир.

— Ты уже и стол сдал, полковник? — бросил Крид заму начальника розыска. — Пришли двое с портфелем, топнули сапогом — и ты готов своих оперов в расход списать ради спокойного сна?

— Виктор Иванович, помилуй… — прохрипел Дронов, вытирая багровый лоб скомканным платком. — Это же линия госбезопасности! Вражеская агентура, террор, срыв правительственных торжеств… Решение на самом верху согласовано!

— Замолчите, Дронов, — ледяным тоном оборвал его Бородин. Чекист шагнул навстречу Криду, сократив дистанцию до полуметра. Разница в росте была внушительной, но подполковник держался с непоколебимой спесью человека, за чьей спиной стояла вся карательная машина империи. — Майор, вы нарушаете субординацию и препятствуете исполнению постановления союзного значения. Ваши люди полезли туда, куда совать нос смертельно опасно. Если вы не отдадите приказ сдать материалы, я сейчас же свяжусь с министром, и через четверть часа вас отсюда выведут под конвоем комендантского взвода.

Крид даже не моргнул. В глубине его прозрачных глаз вспыхнул едва заметный, жутковатый северный огонь — отблеск той древней, нечеловеческой ярости, которую Платонов успел разглядеть еще во время штурма соляного пакгауза.

— Звони, — тихо уронил начальник убойного. — Сними трубку вертушки. Скажи генералу Абакумову, что майор Крид лично приглашает его на разговор. Только сначала мы проедем на Кузнецкий Мост.

Крид повернулся к Вере:

— Младший юрист Шестакова, материалы при вас?

— Так точно, товарищ майор, — Вера выпрямилась, прижимая кожаную папку к груди.

— Забирай опись. Платонов, Громов — за мной. Подполковник Бородин, если у вас остались вопросы по подследственности — добро пожаловать в городскую прокуратуру. Государственный советник юстиции второго класса товарищ Мальцев ждет нас в своем кабинете. Он как раз закончил изучать рапорт о попытке незаконного изъятия уголовного дела из производства органов милиции. Посмотрим, чья подпись окажется тяжелее.

Спустя двадцать минут три служебные машины — черный ЗИС Крида, трофейный опель чекистов и прокурорская «победа» — тормозили у массивного чугунного подъезда городской прокуратуры на Кузнецком.

Кабинет прокурора города Москвы внушал глухое, почти религиозное почтение перед величием советского закона.

Огромное, в четыре окна помещение с тяжелыми темно-зелеными бархатными портьерами, гасившими звуки улицы. Вдоль стен высились застекленные шкафы красного дерева, доверху забитые Сводами законов Российской империи, декретами Совнаркома и собраниями постановлений пленумов Верховного Суда. Над монументальным дубовым столом с массивным бронзовым прибором в виде скульптурной группы «Ленин и Сталин в Горках» висел строгий парадный портрет Вышинского.

Сам прокурор города, Семен Романович Мальцев — сухой, седой как лунь старик в мундире государственного советника с золотым шитьем на воротнике — сидел во главе стола, неспешно помешивая ложечкой чай в серебряном подстаканнике.

Бородин, едва переступив порог, сразу перешел в наступление. Он выложил на полированное дерево свой крафтовый пакет с сургучными лепешками:

— Товарищ государственный советник, ситуация не терпит отлагательств. В столице зафиксирована серия дерзких диверсионных актов, направленных против ведущих мастеров советского балета. Мы имеем все основания полагать, что в городе действует законспирированная резидентура британской или американской разведки, использующая методы индивидуального террора для дестабилизации обстановки накануне праздников. Уголовный розыск в лице старшего лейтенанта Платонова занимается вредительской дезориентацией следствия, пытаясь свести политическую провокацию к банальной «психопатии» и бросая тень на виднейших ученых кремлевской медицины! МГБ требует немедленной передачи производства и изоляции оперативного состава.

Мальцев медленно отпил глоток горячего чая, аккуратно опустил стакан на блюдце и перевел тяжелый, выцветший взгляд на Веру Шестакову:

— Что скажет надзор?

Вера шагнула вперед, положив перед прокурором свою папку:

— В материалах дела нет ни одного признака состава преступления, предусмотренного статьей пятьдесят восемь Уголовного кодекса. Зато налицо признаки статьи сто тридцать шестой — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, совершенное с особой жестокостью. Изъятые вещественные доказательства — в частности, хирургические ножницы с инвентарным клеймом завода «Красногвардеец» и образцы химических веществ с мест нападений — прямо указывают на специфический профессиональный навык преступника. Забирать дело в МГБ сейчас — значит похоронить реальный розыск под грифом секретности.

Бородин ядовито скривился:

— Выгораживаете своего протеже, Шестакова? Ваш отец, конечно, заслуженный профессор, но не забывайте, где вы находитесь!

И тут тишину разорвал звук, от которого вздрогнули даже тяжелые портьеры.

Майор Крид шагнул к столу и с чудовищной, сокрушительной силой обрушил свой пудовый кулак на полированную дубовую столешницу.

БАМ!

Бронзовый чернильный прибор подпрыгнул на полвершка. Графин с водой отозвался тонким, испуганным звоном. На вековом дубовом сукне под костяшками майора осталась заметная вмятина.

— Хватит трепаться, чекист! — рявкнул Крид.

В этом крике не было партийной истерики или чиновничьего визга — это был рев командира штурмовой роты, перекрывающий грохот тяжелой артиллерии. Подполковник Бородин от неожиданности покачнулся, отступив на шаг, а его адъютант за дверью выронил карандаш.

— В сорок первом под Волоколамском вы тоже в каждом овраге диверсантов искали! — Крид навис над столом, и его светлые глаза горели бешеным пламенем. — Пока сибирские полки насмерть в снегу лежали, вы в тылу ловили тех, кто громко плакал! Ты кого сейчас пугать вздумал? Платонова? Который под Кенигсбергом доты зубами рвал? Или Громова, у которого в теле три немецких осколка до сих пор гуляют⁈

Майор ткнул тяжелым пальцем прямо в лицо опешившему Бородину:

— Ты заберешь это дело, закроешь в сейф, арестуешь двадцать ни в чем не повинных врачей для красивого отчета товарищу Сталину. А этот зверь завтра ночью выйдет на охоту снова! Он перережет горло очередной девчонке прямо у стен Кремля, и кровь ее будет на твоих чистеньких манжетах! Я тебе этого сделать не позволю, подполковник. Слишком много чести.

Крид повернулся к государственному советнику Мальцеву:

— Семен Романович. Вы меня знаете десять лет. С сорок первого года, с обороны Москвы. Я пустых слов на ветер не бросаю. Группа Платонова работает под моей личной командой и под мою персональную ответственность. Срок — сорок часов. Если через сорок часов труп душегуба или он сам в наручниках не будет стоять перед вашим столом — снимете с меня погоны и лично подпишете ордер на мой арест. Но дело останется в МУРе.

В огромном кабинете повисла мертвая, оцепеневшая тишина. Слышно было лишь, как за окном тяжело шумит снегоуборочная машина на Кузнецком.

Старый прокурор Мальцев долго, не моргая, смотрел на неподвижного, каменного Крида. Затем перевел взгляд на папку Шестаковой, на сжатые кулаки Платонова и, наконец, на застывшего с перекошенным лицом Бородина.

Старик медленно снял очки, протер их краем бархатной салфетки и положил ладонь на дело МУРа.

— Постановление Особого совещания составлено с процессуальными нарушениями, — сухо, скрипучим старческим голосом произнес Мальцев. — Санкцию прокурора города на изъятие материалов я не давал. И не дам. Производство остается за Московским уголовным розыском и районной прокуратурой.

Прокурор поднял тяжелый взгляд на подполковника госбезопасности:

— Товарищ Бородин, ваше присутствие здесь более не требуется. Ступайте на Лубянку и доложите своему руководству: закон в городе Москве действует для всех одинаково. Честь имею.

Бородин побледнел так, что стал похож на покойника. Желваки на его висках бешено задергались. Чекист молча сгреб со стола свой опечатанный пакет, круто развернулся на начищенных каблуках и, не прощаясь, вылетел из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дубовую дверь. Следом за ним мышью выскользнул перепуганный адъютант.

Мальцев тяжело вздохнул, пододвинул к себе остывший чай и посмотрел на сыщиков поверх очков:

— Сорок часов, Виктор Иванович. Ни минутой больше. Если этот зверь положит еще одну душу — я вас спасти уже не смогу. Ни тебя, ни Платонова, ни Веру. Ступайте.

Когда они спустились на заснеженный Кузнецкий Мост, Грач с упоением затянулся папиросой, выпустив в морозное небо целое облако сизого дыма:

— Ну, майор… Ну, батя… Я думал, чекист прямо там, у Вышинского под носом, инфаркт словит. Удар по столу — и вся Лубянка строем пошла до самого кремлевского проезда!

— Рано радуешься, капитан, — глухо осадил его Крид, запахивая шинель. — Мальцев дал нам время, но Бородин этой оплеухи не забудет. Они выставят за нами наружку. С этой секунды у вас нет права даже на перекур. Платонов!

— Я, товарищ майор, — отозвался Алексей.

— Бери девчонку, бери Грача — и выворачивайте Знаменку наизнанку. Найдите мне этого закройщика. Живым или мертвым. Шагом марш!

В промерзшем нутре служебного «газика» стоял такой трескучий колотун, что пар изо рта оседал на брезентовом верхе колючим белым инеем. Сержант за рулем старательно крутил баранку, выбираясь из забитого сугробами переулка к Неглинной, а на заднем сиденье царила гробовая, тяжелая тишина.

Костя Громов дышал в шерстяные варежки, с наслаждением вспоминая недавний грохот майорского кулака по прокурорскому дубу:

— Нет, вы как хотите, граждане юристы, а Крид у нас — чистый танк КВ-1. Прет по целине, башней не крутит, стволом дорогу расчищает. Видали, как подполковник этот важный с лица сбледнул? Будто его не чаем напоили, а стакан теплой касторки в глотку опрокинули. Только вот скажи мне на милость, Леха, куда мы теперь путь держим? На Знаменку? В особняк к светилу медицины стучаться? Здравствуйте, мол, Арнольд Моисеевич, покажите ваши золотые ручки, не пахнет ли от них карболкой и девичьими слезами? Он же нас с порога прогонит веником, да еще комендантский патруль вызовет.

— Не вызовет, — отозвался Алексей, глядя на проплывающие мимо витрины ЦУМа, заклеенные крест-накрест бумажными полосами от давней привычки к светомаскировке. — Но и в дом нас никто запросто так не пустит. Особняк ведомственный, охрана совминовская. Чтобы туда с обыском сунуться, нужна улика покрепче одной пары ножниц с завода. Нужен факт задержания с поличным.

— А где ты это поточное производство поймаешь? — сердито буркнул капитан, разминая затекшую в гипсе ногу. — Москва — не деревня на пять дворов. Этот упырь может неделю сидеть в своем кабинете, листать немецкие анатомические атласы и кушать бутерброды с паюсной икрой, пока у нас сорок часов не сгорят до тла.

— Он не станет ждать неделю, — внезапно нарушила молчание Вера Шестакова.

Девушка сидела рядом с Платоновым, плотно запахнув воротник пальто, и щеки ее пылали лихорадочным румянцем. Взгляд следовательницы был устремлен прямо перед собой, в мутное, заиндевевшее стекло перегородки.

— Он сорвался в Сокольниках, — заговорила Вера, и в ее голосе звенела упрямая, математически выверенная логика. — Нападение на Катю Лаврову сорвалось из-за собаки. Зверь остался голодным. Ритуал сломан: пара не собрана, волосы не срезаны, тело не уложено. Для такого больного рассудка незавершенное действие — это мука, зуд, который невозможно заглушить никакими таблетками. Он выйдет на улицу сегодня же. Самое позднее — завтра вечером.

— Выйдет-то выйдет, — развел руками Грач. — Да только к какому забору нам бежать? К филиалу на Пушкинской? К училищу? Или на Шаболовку, караулить всех балерин разом? Нас трое калек на весь город!

— Бежать никуда не нужно, — Вера повернулась к Алексею, и в ее глазах вспыхнул такой решительный, отчаянный огонь, что опер мгновенно напрягся. — Нужно заставить его прийти туда, где мы будем его ждать. Нужна приманка. Подсадная утка.

Алексей медленно повернул голову, прищурившись:

— Что ты задумала, Вера?

— То, что подсказал ваш собственный психологический профиль, старший лейтенант, — отчеканила она, стараясь говорить сухо и по-деловому, хотя пальцы ее судорожно сжали кожаную папку на коленях. — Убийце нужна хрупкая девушка, возвращающаяся в сумерках с репетиции в одиночестве. Он высматривает их в тихих переулках у Большого. Я сниму форменный жакет, надену шелковый платок, легкое ратиновое пальто. Возьму холщовый мешок с пуантами — в бутафорском цехе достать не проблема. В половине одиннадцатого вечера, когда закончится оркестровый прогон, я выйду из служебного подъезда в Копьевском и пойду пешком в сторону Кузнецкого Моста, через неосвещенный сквер. Вы с Громовым пойдете следом в тридцати шагах.

В салоне «газика» повисла такая тишина, что стало слышно, как стрекочет тросик спидометра на приборной панели.

Громов ошарашенно вытаращил здоровый глаз, открыл было рот, чтобы привычно съязвить, но, наткнувшись на железный взгляд следовательницы, лишь крякнул и втянул голову в воротник.

Платонов молчал секунд пять. Его лицо постепенно каменело, а свежий шрам на виске налился нехорошей, багровой синевой.

— С ума сошла? — негромко, но с такой ледяной яростью спросил сыщик, что сидевший за рулем сержант испуганно скосил глаза в зеркальце заднего вида. — Ты хоть понимаешь, что несешь, юрист второго класса?

— Я несу вполне разумное тактическое предложение! — вскинулась Вера, и румянец на ее щеках вспыхнул еще ярче. — Это единственный способ взять его за руку до того, как истечет срок Крида!

— Это не тактическое предложение, это идиотизм чистой воды! — взорвался Алексей, наплевав на всю субординацию и близость постороннего водителя. — Ты кем себя возомнила, Шестакова? Бессмертной комсомолкой из кинокартины? Ты хоть раз видела, с какой скоростью человек накидывает шелковую жилу на горло⁈ Ты видела борозду на шее Лавровой? Там счет идет не на секунды — на доли секунды! Один перехват каротидного синуса, и ты валишься в сугроб с параличом дыхания! А если я оступлюсь на льду? Если Костя застрянет за афишной тумбой? Если этот мясник полоснет тебя скальпелем по сонной артерии еще до того, как мы успеем выдернуть наганы из кобур⁈

— Не смейте кричать на меня, Платонов! — Вера подалась вперед, почти касаясь его лица, ее темные глаза метали настоящие молнии. — Я не кисейная барышня и не ваша подопечная! Я офицер юстиции! На фронте девчонки под пулеметы ползали раненых таскать, а вы мне тут лекции читаете про опасность! Если потребуется рискнуть жизнью, чтобы спасти других — я рискну, и вашего разрешения спрашивать не собираюсь!

— Да плевать мне на твои погоны юстиции! — рявкнул Алексей, и кулак его с грохотом впечатался в дерматиновую спинку переднего сиденья. — Ты на передовой не была, пороха не нюхала и не знаешь, как быстро живой человек превращается в кусок стылого мяса на снегу! Тебе славы захотелось? Решила доказать Дронову с Бородиным, какая ты отважная прокурорская дочка⁈ Так вот, заруби себе на носу: пока я руковожу оперативной группой, никаких баб под нож я подставлять не позволю! Ни тебя, ни Майю, ни кого бы то ни было еще!

При упоминании имени балерины Вера словно наткнулась на невидимую стену. Ее взгляд мгновенно изменился: гневная вспышка уступила место горькой, ядовитой насмешке, от которой повеяло холодом сильнее, чем из открытой форточки.

— Ах, вот оно что… — тихо, с расстановкой произнесла следовательница, откинувшись на спинку сиденья и сложив руки на груди. — Майя. Значит, дело все-таки в ней? Вы так трогательно опекаете эту барышню, старший лейтенант. Глаз с нее не спускаете, за ручку держите в коридоре, вздыхаете у колонн. Боитесь, что ваша муза пострадает? А на меня, выходит, можно орать, как на нерадивого штрафника?

— Ты дура, Вера, — устало выдохнул Платонов, отворачиваясь к окну и чувствуя, как внутри все горит от глупой, бессильной досады. — Круглая, упрямая дура с красным дипломом.

— Полегче на поворотах, товарищ старший лейтенант, — ледяным тоном отчеканила Шестакова, глядя строго перед собой. — Я вам не подружка по танцплощадке. Соблюдайте субординацию. Машина направляется на Петровку. Вы с капитаном Громовым свободны до вечера. А оперативный план я составлю сама и лично передам майору Криду. Водитель, прибавьте ходу!

— Ну дела-а… — протянул сзади Грач, прикрывая ладонью распухший нос и стараясь сделаться как можно меньше. — Вот это оперативное совещание, вот это я понимаю. С огоньком, с душой. Вы бы еще гранату между собой бросили, для полного взаимопонимания сторон.

Машина затормозила у въездных ворот Петровки, взвизгнув тормозами на укатанном льду. Вера Николаевна, не дожидаясь, пока Алексей откроет ей дверь, сама толкнула тугую створку, выскочила на мороз и быстрым, чеканным шагом пошла через внутренний двор к подъезду следственной части. Полы ее пальто сердито развевались на ветру, а пуховый платок сбился набок, открывая упрямо вздернутый подбородок.

Костя вылез следом, поскрипывая снегом под подбитыми сапогами, подошел к Платонову и протянул ему помятую пачку «Беломора»:

— На, закури, командир. А то у тебя пар из ушей валит гуще, чем из радиатора.

Алексей машинально взял папиросу, чиркнул спичкой о коробок и жадно затянулся горьким дымом. Пальцы едва заметно подрагивали — не от холода, а от того бешеного, первобытного страха за эту упрямую девчонку, который накрыл его в машине с головой. Он ведь знал, черт возьми, прекрасно знал по своей прошлой оперской жизни: когда сыщики начинают играть с серийным волком в кошки-мышки на живца, живец почти всегда расплачивается собственной шкурой.

— Зря ты так на нее взъелся, Леха, — негромко заметил Грач, пуская струю дыма в серое небо. — Девчонка-то правильная. Гордая, породистая, за дело душой болеет. Другая бы сидела в кабинете, бумажки строчила да чай с повидлом пила, пока мужики под пулями ползают. А эта — сама в петлю лезет, лишь бы гада остановить. Характер, понимаешь. Фронтовой замес, хоть и в тылу росла.

— От этого характера, Костя, на кладбище холмики быстро растут, — хрипло отозвался Платонов, гася окурок о подножку грузовика. — Если Крид этот план утвердит — я сам рядом с ней пойду, хоть в женском платье, хоть в сугробе на брюхе поползу. Но одну ее в сквер не пущу.

— Ладно, остынь, — капитан хлопнул напарника по плечу. — Крид не дурак, он Шестакову тоже бережет, старик Мальцев за нее голову оторвет. До вечера время есть. Ты чего сейчас делать думаешь?

Платонов посмотрел на тяжелые свинцовые часы на башне управления. Стрелки подбирались к четырем дня.

— В театр поеду, — бросил он, натягивая перчатки. — На дневной прогон. Майя говорила, у них сегодня генеральная репетиция до темна. Надо лично убедиться, что девчонка под замком сидит и носа на улицу не высовывает. А ты дуй в дежурку, Костя, потряси ребят Тарасова насчет машины профессора Заславского. Узнай номер его персонального ЗИСа и гараж приписки.

— Сделаем, командир, — подмигнул Грач. — Только ты там, в театре, сильно-то балетом не увлекайся. А то Верочка узнает — точно в следующий раз из нагана шмальнет, без всякого прокурорского надзора.

Алексей лишь криво усмехнулся в ответ, поднял воротник шинели и зашагал со двора в сторону Столешникова переулка, чувствуя, как тревожная петля времени неумолимо сжимается вокруг них троих.