Святослав Всеволодович отложил ручку, оставив на документе жирную чернильную кляксу. Неторопливым движением поправив воротник судейской мантии, он глубоко вздохнул и нарушил тягостное молчание. Голос пожилого графа, неожиданно глубокий, заполнил каждый уголок притихшего зала.

— Слушается групповой иск к Токареву Ивану Александровичу, — объявил судья, глядя перед собой, поверх голов присутствующих. — Настоящее уголовное дело рассматривается Особым присутствием Городского суда. Подсудимый обвиняется в государственной измене и пособничестве терроризму. Вменяемые преступления квалифицированы по статьям пятьдесят первой и пятьдесят восьмой Уголовного уложения Российской Империи.

Судья выдержал короткую паузу. Он снова аккуратно промокнул платком складки шеи под подбородком, ни на миг не сводя пристального взгляда с обвиняемого. Спокойствие Ивана не пошатнулось, взгляд он выдержал стоически.

— Слово предоставляется стороне обвинения, — судья Долгоруков кивком указал на прокурорский стол. — Господин прокурор, обоснуйте позицию иска.

Аполлон Волконский подняся со своего места, демонстрируя залу безупречную аристократическую осанку. Плавным жестом поправив дужку золотого пенсне и одернув строгие полы расшитого мундира, он уверенно шагнул на середину зала, поближе к судейской трибуне. На подсудимого прокурор даже не взглянул — его показное безразличие было красноречивым. Его истинной целью была замершая дворянская ложа и сам председатель.

— Ваша светлость, почтенные присутствующие, — начал Волконский, и его баритон зазвучал мягко, с театральными трагическими интонациями. — Перед нами не просто рядовое уголовное разбирательство. Сегодня мы препарируем явление. Явление хаоса, которое планомерно, шаг за шагом разрушало безопасность нашей столицы.

Прокурор сделал широкий жест рукой, словно очерчивая в воздухе невидимые границы надвигающейся катастрофы.

— Иван Александрович Токарев — человек, начисто лишенный каких-либо моральных устоев, — Волконский наконец резко развернулся к скамье подсудимых, указывая на механика пальцем. — Его зачисление в Московскую Высшую Михайловскую Академию должно было стать величайшей милостью государя. Редчайшим шансом для простолюдина прикоснуться к вековой культуре и традициям. Но вместо благоговейной благодарности этот человек принес в священные стены МВМА лишь глухое отрицание. С первого дня своего пребывания там он методично, с холодным расчетом испытывал терпение благородного общества. Он демонстративно нарушал правила этикета, плевал на сословную дисциплину и подрывал священный авторитет высшей крови.

Выдержав паузу, Волконский позволил обвинениям пустить корни в умах слушателей.

— Его вызывающее поведение — это не банальный юношеский бунт. Это планомерная подготовка. Почва для куда более страшных, кровавых деяний. Он дестабилизировал Академию изнутри, пока его сообщники из радикальной подпольной организации «Прометей» готовили масштабную бойню!

Слово «бойня» еще висело в спертом воздухе зала, когда по мраморным скамьям пробежал первый холодок. Сначала это был единый вдох десятков людей. Затем он раскололся на множество испуганных и гневных шепотков. Благородная публика зашевелилась, словно разворошенный факелом улей: шелест бархата слился со скрипом кожаных сапог и взмахов вееров. Ропот нарастал лавинообразно, сбиваясь в низкий, вибрирующий гул. Он перекатывался по скамьям, множился эхом под высокими сводами, обретая плотность физического тела.

Иван с тревогой наблюдал, как закипает зал, и в этот миг его напускное спокойствие пошатнулось. Судебный фарс рисковал превратиться в стихийную расправу.

Кто-то истерично ахнул: — «Прометей»?!

— Слышали?! У него сообщники! — взвизгнула дама с последнего ряда. — Мой сын учится в МВМА!

— Подлец! На плаху выродка! Прямо сейчас, без суда! — рявкнул грузный барон из глубины зала. Ему тут же ответили свистом рассекаемого воздуха — кто-то метнул в сторону Ивана серебряный портсигар. На удивление метко, Иван чудом уклонился, вспомнив, как в него гайкой попал Демидов. Казалось, та ночь была в какой-то другой, прошлой жизни. «Где вас носит, едрить-колотить, меня ж тут прибьют скоро!» — панически пронеслось в голове Ивана.

Святослав Всеволодович поднялся во весь рост. Морщины на его лбу углубились, а сведённые брови обещали грозу. Судья навис над столом, как утёс над штормовым морем.

Судейский молоток обрушился по деревянной подставке гулко и властно. Ропот осел на полтона, но тут же взвился снова, теперь уже откровенно враждебный. Второй удар. Гул дрогнул, пошел трещинами, но из задних рядов ему навстречу полетела новая волна криков: — Позор суду, что защищает изменника! — Вы покрываете террористов, ваша честь!

Лицо Святослава Всеволодовича побагровело. Третий удар сотряс саму столешницу. БУМ.

— Тишина! — голос судьи Долгорукова прогремел подобно корабельному колоколу, сорвавшись на хриплый рык. — Я приказываю! Немедленное удаление из зала при повторном нарушении! Констебли, очистить галерею!

Двое охранников неуверенно шагнули к проходам. Это лишь плеснуло масла в огонь. Зал окончательно потерял берега приличия. — Удалять будете тех, кто говорит правду?! — визгливо крикнула молодая аристократка, обмахиваясь веером так быстро, что тот превратился в сплошное пятно. — Душегуба привечаете?! — К стене его! — проревел бас откуда-то из-за колонн. — Пусть кровью смоет позор Академии! Мы сами свершим правосудие!

Глаза судьи лихорадочно метались по рядам, выхватывая лица заводил. Он наклонился вперед, упираясь костяшками пальцев в стол, и заговорил тише, но эта тишина резанула слух сильнее любого крика:

— Следующий, кто откроет рот без моего дозволения… — Святослав Всеволодович сделал паузу, давая словам впитаться в густой воздух. — Проведет остаток процесса в камере для пьяных дебоширов. А обвиняемый будет слушать приговор в пустой зале. Мне все равно, чье имя значится на ваших гербах. Констебли, вон того господина… немедленно вывести. И откройте окна, здесь нечем дышать от сего благородного безумия.

Ивана откровенно забавляла эта нелепая картина. Констебли одновременно пытались и приказ судьи выполнить, и неприкасаемому дворянчику оскорбление не нанести. Получалось до ужаса потешно, казалось все их внутренние схемы сейчас расплавятся от повышенной интеллектуальной нагрузки. Иван еле сдержал хохот, увидев, как самый громкий из дворян, тот, что швырнул в него портсигар, превратился в истинного сеньора-помидора, осознавая, что его-таки выводят из зала. Его возмущение захлебнулось в коридоре, отсеченное массивными створками.

Звук захлопнувшихся дверей прозвучал как финальный аккорд. Святослав Всеволодович медленно обвел взглядом притихшие ряды: ропот сменился настороженным дыханием. Удовлетворившись увиденным, судья кивнул прокурору — дозволение человека, вернувшего себе власть над залом. Волконский тут же подался вперед к своей трибуне, довольно осклабившись; Всё разворачивалось даже лучше, чем он себе представлял. Прокурор прокашлялся и продолжил:

— Итак! Уверен, что все присутствующие здесь студенты МВМА могут единогласно подтвердить: подсудимый ненавидит дворянство всей своей чёрной душой. И! Господа! Конечно же эта слепая ненависть закономерно вылилась в государственную измену.

Иван закатил глаза: «Кажется, этот клоун где-то забыл свой нос»

— Обвинение авторитетно утверждает, что Токарев являлся наводчиком и ключевым техническим координатором террористов! — прокурор почти прокричал финал своей тирады, наслаждаясь одобрительными кивками в зале. Люди старались вести себя сдежарнно, видя суровый взгляд судьи, но прокурор чувствовал их внутренний эмоциональный отклик. — Для подтверждения деструктивного характера подсудимого, а также его истинных мотивов, сторона обвинения вызывает первого свидетеля!

Волконский эффектно развернулся всем корпусом к первому ряду, взметнув полы форменного мундира:

— Княжич Кристиан Шереметьев, прошу вас занять трибуну свидетелей.

Кристиан уверенно шагнул к возвышению. Его шаги по паркету звучали глухо и размеренно. Ладони в тонких перчатках мягко легли на отполированный деревянный бортик. Потомственный дипломат был готов проявить себя во всей красе.

Голос судьи прозвучал вкрадчиво, обволакивая словно бархат:

— Ваше сиятельство, напоминаю вам, что перед началом заседания вы подписали документ, подтверждающий, что вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Кристиан вежливо склонил голову, выдержав ровно ту долю почтения, которая подобает высокородному дворянину, но ни на унцию не роняет его собственного достоинства.

— Разумеется, Ваша честь. Моя совесть и священный долг перед Империей обязывают меня говорить исключительно правду.

Аполлон Волконский удовлетворенно улыбнулся. Это было торжество охотника, чья ловушка безупречно захлопнулась, не оставив подсудимому шансов. Прокурор сделал два неторопливых шага в сторону трибуны, заложив сцепленные в замок руки за спину. Звякнула серебряная цепь на его груди. Выдержав паузу, давшую осесть последнему эху слов Кристиана, он вскинул подбородок и задал первый вопрос.

— Ваше сиятельство, расскажите суду, где вы впервые увидели подсудимого? Как Токарев вёл себя в стенах Академии, и какое впечатление он создавал у окружающих?

Кристиан прерывисто вздохнул, и на его породистом лице появилось выражение глубокого, истинно благородного сожаления. Казалось, сама мысль о воспоминаниях причиняет ему почти физическое страдание.

— Впервые я увидел его в главном лектории МВМА, — начал Шереметьев, блистая своей идеальной дикцией. — С первых же минут этот человек демонстрировал вызывающую, я бы даже сказал, пугающую наглость. Токарев вел себя как зловредный, глубоко лживый элемент, который внедрился в наше общество лишь с одной целью — разрушать. Он демонстративно игнорировал замечания преподавателей, откровенно хамил студентам и попирал абсолютно любые устои. Но это были лишь внешние, поверхностные проявления его деструктивной натуры. Самое страшное скрывалось глубже.

Кристиан выдержал гроссмейстерскую паузу, позволив тишине загустеть до предела. Затем он эффектно повернулся к залу, обводя взглядом притихшую публику, и резко повысил голос, искусно разыгрывая театральное возмущение:

— Этот человек подверг мою невесту, великую княжну Елизавету Романову, циничным домогательствам и вымогательствам! С первого дня Токарев бросал на неё грязные, полные низкого вожделения взгляды. Он коварно выследил её и вымогал для себя дары. Елизавета была вынуждена молчать, чтобы не опорочить свою девичью честь перед публикой из-за его гнусных угроз.

По залу лавиной пронеслись шокированные возгласы. Дилара картинно прикрыла рот ладонью, в тишине лихорадочно застрочили карандаши судебных секретарей, а советник Волконский бросил торжествующий взгляд на председателя суда.

И в этой бурлящей волне всеобщего шепота с места подсудимого вдруг раздался обманчиво спокойный, даже будничный голос Ивана:

— Ваше сиятельство, да вы брехло.

Святослав Всеволодович среагировал мгновенно, не дав залу утонуть в скандале. Тяжелый удар судейского молотка заставил стол ощутимо вздрогнуть.

— Тишина в зале! — громыхнул председатель, и его седые брови сошлись у переносицы. — Подсудимый Токарев, соблюдайте регламент, иначе я прикажу удалить вас из зала до окончания прений!

Кристиан победно вскинул подбородок, позволяя себе тонкую, удовлетворенную улыбку: первый же ответный выпад противника лишь подтвердил правоту обвинения, выставив Ивана неотесанным дикарем без капли выдержки.

— Вот! Ваша светлость, вот именно об этой пугающей деструктивности я и говорю! Никакого уважения ни к имперскому закону, ни к высоким титулам, ни к самому суду. Этот человек — истинное олицетворение хаоса.

Аполлон Волконский, довольно улыбнувшись, сделал элегантный, завершающий жест рукой в сторону свидетельского места.

— У стороны обвинения больше нет вопросов к почтенному свидетелю, Ваша честь.

Судья Долгоруков перевёл взгляд на противоположную сторону зала. Из-под нависших век старого графа не читалось ничего, кроме глубокой усталости. Он шумно выдохнул и кивнул.

— Слово предоставляется стороне защиты. Защитник, у вас есть вопросы к свидетелю?

Петрович, как мысленно окрестил своего адвоката Иван, вздрогнул, словно над самым его ухом прогремел выстрел. Старые очки съехали на самый кончик носа. Он трясущимися пальцами схватил со стола какую-то помятую бумажку, попутно выронил карандаш, который со стуком покатился по паркету, и, спотыкаясь о полы собственной мантии, двинулся к трибуне. В этот миг адвокат выглядел как самое испуганное и неуверенное в мире недоразумение.

Остановившись в трёх шагах от сияющего лоском Кристиана, Петрович набрал в хилую грудь побольше воздуха, густо покраснел до самых корней волос и, беспомощно заикаясь, выдавил:

— К-к-как… в-в-в-ы…

Иван обречённо закрыл лицо обеими ладонями. Это был крах.

Весь зал замер в оцепенении. Прокурор Волконский снисходительно ухмыльнулся, Дилара пренебрежительно фыркнула в кулак, а судья Долгоруков даже перестал тереть платком мокрую шею. Председатель с искренним недоумением пытался понять, чего именно хочет добиться этот несчастный служитель закона. Кристиан же терпеливо ждал, свысока поглядывая на защитника.

Петрович сделал еще один судорожный вдох, зажмурился и, наконец, гордо застыл, сумев закончить фразу на одном дыхании:

— Как вы?

В зале повисла секундная пауза. Кристиан слегка приподнял брови, но быстро сориентировался и благодарно, с исключительным светским изяществом кивнул.

— Премного благодарен, — мягко и бархатисто ответил княжич, повернувшись лицом к судейскому возвышению. — Моё моральное состояние стало значительно лучше, едва я увидел этого опасного преступника на законной скамье подсудимых. Осознание скорой справедливости возвращает мне душевный покой.

Адвокат Петрович удовлетворенно, с чувством блестяще выполненного долга закивал головой, суетливо поправляя съехавшие очки.

— В-в-вопросов больше нет! — радостно, как на параде, выпалил он и почти бегом припустил обратно к своему стулу, едва снова не запутавшись в мантии.

Кристиан едва заметно улыбнулся, окончательно уверившись в своем будущем триумфе. Дворянская ложа беззвучно ликовала — защита Ивана Токарева позорно капитулировала, даже не успев сделать первого выстрела.

* * *

Из разорванного радиатора с шипением рвался удушливый белый пар, заполняя пространство под бетонными сводами развязки Каширского шоссе. Здесь, внизу, царил вечный индустриальный полумрак. Огромные круглые опоры моста уходили вверх, словно колонны затопленного бетонного храма, а эхо от грохочущего над головой МКАДа раскатывалось утробным гулом.

По лбу Акселя текла узкая струйка крови, но глаза княжича уже горели неоновым пламенем. Датчик в артефактном наушнике взбесился, транслируя сквозь треск статики чужие, короткие команды: «…спустились вниз… зажать в клещи…». Без концентрации на отдельном человеке смышлёная Лазурь искала ментальное поле потенциальных угроз.

Нарышкин перевалился на заднее сиденье.

— Агата!

Сестра была цела, но замок ремня безопасности намертво заклинило. Она прерывисто дышала, глядя на брата широко раскрытыми глазами. Аксель выхватил нож с пояса и одним точным движением вспорол ленту ремня.

Он помог сестре выбраться из салона и усадил её за ближайшую опору моста. Бетон толщиной в полтора метра — идеальная «мертвая зона».

— Сиди здесь. Не высовывайся, — выдохнул он, прижимая её спиной к холодной стене.

В этот момент пар вокруг машины прорезали три ярких луча подствольных фонарей. Штурмовики «Прометея» спускались с насыпи, держа карабины на уровне груди. Они шли профессионально, веером, перекрывая зоны обстрела.

Мир в глазах Акселя замедлился, превращаясь в трехсекундную раскадровку грядущей смерти. В белом мареве пара проступили ломаные багровые нити траекторий.

Через 1 секунду.

Левый боевик сделает шаг вперед, проверяя багажник.

Через 2 секунды.

Центральный вскинет ствол на шорох.

Через 3 секунды.

Правый откроет огонь по колесам седана.

Аксель рванул Glock 17 из набедренной кобуры. Он хладнокровно шагнул из-за колонны прямо в клубы пара.

Хлоп-хлоп! — сухой, приглушенный глушителем двойной хлопок. Нарышкин выстрелил вслепую, точно туда, где нить левого штурмовика сходилась в точку под срезом шлема. Террорист дёрнулся и плашмя рухнул в лужу.

Центральный успел довернуть ствол карабина, но Аксель уже знал угол его разворота. Нарышкин сделал короткий шаг в сторону, уходя с линии огня за долю секунды до того, как наёмник нажал на спуск. Автоматная очередь вгрызлась в опору, выбивая гранитную крошку. В ту же секунду Аксель всадил две пули ему точно в центр визора. Стекло лопнуло, штурмовик замертво осел на колени.

Но третий боевик оказался ветераном. Он не стал целиться в силуэт. Он упал набок, уходя в перекат, и всадил веерную очередь под углом, целясь по ногам Нарышкина.

Пуля, отрикошетив от стального диска разбитого седана, с визгом ушла вверх. Осколок металла и бетонная щепа жестко ударили Акселя по правой кисти. От резкой, жгучей боли пальцы разжались. Glock 17 с металлическим звяканьем отлетел в сторону, исчезая под днищем изувеченной машины.

Наёмник «Прометея» уже поднимался, наводя ствол карабина прямо в грудь безоружному Нарышкину. Между ними было не больше трех метров.

Дар Акселя вспыхнул багровым пожаром: Через 1.5 секунды выстрел разорвет его кевларовый жилет вместе с сердцем.

Аксель не стал тянуться за палашом за спину — слишком длинная амплитуда, он не успевал на полсекунды. Вместо этого он плашмя рухнул на спину, уходя в скольжение. На лету его пальцы левой руки намертво вцепились в рукоять субкомпактного Glock 26, скрытого в кобуре на лодыжке.

Карабин штурмовика грохнул, разрывая ночную тишину под мостом. Пуля пробила воздух там, где только что была голова Нарышкина.

Аксель, лежа на спине, вскинул «малыша» двумя руками снизу вверх и трижды нажал на спусковой крючок. Три тяжелых девятимиллиметровых снаряда вошли боевику строго под подбородок, прошивая насквозь. Тело террориста рухнуло прямо на капот мёртвой машины.

Аксель тяжело дышал, лежа в грязи. Правая ладонь сияла лазурной кровью, левая намертво сжимала маленький пистолет. Сверху, со стороны МКАДа, уже доносился гул новых моторов — к развязке подтягивались основные силы «Прометея». Нарышкиных зажимали в глухом мешке.

Вдруг из-за колонны раздался крик Агаты:

— Аксель! Товарный! Справа на путях! Пять секунд!

Нарышкин вскинул голову. Прямо за земляной насыпью, всего в десяти метрах от них, по путям Курского направления, тяжело грохоча железными колесами, шёл товарный состав, направляющийся вглубь столицы.

Аксель вскочил на ноги, сунул Glock 26 в карман пальто и в два шага оказался у колонны. Он подхватил ослабевшую Агату на руки. Она была легкой, как птичка, и крепко обхватила его шею тонкими руками.

— Держись, мелкая, — прохрипел он.

Сделав бешеный, на пределе физических сил рывок, Аксель взлетел на земляную насыпь. Сзади, сквозь туман, уже ударили десятки фонарей, затрещали автоматы — террористы открыли огонь на поражение вдогонку. Пули со свистом срезали сухую траву у самых ног.

Прямо перед княжичем проносились стены грузовых вагонов. Поезд шел на скорости около сорока километров в час. Ждать идеального момента времени не было.

Аксель выцепил глазами пустую вагонную площадку. За мгновение до прыжка его дар подсветил линию: если прыгнуть сейчас, инерция не сбросит их под колеса.

Короткий вдох. Нарышкин толкнулся от насыпи, прижимая Агату к груди.

Прыжок в пустоту, точно выверенный пируэт, жёсткое приземление. Акселя впечатало спиной в стенку. Удар пришелся прямо на кевларовый жилет. Лопатку прожгло острой болью, но руки продолжали аккуратно удерживать сестру.

Тяжело отстукивая ритм на рельсовых стыках, поезд скрежетал тоннами железа. Капкан развязки остался позади. Состав уносил их вглубь туманной утренней Москвы — прямиком к транспортному узлу Нагатинской.

* * *

Прокурор без устали, битый час, призывал к ответу свидетелей всевозможных чинов и званий. Свидетельскую трибуну поочередно занимали то спесивые студенты МВМА, то объятые трепетом слуги. Одни томились в ожидании за дверями, другие уже толкались в зале. Но из уст каждого лилась всё та же заученная тирада. В этих пристрастных повествованиях Иван являлся истинным средоточием порока, неисправимым грубияном и невеждой, коему нет места в кругу благородных сословий.

Судья Долгоруков слушал эту лавину грязи, подперев подбородок ладонью. На его лбу опять проступил пот. Скука председателя была почти осязаемой.

Аполлон Волконский почувствовал: момент настал, пора выкатывать главный козырь первой половины процесса. Он эффектно шагнул в центр зала и сорвался на пафос.

— Мы услышали достаточно о гнилой натуре подсудимого, — отчеканил обвинитель. — Но где корень зла? Что стало первым шагом Токарева к деструктивной деятельности на охраняемой территории? Иван пролил высшую кровь!

Зал взорвался коллективным, неподдельным «ах». Люди на задних рядах повскакали с мест. Нападение на аристократа — грех, который не смывается годами.

— Обвинение вызывает графа Родиона Долгорукова, — победоносно провозгласил Волконский, глядя прямо на Ивана.

Казалось, Родион преодолевал земное притяжение, заставляя себя встать. Бледный, глаза прикованы к полу — он выглядел как человек, идущий на эшафот. Но Дилара была слишком ослеплена предвкушением триумфа, чтобы заметить эту агонию. Она проводила его взглядом победительницы: «Конец игре. Сейчас Родион раздавит этого выскочку».

В этот момент судья Долгоруков заметно выпрямился в своем глубоком кресле. Былая усталость, еще минуту назад сквозившая в его фигуре, испарилась, стоило Родиону занять место за трибуной. Старый граф замер и уставился на собственного сына тяжелым, пристальным взглядом, в котором не было ни единого намека на родительское тепло.

Навстречу ему мягкой походкой, уже направлялся прокурор Волконский, всем своим видом источая притворное, почти осязаемое сочувствие.

— Граф Долгоруков, прошу вас, расскажите суду о ранении, которое вы получили во время спарринга в академии. Расскажите, какой именно грязный, бесчестный прием использовал подсудимый, чтобы нанести вам увечья?

Родион молчал. Он смотрел на свои руки, сжимающие деревянный бортик. Секунды текли в абсолютной тишине. Кристиан нахмурился, чувствуя, как затягивается пауза. Иван слегка приподнял бровь, с интересом наблюдая за бывшим соперником.

Тишина стала осязаемой. Она давила на плечи, звенела в ушах, вытягивала жилы. Судья Долгоруков на трибуне подался вперед, и этот едва заметный шорох судейской мантии прозвучал неожиданно громко. Волконский замер, его фальшивая улыбка едва заметно дрогнула и стала сползать с лица. Все ждали одного-единственного слова, которое решит исход этой партии. Но Родион продолжал изучать узоры на старом дереве, словно именно там, в годовых кольцах дуба, был спрятан ответ на важнейший вопрос в его жизни.

— Граф Долгоруков? — прокурор сделал еще один вкрадчивый шаг. Он был уверен, что парень просто парализован страхом перед прошлым. — Вам абсолютно нечего бояться. Преступник скован. Он под стражей. Здесь вы в безопасности, и мы совершим справедливость. Расскажите правду.

Новый вздох Родиона прозвучал как всхлип. Юноша поднял голову. Короткий взгляд на Ивана. Затем — прямой, отчаянный выстрел глаза в глаза с отцом. Зажав всю свою гордость в кулак, Родион произнес слова, которые перечеркнули всё:

— Я сам виноват.

Идеально подстриженные бакенбарды Волконского дернулись. Прокурорский сценарий трещал по швам.

— Я нарушил технику безопасности, — чеканя каждое слово, произнес Родион. От его неуверенности не осталось и следа. — Я не надел защитную маску перед поединком. Мой наставник, да дарует Господь ему здоровья, настаивал на обязательной экипировке. Я проигнорировал его слова. Это был несчастный случай на тренировке. Обычная глупость, моя личная ошибка. К Ивану Токареву претензий нет.

Прокурор замер с полуоткрытым ртом. Золотое пенсне опасно покачнулось на кончике носа. Кристиан закаменел, багровея от подступающего к горлу гнева. Дилара неотрывно смотрела на Родиона, её взгляд метался по его лицу — она отчаянно пыталась проснуться от этого кошмара наяву.

Судья Долгоруков неторопливо убрал платок в карман мантии. Старый граф впервые за день тепло, с явным одобрением посмотрел на наследника и уверенно черкнул что-то в материалах дела.

— Простите, господа, я неважно себя чувствую, — глухо добавил Родион, отступая от свидетельской трибуны.

Он плавно опустился на свободное сиденье рядом с Диларой, словно эта короткая речь забрала у него последние силы.

— Что вы творите? — яростно, едва разжимая губы, прошипела княжна. — Вы всё испортили!

— Княжна, если вы не желаете завтра утром снова стать главной звездой «Элиты. Топ», то вставайте и идите за мной, — непреклонно ответил Родион. — Сейчас же.

Этот тон не предлагал компромиссов. Дилара сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Гордая княжна инстинктивно встала со своего места.

Родион увлек спутницу к выходу. Они едва миновали первые ряды центрального прохода, как двери судейской залы распахнулись.

Явилась процессия. Долгожданная для Ивана и неожиданная для всех остальных. Зал замер. Аристократы, еще секунду назад шептавшиеся в углах, и сам опешивший прокурор Волконский синхронно согнулись гордые спины в глубоком поклоне, приветствуя высшую власть. Родион и Дилара также исполнили поклон, а затем, решив проявить уважение, присели на дальнюю скамью.

Возглавляла шествие великая княжна Елизавета Романова. Её появление мгновенно подчинило себе пространство. Темно-синий бархат церемониального платья поглощал свет, а длинный шлейф, расшитый тончайшей серебряной нитью в виде витиеватых родовых узоров, тянулся за ней, как шлейф самой судьбы. Корсет довел её осанку до пугающего совершенства. Высокий воротник-стойка, усыпанный редким северным жемчугом, выгодно подчеркивал царственный разворот плеч. Волосы Елизаветы, уложенные в сложную корону высокой прически, удерживали массивные шпильки из белого золота. Капли ограненной Лазури на их концах тускло сияли, живым маревом откликаясь на рокот её внутренней силы, заполнившей зал до самых сводов.

По правую руку от её высочества шествовал Гриша. На уральском богатыре ладно сидел строгий армейский колет славного рода Демидовых. Взгляд — воинственный и решительный, словно оценивал крепость перед штурмом. Следом за ними, являя образец придворного такта, двигались личные лакеи и фрейлины Елизаветы, строго соблюдая церемониальный шаг.

Иван с облегчением выдохнул. Сердце с новой силой застучалось о ребра, а в груди разгорелся костер надежды. За ним пришли. Он успел поймать взгляд Елизаветы, и княжна ободряюще ему подмигнула. «Вернула должок, чертовка!» — с восхищением подумал Иван.

Замыкали это шествие четверо личных телохранителей великой княжны — грозные изваяния в бронированных мундирах элитной Императорской гвардии. На их нагрудных пластинах тускло поблескивал герб Романовых. Они не стали проходить вглубь помещения. Двое гвардейцев синхронно встали у дверей зала. Оставшаяся пара заняла позиции чуть поодаль, за спинами притихших фрейлин, положив ладони на рукояти карабинов. Елизавета кивнула им. Императорская кровь требовала соблюдения протокола безопасности даже на закрытых заседаниях, хотя по властному лицу Романовой было очевидно: она искренне считала, что сама себя защитит в любой ситуации.

Вдруг внимание Токарева привлек странный силуэт в хвосте процессии. Что-то в этой фигуре казалось глубоко неправильным.

Какая-то фрейлина держала хрупкий кружевной веер мёртвой хваткой — так обычно перехватывают стальной лом — и махала им рваными, хаотичными движениями. Огромный накрахмаленный парик топорщился, словно его водрузили туда под дулом пистолета прямо в коридоре. Но окончательно маскировку срывал её взгляд. Из-под тонны пудры и румян на чиновников и дворян смотрели сердитые, мечущие молнии глаза. В них читалось непреклонное желание надавать веером по башке каждому, кто находился в зале. И горе тому, кто вздумает посмеяться над её кружевным позором.

Это была Ника. Без сомнений.

В ту секунду, когда Иван наконец признал в этой нелепой придворной даме свою подругу, остатки страха окончательно покинули его. Токареву пришлось закрыть ладонями себе рот, чтобы сдержать дикий хохот, когда он поймал недобрый взгляд Ники. Заметив, как плечи Ивана трясутся от беззвучного смеха, Ника погрозила механику миниатюрным, но весьма опасным кулачком.

«Раз ворчит, значит, настроение хорошее, — Иван улыбнулся так широко, как только мог. — Ну-с, господа, посмотрим, какое представление подготовила моя защита».