В мастерской Ники Иван привычно расположился на краю деревянного верстака. Его занятие было увлекательным и неэнергозатратным — он хрустел яблоком и наблюдал.

Гриша, всё ещё не решившись снять кепку, медленно ходил вдоль стеллажей и с опаской осматривался. После роскоши своего родового гнезда этот индустриальный хаос вызывал у него священный трепет. Для Демидова местный антураж выглядел как пещера алхимика, где на полках вместо хрустальных флаконов покоились инструменты, платы, банки с болтами и обрезки медных проводов.

Гриша никогда не работал руками сам — не положено. «Учись воевать — ты Демидов,» — строго отчитывал его отец за любой неположенный интерес. А здесь каждый пыльный ящичек веял созиданием.

Ника выудила из пакета пачку чипсов. Она наклонилась к Ивану и заговорщически прошептала, выразительно указывая глазами на застывшего посреди комнаты богатыря:

— Вань, ты же понимаешь…что я понимаю?

Девушка легко раскусила этого парнишу в худи. Он имел такое же отношение к суровым уральским работягам, как её старый мотоцикл к космическим кораблям. Слишком чистые ладони, слишком прямая осанка.

Иван, ухмыляясь во весь рот, согласно кивнул.

— Тогда для чего этот цирк? — допытывалась Ника.

Иван наклонился к ней и прошептал прямо в ухо:

— Для него, Никич. Для него это как глоток свежего воздуха. Подыграй.

Ника фыркнула, но спорить не стала. Её искренне забавляла та почтительная скованность, с которой этот громила передвигался по её скромным владениям, словно боялся случайно задеть плечом потолочную балку и обрушить помещение.

Гриша тем временем завороженно рассматривал громоздкие, непонятные устройства на рабочем столе.

— Поразительно… — он аккуратно, едва дыша, коснулся подушечкой пальца тубуса установки. На его лице отразилось искреннее, детское изумление. — Вы вручную выполняли насечки… лазером? Это поистине ювелирная работа.

Ника зашуршала пачкой, отправляя в рот пару чипсов, и равнодушно пожала плечами:

— Это обычный диодник. И чего ты выкаешь мне? Я Ника.

Гриша смутился. Он почувствовал, как к щекам приливает жар, а кончики ушей предательски краснеют.

— Да, прошу прощения… Ника, — Гриша запнулся, его голос стал тише, потеряв былую уверенность. — Я лишь хотел выразить своё… крайнее восхищение вашим интеллектом. Я привык, что дамы предпочитают… романы, музыку… сплетни. Встретить девушку, которая так изящно укрощает инженерию — это истинное откровение.

Гриша окончательно запутался в словах, его взгляд заметался по мастерской в поисках спасительного угла. Он поймал себя на мысли, что находиться перед княжной Шереметьевой на лекции было куда проще, чем под насмешливым взглядом Ники. Демидов запрятал руки глубоко в карманы худи.

Иван с набитым ртом ухмыльнулся, с хрустом дожевывая яблоко:

— Ты ей еще стихи почитай, Гриш. Она любит. Особенно про паяльники.

Ника, не выдержав издевки, мгновенно запустила в Ваню увесистым мотком изоленты. Тот ловко уклонился, не прекращая жевать.

Ника повернулась к Грише. Видя, с каким благоговением и чистым восторгом этот огромный парень смотрит на её старенькую паяльную станцию, она хмыкнула и сделала приглашающий жест:

— Ладно тебе, не тушуйся. Иди сюда, покажу, где чудеса происходят. Вот эта дура с синим дисплеем — фен паяльный. Им микросхемы сдуваю. Видишь платы зеленые? Это я сама дорожки травила в кислоте. Твой камень, кстати, жирный. Нам пришлось три часа настройки подбирать.

Гриша подался вперед, мгновенно позабыв про свой недавний страх и светские условности. В его глазах зажёгся тот самый фанатичный блеск исследователя, который он так долго прятал от своей чопорной семьи. Запах канифоли манил к себе не менее, чем запах масляных красок.

— Невероятно… — прошептал Гриша, разглядывая ровные ряды припоя. — И всё с подручными средствами.

— Главное — прямые руки, — Ника гордо поправила воротник комбинезона и кивнула на невозмутимого Ивана. — Мы с этим оболтусом уже давно всякое железо крутим. Познакомились, когда он мне движок на мотике перебирал. Притащил корыто, говорит: «Я починил, с тебя триста рублей». А там поршень задом наперед стоял.

— Нормально он стоял, — спокойно вставил Иван, даже не поведя бровью. — Заводился же.

— Ага, только движок чуть не убил, — Ника повернулась к Грише. — А потом как-то притерлись. То проводку у него в сервисе коротит, то Ваня решит из старой микроволновки сварочный аппарат собрать. У него ж тормозов нет, если идея в башку прилетит. Упрямый, как трактор.

Гриша с глубинным уважением взглянул на Нику. В этот момент её резкие манеры казались ему верхом истинного благородства. Она была настоящей. Живой.

— Вы потрясающая, Ника. Правда. Вы гений.

Ника застыла. Эта простая, искренняя галантность застала её врасплох. Она привыкла к грубоватым шуточкам Ивана, а не к тонким комплиментам. Щёки девушки порозовели. Она смущенно перебрала пальцами пучок разноцветных проводов на столе, маскируя минутную слабость, а затем тепло улыбнулась:

— Да ладно… Обычная работа. Короче, уралец. Чай пить будешь? У меня печенье есть.

Гриша улыбнулся в ответ:

— С величайшим удовольствием, Ника.

Ника щелкнула тумблером, и старенький чайник шумно заурчал, наполняя мастерскую уютным домашним гулом. Она достала из пакета пачку овсяного печенья. Гриша, оставшись посреди комнаты, чуть потерянно осмотрелся по сторонам, переминаясь с ноги на ногу:

— Ника, подскажите пожалуйста, где здесь уборная?

— А, тубзик-то! — Ника бесцеремонно махнула рукой в сторону тёмного проёма. — По коридору иди и налево. Увидишь паука — не пугайся, это Сережа.

Гриша медленно стянул кепку, и заметил, как Иван за его спиной тихо ухохатывается. Аристократ громко сглотнул, расправил плечи и решительно ушёл в тёмный коридор.

* * *

Вечерняя прохлада окончательно вытеснила остатки дневного зноя. Внутри заброшенного крыла академической оранжереи воздух оставался влажным и удушливым. Здесь веяло сырой землёй и прелой листвой.

Лозы дикого плюща оплели старые витражные стёкла, отсекая эту зелёную пещеру от мира Академии. Сюда не заглядывала прислуга.

В полумраке, среди огромных кадок с папоротниками, Родион и Дилара общались едва слышным шёпотом. Любой случайный звук мог разрушить инкогнито и привести к скандалу. Сам факт их встречи и так являлся тяжелейшим нарушением этикета.

— Я и помыслить не мог, что она записывает каждое слово! — Родион говорил взахлеб, обнажая перед Диларой душу без остатка. — Поймала меня в коридоре, заглядывала в глаза, соболезновала… Я и открылся, дурак, посчитал человеком. Да я всю её семью искренне уважал! А тут такое…

Глаза княжны опасно блеснули: «София перешла все границы. Это пир на костях, не иначе.»

— Тварь бездушная, — выплюнула Дилара, теряя прежний лоск. — Ничего святого нет. Ладно, когда она выставила на всеобщее обозрение грязное белье Голицыных — те олухи сами напросились. Чего уж греха таить, вышло действительно упоительно, — на мгновение княжна притихла, смакуя тонкое послевкусие чужого краха, словно глоток старого, выдержанного вина. — Но трезвонить на всю академию о трагедии твоего дома?!

Долгоруков болезненно поморщился. Имя сестры отозвалось в груди тупым ударом — из тех, что ни запить, ни заглушить. Он поднял на Дилару потяжелевший взгляд, полный горького, разделенного на двоих понимания, и едва слышно обронил:

— И о твоем брате тоже.

Дилара втянула ноздрями влажный воздух. Ногти впились в ладони:

— Была бы моя воля… — опасно повышая тон с каждым словом, проговорила она.

— Тсс, тише! Перестань, — Родион испуганно вскинул руку, обрывая её на полуслове. Он затравленно огляделся по сторонам, вглядываясь в густой полумрак, где в такт ветру зловеще шевелились силуэты папоротников. — Даже не думай об этом вслух. Ты забыла, чья она кровь? Забыла, кто её дед?

Дилара замерла. Закрыть глаза. Вдох. Досчитать до трех. Выдох. огда багровый туман гнева немного рассеялся, из глубин памяти княжны невольно всплыла еще одна деталь.

— Родион…то, что ты сказал на лекции.

Родион приподнял бровь:

— Что именно?

Дилара сделала ещё один крошечный, почти интимный шаг, заглядывая ему прямо в лицо. В душной тишине её шёпот прозвучал как щелчок взводимого затвора:

— Про выскочку Токарева.

— А-а, «Прометей»… — протянул Родион.

— Тсс! — Дилара испуганно округлила глаза и резко прижала ладонь к собственным губам, обрывая фразу на полуслове. — Сам ведь только что призывал к осторожности. Ты действительно полагаешь, что он способен на…?

Она инстинктивно отступила назад, вжимаясь в спасительную тень раскидистой пальмы. Диларе казалось, что само название запретной группировки, сорвавшееся с губ, способно материализовать из воздуха безжалостных ищеек Канцелярии.

Родион хмуро кивнул. Он наклонился к самому уху Дилары, так что она уловила едва заметный шлейф его парфюма:

— Еще как может. Сама посуди. Зачем это Императору? Он же понимает последствия.

Дилара задумалась, судорожно просчитывая в голове все геополитические партии высших домов. Если фундамент Империи действительно трещит, то действия Государя обретали пугающую логику. Она озвучила свою самую жуткую догадку:

— Что, если… его вынудили? Прижали к стене? Вдруг это шантаж и Государь идет на уступки ради усмирения черни?

Родион резко отпрянул, его лицо исказилось от досады, и он раздраженно отмахнулся:

— Уступки террористам?! Не мели чепухи, Диля. Какими бы ни были мотивы, всё полетело в бездну ровно в тот миг, когда этот урод нарисовался на пороге академии. Давай договоримся…

Дилара хищно прищурилась, ловя его взгляд.

— О чём же? — тихо спросила она.

— О союзе. Мы будем приглядывать друг за другом. И не позволим Токареву рушить наши жизни.

Дилара согласно кивнула. Они готовились к войне.

* * *

На горизонте, за тёмными, изрезанными силуэтами промзоны и бетонных заборов, далёким электрическим маревом сияли роскошные огни богатых районов Москвы. Там, подпирая чистое сентябрьское небо, высились стеклянные башни Сити — чужой мир. Здесь же, на окраине, ночь дышала прохладой, запахом сырого бетона и остывающего за день битума.

По центру застеленной рубероидом крыши стояла насквозь проржавевшая железная бочка, в которой уютно потрескивал костёр. Ника, натянув поверх комбинезона старую дублёнку, методично подкидывала в разверзнутое нутро бочки ветошь и гаражный мусор. Пламя сыто коптило, выстреливая в ночное небо снопы оранжевых искр.

У края крыши, подставив лица порывам холодного ветра, замерли Иван и Гриша. Маски были сняты. Гриша раскрыл свое инкогнито перед Никой, когда наконец осознал, что нет смысла и дальше ломать комедию. Весь вечер они занимались изучением технических параметров перстня Ивана под чутким руководством Демидова. Он не понимал, как работают инструменты, но понимал Лазурь.

Настало время для главного — практических тестов. Иван неспешно, с некоторой опаской натянул перстень. Гриша тут же взял на себя роль ментора:

— Итак, твой защитный амулет сработал. Поэтому допустим, что у тебя все же есть ментальная связь с камнем.

Иван скептически скривился, недоверчиво хмыкнув:

— Гриш, хорош. Какая ментальная связь? Я обычный парень с окраины, у меня крови голубой в роду не водилось. Откуда у меня ментальные силы?

— Да послушай ты меня, Ваня! — Гриша от избытка эмоций даже за плечо его приобнял, горячо доказывая свою правоту. Княжич сейчас искренне, всем сердцем желал, чтобы у этого упрямого механика всё получилось — шаблон устройства мира в его дворянской голове уже и так был разорван в клочья, и терять было нечего. — Вот, что я думаю. Ментальное поле есть у каждого, это факт! У кого-то оно сильнее…

— Как у Елизаветы, — непроизвольно сорвалось с губ Ивана.

Услышав это имя, Ника, возившаяся у ржавой бочки, подозрительно покосилась на парней, но промолчала, вернувшись к своему нехитрому делу.

— Да! А у кого-то поле, соответственно, слабее, — продолжил размышлять Гриша. — Защита проявилась? Значит, контур тебя как-то услышал. И поле зацепил. Работаем с тем, что есть. Мысли очисти. Попытайся почувствовать сам ток энергии.

Иван недоверчиво вздохнул, но спорить не стал. Он шумно выдохнул, прикрыл глаза и попытался сосредоточиться на мерном гуле перстня, мысленно представляя его как обычный медный кабель под напряжением.

Оп! Прямо в плечо со звонким стуком прилетела пустая пластиковая бутылка из-под газировки. Иван мгновенно открыл глаза, его концентрация разлетелась к чертям. На лицо парня набежала тень искреннего, праведного возмущения:

— Ты чего творишь?!

— Проверяю, — невозмутимо отозвался Гриша, уже подыскивая следующий снаряд.

Внутри княжича проснулся азартный офицерский инструктор: «Без жёсткого стресс-теста тут не обойтись.»

— Контур получился мощным, я его излучение даже кожей чувствую. И мне кажется, эта штука сможет тебя защитить не только от ментальных атак. Не зажмуривайся! — Гриша начал один за другим кидать в Ивана другие гаражные предметы, валяющиеся впотьмах на крыше.

Руки Ивана мелькали в рефлекторных попытках закрыться. Перстень в такт его движениям предупреждающе гудел, но летящий хлам без малейшего сопротивления раз за разом прилетал Ивану то в плечо, то в живот, то в ногу. Иван ворчал, чертыхался и нелепо уклонялся от летящего мусора, проклиная и дворянские контуры, и лично Гришу. Ника, весело и громко смеялась на всю промзону, наблюдая за этой картиной.

Гриша нагнулся, пошарил рукой по рубероиду и нащупал в темноте увесистую ржавую гайку. Вскинул руку. Бросок!

Заливистый смех Ники заставил Ивана отвлечься. Хотелось бросить в ответ что-то едкое. Но не успел он вымолвить и слова, как в воздухе что-то свистнуло, и раздался сочный стук. Увесистая гайка прилетела механику аккурат в лоб.

Место удара обожгло резкой, пульсирующей болью. «Достало быть грушей!» — бешеная мысль обожгла сознание. Иван яростно сжал кулаки, едва сдерживая рвущийся наружу выкрик.

Вспышка. Лазурь засияла ярчайшим неоном, и по крыше прокатился вибрирующий гул ожившего контура. Огонь в бочке взревел, как раненый зверь, и полыхнул вверх на метр.

Ника, испуганно вскрикнув, отшатнулась назад. Потеряв равновесие, она споткнулась о какой-то хлам и повалилась спиной на рубероид.

— Едрить колотить! — истошно заорал Иван.

Пальцы и всю кисть обожгло невыносимым жаром. Не помня себя от боли, Иван рванул проклятое кольцо с пальца и с силой швырнул его в самый дальний, тёмный угол крыши.

В то же мгновение огненный столб в бочке резко схлопнулся, оставив после себя лишь звенящую тишину и кружащийся в воздухе пепел.

Повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом электричек. Слышно было только, как тяжело дышит Иван, держась за обожжённую ладонь.

Ника медленно, с угрожающей неторопливостью поднялась на ноги. Она принялась с остервенением отряхивать штаны и куртку. Её взгляд, не предвещавший парням ровным счетом ничего хорошего, медленно переместился с Ивана на Гришу, который так и застыл с разинутым ртом, окончательно потеряв дар речи.

* * *

Дверь в мастерскую Ники с грохотом захлопнулась прямо перед самым носом у Ивана и Гриши. Эхо от удара поплыло над притихшими гаражными боксами.

Иван и Гриша, синхронно втянув головы в плечи, виновато переглянулись.

Развернувшись, они медленно побрели в сторону припаркованной машины. Ночной воздух к этому времени заметно посвежел, заставляя парней зябко ёжиться от налетающего холода. Иван первым нарушил затянувшуюся тишину, поглубже засунув руки в карманы потёртых джинсов:

— Ничего. Не переживай. Остынет. Надо купить ей чего-нибудь в знак примирения.

Гриша растерянно моргнул. В его голове тут же сработали привычные светские рефлексы, выдав стандартный набор, который обычно использовали для ухаживания за столичными княжнами:

— Цветы? Пионы? Ромашки? Что она любит?

Иван поморщился, на миг представив Нику с хрупким букетом пионов посреди её заваленных деталями верстаков:

— Не, ты чего? Зачем ей? Лучше инструмент нормальный подогнать. Набор головок хороших, дюймовых, или лазер этот её прокачать.

Демидов мысленно поставил галочку: «Заказать лучший профессиональный инструмент и доставить анонимным курьером.»

Дворянский мозг всё ещё пытался параллельно переварить тот факт, что обычный автомеханик только что сформировал неплохой выброс Чистой Силы.

— Иван, — мрачно проговорил Гриша, — О том, что было на крыше — никому.

— Да ясен пень, — процедил Иван.

Иван прекрасно помнил, как Оболенский пыжился над свечкой и как Юсупова её потушила. Всполох бочки разрывал картину мира. «Какие данные в этих экспериментах расходятся? Что повлияло на решение? Или дворянам тоже нужно было швырнуть гайкой в лоб? А может вот оно… искренность? Гриша говорил про концентрацию.» Слишком многое оставалось непонятным механику, слишком много переменных требовали точных ответов.

В кармане Гриши зажужжал смартфон. Гриша, всё ещё витая в своих мыслях, молча его разблокировал. На экране — свежий пост Софии. С глянцевой фотографии на Демидова смотрел роскошный бальный зал Академии. Подпись с кучей смайликов: "18 часов до главного Императорского раута Академии! Почистили перышки?"

Гриша застыл, вчитываясь, а затем смачно хлопнул себя ладонью по лбу. Внутреннее умиротворение от сегодняшней вылазки в город испарилось без следа, уступая место реальности.

— Чёрт! Чёрт, чёрт… Я идиот. Я совсем забыл!

Иван остановился у капота гришиного кроссовера и устало посмотрел на паникующего товарища:

— Чего там?

Гриша сокрушённо вздохнул:

— Бал в Академии! Завтра! Точнее… уже сегодня вечером.

Иван лениво прислонился спиной к кузову автомобиля Гриши, скрестив руки на груди. После пережитого на крыше его было трудно удивить какими-то дворянскими посиделками:

— Ну бал и что? Чего в нем страшного? Попляшете, шампанское попьёте.

Гриша не выдержал, от него повеяло неподдельной тревогой:

— Ваня, ты… ничерта не понимаешь! Это обязательное мероприятие! Для тебя в том числе! И это не просто танцы, Токарев. Бал — это поле боя. Там тебя сожрут живьем, если ты сделаешь один неверный шаг. Там опаснее, чем на дуэли!

Иван приподнял брови, глядя на то, как обычно сдержанный и вежливый аристократ буквально выходит из себя из-за обычного раута:

— Ладно тебе, сиятельство, не суетись. Прорвемся.

Спокойный, чуть насмешливый тон Токарева подействовал на Гришу как холодный душ. Паника отступила. Он шумно выдохнул и обессиленно сел на корточки прямо у колеса машины. Несколько секунд он молча размышлял, глядя в ночное небо и собираясь с мыслями. Затем на его лице наконец появилась чистая демидовская решимость. Словно он отправлялся на войну.

Гриша резко встал, подошёл к автомобилю и уверенно открыл водительскую дверь:

— А ты прав. Хрен с ним! Прорвемся.

Гриша сделал короткую паузу, оценивая поношенные джинсы механика, и добавил:

— Но тебе нужен будет костюм.

* * *

Дилара готовилась к рауту с размахом, достойным императорской династии.

Две горничные в белоснежных накрахмаленных ливреях, затаив дыхание, бережно затягивали тугой корсет на ее тонкой талии. На ней было тяжёлое изумрудное платье в пол, сшитое из редкой парчи, которая при каждом движении переливалась от глубокого хвойного до яркого малахитового оттенка. Корсаж, расшитый тысячами вручную отобранных изумрудных бусин, безупречно подчеркивал идеальные изгибы её фигуры, делая Дилару похожей на знойную восточную царицу.

Княжна капризно дернула точёным плечиком, критически разглядывая себя в ростовом зеркале. Она повернулась боком, и шлейф платья, расшитый золотыми узорами, царственно обдал бархатный ковёр.

На мягком пуфике неподалеку, устроился граф Оболенский. В его глазах читалось искреннее, почти религиозное поклонение. Он завороженно глядел на неё, боясь даже лишний раз моргнуть:

— Диля… Это просто невероятно. Изумрудный — определенно твой цвет. На балу все просто дар речи потеряют.

Дилара недовольно поджала идеально очерченные губы и поморщилась:

— Тяжелое чересчур. Шлейф как у катафалка. И корсет давит так, будто меня Тайная канцелярия допрашивает. Снимите!

Служанки тут же испуганно бросились распускать шёлковые шнуры, а Дилара лишь раздражённо вздохнула — для того, чтобы быть безупречной красавицей требовалось слишком много нервов.

Следующим образом стало жемчужно-белое платье-русалка с открытыми плечами, усыпанное микроскопическими стразами, которые вспыхивали миллиардами искр при малейшем блике света. Тёмные, жгучие волосы Дилары на контрасте с этим сияющим белым безумием делали её кожу фарфоровой, а силуэт — точёным и хрупким.

Дилара плавно повернулась к зеркалу, заставляя нежный подол взлететь, словно морская пена.

Павел от такого зрелища всплеснул руками:

— Диль, это уже чистый восторг. Нежно, легко, но с таким вкусом! У меня аж дух захватило.

Юсупова кривила губы, оглядывая соблазнительную линию декольте:

— Слишком бледно. Я иду на студенческий раут, а не под венец. В этом образе меня перепутают с дебютанткой прошлого века. В помойку его.

В итоге выбор пал на нечто совершенно головокружительное и дерзкое. Это было пышное рубиновое платье со шлейфом из струящегося фатина. Корсет из тончайшего атласа сидел на ней как вторая кожа, выгодно приподнимая грудь, а каскады асимметричных юбок при малейшем шаге создавали иллюзию живого, бушующего огня. Она выглядела как женщина, способная одним взглядом разорить пару-тройку дворянских родов.

Личный стилист быстрыми, порхающими движениями укладывал её длинные локоны в высокую причёску, ловко фиксируя пряди лаком. Сбоку слуга на цыпочках, боясь издать хоть звук, поднёс княжне хрустальное блюдо с ягодами. Дилара неспешно взяла одну крупную ежевику, тут же отмахиваясь от слуги.

Стилист аккуратно пшикнул парфюмом на её шею. Тонкое облако аромата красиво переливалось в лучах солнца.

Дилара плавно обернулась, заставляя алый подол взметнуться огненным облаком. Она удовлетворенно прищурилась, глядя на свое отражение. На её лице наконец-то появилась хищная, уверенная в своей неотразимости улыбка. Она знала, что сегодня вечером в этом рубиновом пламени заставит всю Михайловскую Академию ползать у своих ног.

Паша подался вперед, его голос дрожал от искреннего восхищения:

— Вот теперь… это божественно, Диль. Выглядишь властно, как императрица. Клянусь, ты будешь самой красивой девушкой на этом балу!

В кармане брюк Паши завибрировал смартфон. «Личное сообщение от…Софии?» — Сердце Оболенского сделало трусливый кульбит.

На приложенном фото — София в облегающем чёрном платье, кокетливо позировала перед зеркалом. «Как тебе?» — красовался короткий текст снизу.

Паша побледнел. По спине пополз липкий, холодный пот — если Дилара увидит это… Паша судорожно заблокировал экран, убирая смартфон.

Дилара заметила его замешательство сквозь отражение в зеркале. Она плавно повернула к нему голову, опасно прищурившись:

— Граф? Кто вам пишет?

Оболенский сглотнул, чувствуя, как воротник мундира начинает давить на горло, и натянул самую фальшивую улыбку, на которую был способен:

— А? Да ничего особенного, Диль… Это отец. Пишет, чтобы я мундир проверил и распорядился, чтоб мне пуговицы до блеска начистили. Переживает, как обычно, чтоб не опозорился.

Дилара удовлетворенно хмыкнула, легко поверив в его преданность, и вернулась взглядом к своему сногсшибательному отражению. «Ну а кто ещё мог ему написать?»

— Твой отец прав. Пуговицы должны сиять. Ладно, девочки, застегивайте жемчужный браслет, мы почти закончили.

Служанки тут же устремились к Диларе, бережно защелкивая на её запястье браслет из редкого южно-морского жемчуга. Паша выдохнул, аккуратно прижимая дрожащую руку к карману. Снова жужжание.

— Диля, я выйду подышать, — пробормотал Оболенский и, не дожидаясь ответа княжны, вышел в соседнюю комнату.

Павел с замиранием сердца открыл новое сообщение Софии.

Во вложении — ещё одна фотография. Дыхание участилось, предательски дрогнули пальцы.

Секунда — и мир Павла перевернулся, уходя из-под ног. Новый снимок не претендовал на то, чтобы раздразнить фантазию молодого графа. Напротив, то, что он увидел, было за пределами любых, даже самых дерзких его помыслов.

На снимке были запечатлены Дилара и Родион. Под заброшенными сводами академической оранжереи, в тайне, среди теней папоротников, они стояли… близко. Слишком близко. Недопустимо, оскорбительно близко!

Граф Павел Оболенский перенёс немало ударов в своей жизни. Но этот хук поверг его в нокаут.