Иван волочил ноги по истертым ступеням, мысленно проклиная отсутствие лифта. Стены подъезда, выкрашенные до половины казённой зелёной краской, щерились глубокими трещинами и сеткой вековых надписей, процарапанных гвоздем. С потолка, обсыпая ступени меловой крошкой, сиротливо свисал голый провод с мутной лампочкой. На площадке между этажами раскорячился ржавый остов чьего-то велосипеда.

Бессонная ночь окончательно выжала из Ивана остатки сил. До новой порции дворянского пафоса в МВМА оставалось всего несколько часов, и сейчас механик готов был отдать душу, да что там душу, пакет премиальных пельменей за возможность выспаться. На четвертом этаже он замер, тяжело привалившись плечом к облупившейся стене, и выудил из кармана связку ключей.

Ключ вошел в скважину хлипкой дерматиновой двери. Иван повернул его уже предвкушая как рухнет на старый диван прямо в одежде, и шагнул через порог, едва не задев плечом косяк.

В прихожей кое-что изменилось.

На шаткой вешалке-стойке, где обычно сиротливо болталась его засаленная рабочая куртка, теперь ровно, без единой складки висел матово-чёрный кофр. Плотная ткань чехла благородно поглощала свет, а в самом центре, прямо на уровне груди горел фамильный герб — красный грифон правящей династии Романовых. Он отважно сжимал меч и щит, раскрыв клюв в героическом боевом кличе. Но Ивану показалось, что этот гордый птиц нагло показывает ему язык.

Парень поджал губы, оглядел пустой коридор и недовольно процедил в звенящую тишину:

— Ходят тут… как к себе домой.

На среднем пальце Ивана, поймав блеклый свет из окна, матово блеснул их с Никой перстень. Парень шагнул вперёд и аккуратно, с недоверием, прикоснулся ладонью к поверхности кофра.

В ту же секунду он весь подобрался, замирая и внутренне готовясь к ментальному удару или любой другой скрытой пакости — пальцы инстинктивно сжались. Иван вслушивался в пространство, ожидая, что кустарный девайс Ники вот-вот завибрирует на его пальце от чужеродной энергии, но секунда шла за секундой, а в комнате по-прежнему царил лишь покой спального района. Никаких пакостей; подарок не таил в себе подвоха и был абсолютно чист. Или же артефакт Ники просто сбоил, и в следующую секунду Токарев взлетит на воздух вместе со всей квартиркой.

Замок-молния скользнул вниз. Внутри обнаружился безупречно отутюженный учебный мундир МВМА — глубокого темно-синего цвета, с золотым шитьем по вороту — а внизу лаковые туфли, в чьих носах можно было разглядеть собственное отражение.

Поколебавшись секунду, Иван запустил пальцы в нагрудный карман мундира. Подушечки пальцев нащупали плотный прямоугольник.

Это была карточка из фамильной бумаги с едва заметными на просвет водяными знаками императорского рода. Вместе с ней из кармана вырвался едва уловимый, тонкий шлейф парфюма — аромат шафрана и белого кедра.

На карточке каллиграфическим, размашистым почерком от руки было выведено всего одно слово:

«Соответствуй».

Иван застыл, вчитываясь в чернильные линии. Глаза его сузились, пока мозг лихорадочно пересчитывал риски этой игры. Уголок губ пополз вверх, ломая серьёзную мину и превращаясь в его фирменную, наглую ухмылку.

В памяти отчётливо вспыхнул лекторий Академии и то, как он, простолюдин в заношенных кедах, подмигнул Великой княжне Елизавете Романовой.

«Значит, это не Лиза вчера пожгла амулет на лекции? Это всё-таки была не она?»

Однако важная мысль почти сразу сменилась другой — озорной.

«Подожди-ка. Я уже мысленно зову её Лизой?»

Иван коротко фыркнул, качнув головой.

«Ага, щас, раскатал губу, Токарев».

* * *

Казалось, что даже тишина в спальне Кристиана обладала личным райдером. Огромное пространство, решённое в безупречных светлых тонах, можно было спутать с залом дорогой столичной галереи, куда ещё не допустили посетителей.

Ровно в семь часов утра из скрытых в стенах динамиков полилась Прелюдия Баха. Звук нарастал мягко, без единой резкой нотки, способной ранить изнеженный слух наследника великого рода. Кристиан открыл глаза. Сознание аристократа включилось так же безупречно, как и акустическая система.

Двое слуг в идеально отглаженных ливреях шагнули вперед синхронно, словно заведённые механизмы. Портьеры раздвинулись без единого шороха, впуская в комнату выверенную порцию солнца. Кристиан плавно сел на постели. Его шёлковая пижама, казалось, вообще не слышала о том, что такое складки или замятины. Тут же, словно материализовавшись из воздуха, третий лакей доставил к его кровати серебряный поднос. На нем покоился хрустальный стакан с тёплой водой и долькой лимона. Кристиан сделал один аккуратный, размеренный глоток, официально начиная свой день.

В этот же самый миг в другом полушарии московской реальности раздался звук, способный поднять из могилы пехотный полк.

Это был раздирающий металлический треск старого будильника. Шумный изверг бешено скакал по облупившейся деревянной тумбочке, звеня своими колоколами на всю комнату так, будто наступил конец света.

Из-под горы одеял, похожей на оборонительный бруствер, пушечным ядром вылетела подушка. Она сбила со стены косо висящий календарь и погребла под собой будильник, но тот лишь продолжил приглушённо орать из-под неё с утроенной яростью. Следом на свет божий показалась волосатая рука Ивана. Токарев вслепую, со всей пролетарской ненавистью обрушил кулак на тумбочку. Мимо. От этой вибрации жестяной монстр выскочил из под подушки на линолеум, заверещав ещё громче.

— Да чтоб тебя коленвал переехал… — глухо донеслось из-под простыни.

Иван сбросил одеяло. Всклокоченный, лохматый, с синяками под глазами, он свесился с кровати вниз головой. Только с третьей попытки, ударившись пальцем, ему удалось заткнуть проклятый механизм.

* * *

Гардеробная Кристиана напоминала примерочную элитного ателье на Кутузовском. Молодой княжич неподвижно стоял на невысоком круглом подиуме перед гигантским зеркальным полотном, лениво раскинув руки в стороны.

Вокруг его персоны безмолвными шмелями порхали трое слуг. Один из них благоговейно расправлял лацканы мундира МВМА, проверяя точность посадки плечевого шва. Второй, затаив дыхание, застёгивал на манжетах рубашки золотые запонки с личной гравировкой рода — двумя львами и короной между ними. Третий слуга, опустившись на одно колено, с помощью бархотки доводил до зеркального блеска туфли. Личный камердинер едва слышно шуршал расчёской, укладывая и фиксируя прическу тонкой струёй лака. Кристиан разглядывал безупречное отражение, искренне любуясь на хозяина жизни.

В то же время Иван, яростно чертыхаясь на весь дом, пытался на ходу натянуть форменные брюки Академии.

— Ай, блин! Какая сволочь лекала на этих дворян шила?! — взвыл он, теряя равновесие.

Иван принялся бешено прыгать на одной ноге по комнате, запутался в узкой штанине и врезался плечом в дверной косяк.

— На кого это вообще рассчитано? На цаплю?!

Кое-как справившись с брюками, он схватил со стула чёрную футболку и одним рывком натянул её через голову. Просунул руки в рукава, попытался сделать вдох и замер. Трикотажная горловина намертво впилась ему в кадык — футболка была надета задом наперед. Злобно прорычав очередное ругательство, Токарев надел вещь нормально и размашистым движением накинул сверху парадный мундир.

* * *

В просторном холле отеля слуга сделал невесомый пшик парфюма на воротник Кристиана. Княжич двинулся к выходу. Перед ним бесшумно шествовали два вышколенных телохранителя в строгих черных костюмах. Ещё один лакей почтительно протянул Кристиану тонкий кожаный портфель и белоснежные перчатки. Молодой человек принял их на ходу, даже не глядя на слугу, — его пальцы уже скользили по экрану смартфона, проверяя котировки акций.

Иван в своей прихожей устраивал локальный филиал ада. Он судорожно искал ключи, раскидывая скопившиеся вещи во все стороны.

Под горячую руку попала спортивная сумка. Иван перевернул ее вверх дном, и на старый линолеум вывалилось всё его богатство: ржавый ключ на четырнадцать, моток синей изоленты, затрепанный блокнот с чертежами и пара сушек, которые с высокой вероятностью могли застать мезозойскую эру.

— Да где они… — пробормотал Иван с набитым ртом, пытаясь параллельно жевать бутерброд. — А, блин.

Ключи от квартиры всё это время лежали в прихожей, где он их и оставил. Схватив сумку и кое-как запихав барахло обратно, он пулей вылетел на лестничную клетку.

* * *

Стеклянные двери пятизвёздочного отеля разъехались бесшумно. Кристиан Шереметьев вышел на залитое солнцем крыльцо в окружении своей молчаливой охраны. У VIP-линии его уже ждал сияющий лаком чёрный «Аурус».

Чуть поодаль от парадного входа, удерживаемые суровой охраной отеля, переминались с ноги на ногу утренние фанатки. В руках они держали гаджеты, готовые ловить каждый кадр. Стоило безупречному силуэту Кристиана явить свой лик, как сонная утренняя прохлада взорвалась волной визга, от которого заложило уши даже у видавших виды телохранителей.

— Смотри-смотри, это же Кристиан! Какой он нереальный!

— Кристиан, ты лучший! Посмотри в камеру!

Шереметьев на секунду притормозил у самой машины. Повернувшись к фанаткам, он подарил им безупречную улыбку потомственного дипломата — выверенную до миллиметра. Закончив ритуал тщеславия, он скрылся в полумраке роскошного салона. Дверь захлопнулась, отсекая лишние звуки, и «Аурус» мягко тронулся с места, затерявшись среди утреннего потока машин.

* * *

Железная дверь подъезда пятиэтажки распахнулась так, будто её выбили пинком. От мощного удара об ограничитель во дворе мгновенно завыла сигнализация на старой припаркованной «девятке».

Из темноты подъезда на свет вывалился Иван. Он на ходу пытался застегнуть куртку поверх мундира, а в зубах у него был зажат недоеденный бутерброд с докторской колбасой. Споткнувшись о первую же колдобину на разбитом асфальте, Токарев едва не пропахал носом землю, чудом удержав слетающую с плеча сумку.

На лавочке у входа, несмотря на ранний час, уже несли боевое дежурство баба Маша и баба Люба. Старушки синхронно замерли, перестав щелкать семечки. Четыре глаза проводили Ивана угрюмыми, сканирующими взглядами, в которых читался приговор.

— Глянь, Любка, — громким, натренированным сценическим шепотом выдала баба Маша. — С утра пораньше еле ноги волочит. Глаза шальные, помятый весь… Наркоман, точно тебе говорю, наркоман!

Баба Люба сурово поправила очки и смачно плюнула шелухой под ноги:

— Тьфу, прости господи.

Иван дёрнул плечом, поправляя лямку сумки, и побрёл в сторону остановки. Там, пытхтя сизым дымом, как раз натужно тормозил жёлтый «Пазик».

* * *

Задёрнутые шторы из императорского бархата намертво отсекали утреннее московское солнце, погружая спальню Великой княжны во мрак. Елизавета резко села в постели, шумно поймав ртом холодный воздух.

Очередной ночной кошмар неохотно отступал, оставляя лишь тупую, пульсирующую боль в висках. Тонкие пальцы девушки коснулись хрустального стакана на прикроватном столике. Сделав несколько жадных глотков воды, Лиза закрыла глаза, привычно возводя ментальные барьеры и заставляя дрожь утихнуть.

* * *

Амфитеатр главного лектория МВМА застыл в чинном ожидании. Ровно со звонком, возвестившим о начале пары, в аудиторию ввалился Иван.

Большинство присутствующих просто проигнорировали его появление, демонстративно уткнувшись в свои планшеты — чернь не стоила их драгоценного внимания. Однако Кристиан, лениво перелистывавший свежие посты Софии на смартфоне, мгновенно зафиксировал изменения. Его взгляд зацепился за идеальную линию плечевого шва и глубокий, темно-синий цвет ткани.

Мундир на Иване был абсолютно новым. Иголкой безумной догадки кольнула интуиция. «Продолжаем помогать убогим?» Шереметьев краем глаза заметил, как Елизавета, как бы невзначай, оценила вошедшего быстрым взглядом, после чего сразу же отрешённо отвернулась. Иголка интуиции превратилась в спицу негодования.

Гриша широко улыбнулся Ивану и приветственно поднял свою ручищу, приглашающе похлопав по свободному сиденью рядом с собой. Иван, ни секунды не мешкая, уверенно зашагал по ступеням и сел рядом с Демидовым. Этот открытый маневр уральского богатыря мгновенно запустил по рядам волну недоуменного шушуканья — сильный род не должен был якшаться с плебеями.

Однако все разговоры оборвались разом, как перерезанный кабель, едва лишь за преподавательскую кафедру уверенным шагом вышла княжна Мария Шереметьева. По совместительству любимая тётя Кристиана. Хотя, если быть откровенным, не так уж он её и любил. И было сие взаимно.

Мария Шереметьева умела бить без промаха. Своих детей у неё никогда не было, и всю нерастраченную академическую строгость — а если точнее, обычную ядовитую неудовлетворенность — она годами с наслаждением вымещала на детях чужих. Маленькому Кристиану, конечно же, доставалось больше всех. Сколько бы юный княжич ни лез из кожи вон, какие бы идеальные табели ни приносил, тётка всегда находила изъян. Перед лицом его родителей она филигранно, с вежливой улыбкой принижала любые детские триумфы мальчика, превращая его победы в «досадные случайности», а редкие промахи — в «родовую катастрофу». С тех пор Кристиан вырос и созрел, но при виде Марии у кафедры внутри него до сих пор инстинктивно сжимался тот самый уязвленный мальчик.

Но одной лишь нелюбовью Кристиана отношение к Марии в этих стенах не ограничивалось. Её опасались все, без исключения. В амфитеатре лектория мгновенно воцарился звенящий вакуум. Первокурсники, ещё вчера заносчиво мерившиеся фамильными гербами на крыльце, теперь сидели ровно, как по струнке. Никакого шёпота, ни одного лишнего шороха или скрипа.

Ей было глубоко за сорок, но время словно не решалось спорить с этой статной, безупречно державшей осанку женщиной. Из-под высокой, волосок к волоску собранной прически на притихший зал смотрело лицо с точёными высокими скулами и тонкими губами, на которых никогда не гостила искренняя улыбка. Строгое платье глубокого изумрудного цвета с воротником-стойкой подчеркивало её неприступную грацию «железной леди» высшего света. Её ладони опершись на кафедру, а пронзительный взгляд серых глаз с цепко сканировал притихший амфитеатр.

Её приветствие прозвучало удивительно мягко, почти интимно, но от этой обволакивающей вежливости у студентов по спине побежали мурашки:

— Доброе утро, господа аристократы. Рада видеть, что вы нашли в себе силы добраться до лектория. Я искренне ценю этот подвиг. Признаться, сам факт того, что вы умудряетесь появляться в учебном заведении целых два дня подряд, вызывает у меня искреннее, глубокое изумление. Приступим.

Иван чувствовал, как веки наливаются свинцом. Ровный голос профессорши действовал на его истощённый бессонной ночью мозг как снотворное. Его рот уже сам собой неспешно открывался, намереваясь даровать лекторию сладкий зевок.

Гриша резко ткнул Ивана локтем прямо в рёбра.

Иван подавился воздухом, но рот закрыл. В глазах на миг потемнело от этого дружеского импульса бодрости.

Демидов мгновенно приложил указательный палец к губам:

— Тсс!

Затем богатырь выразительно постучал пальцем по своему виску, округлив глаза с чётким, железобетонным посылом: «Даже не думай чудить, придурок». Токарев лишь устало вздохнул и принялся тереть переносицу, пытаясь прогнать остатки сна и удержать расползающийся фокус.

— Ваш родовой дар — это всего лишь генетическая случайность, — голос Марии, сухой и монотонный, резал тишину аудитории, как скальпель. — Кровь, которая досталась вам от предков без малейшего вашего усилия. Но Чистая Сила — это не подарок. Это укрощение дикого зверя внутри вас. Это способность выжать из себя энергию, спрессовать её волей и заставить материальный мир подчиниться. Без дисциплины ваша сила — это просто бензин в руках ребенка. Он либо испарится, либо сожжет вас самих.

Княжна приблизилась к столу. Словно делая одолжение, она извлекла из коробка спичку и чиркнула ею по коробку. Она плавно опустила руку к свече, делясь вспыхнувшим огоньком с фитилем свечи.

Мария перевела взгляд на пламя. В ту же секунду огонь резко вытянуллся вверх. Без дыма, без копоти и лишних искр — в воздух ударила ровная пламенная стрелка сантиметров десять длиной. Секунда абсолютного замирания — и пламя послушно вернулось в исходное состояние.

— Я не создаю огонь с нуля, — чеканила Мария, разворачиваясь к притихшим студентам. — Здесь только перенаправление внутренней энергии. Мы берем то, что уже горит, и подбрасываем туда дров из собственного контура. Просто. Базово. Чисто.

Холодный взгляд профессорши принялся медленно сканировать амфитеатр, заставляя первокурсников инстинктивно вжимать головы в плечи.

— Разумовская. К столу.

София вздрогнула, словно её ударило током. Сейчас она не подмигивала хитро первой парте, не строила рожицы подружкам, не ловила восхищённые взгляды, превращая скучную лекцию в свой личный стендап. Напротив, София поднималась с места с грацией кошки, которой наступили на хвост.

— Сожмите поток. Направьте его на фитиль. Начинайте, — велела Мария.

Обычный желтый воск, ровный фитилек. София обошла стол, чувствуя кожей как множество пар глаз, впиются ей в спину. Колени предательски дрогнули.

«Соберись! Это простая свечка! Мысленно чиркну спичкой, посмотрю на Шереметьеву и скажу "кушать подано". Аплодисменты!», — пронеслось в голове. Её коронный трюк — обесценивать то, чего боится.

София медленно вытянула руки над пламенем. Пальцы чуть дрожали. Она растопырила их, словно пыталась физически ухватить воздух, а затем плавно свела ладони куполом, не касаясь огня.

«Сосредоточиться. Представить тепло.».

Пламя дёрнулось! Но это был лишь лёгкий сквозняк из вентиляции.

София нахмурилась. Снова развела пальцы, напрягая кисти. Лицо стало совсем серьезным, она перестала играть. Начала пыжиться по-настоящему. Зажмурилась, до боли вдавливая невидимую волю в этот жалкий язычок света. Внутри все сжалось в тугой, горячий комок. Давай же! Ну!

Пламя даже не колыхнулось. Оно продолжало гореть ровно, издевательски правильно, подчиняясь только законам физики и притоку кислорода.

На задних рядах кто-то едва слышно хмыкнул. Звук ударил по оголенным нервам графини.

София открыла глаза. Взгляд метнулся от свечи к лицу Шереметьевой. Та смотрела на нее немигающе, делая какие-то пометки в журнале.

— Достаточно, Разумовская, — тихо прервала её Мария. — Прекратите это удручающее зрелище. Вы сейчас не энергию концентрируете, а пытаетесь вспомнить, выключила ли ваша прислуга утюг в поместье. Поток должен быть тонким словно луч, а у вас — туман в дождливый день. Садитесь. Два.

София, едва сдерживая подступающие к горлу слезы, почти бегом бросилась обратно на свой ряд, пряча пылающее лицо.

Следом Мария вызвала ещё троих. Преференций в этом лектории не существовало ни для кого — Шереметьева с одинаковым равнодушием потрошила как первокурсников из захудалых графских родов окраинных губерний, так и тех, чьи фамилии обладали весомым статусом в столице.

Экзекуция продолжалась под взволнованный стук студенческих сердец. Парень из рода Волконских так часто дышал, что чуть не задул свечу сам. Девчонка-баронесса Мещерская честно пыталась выдавить из себя хоть каплю энергии, но чуть не расплакалась от натуги. Последний вызванный — граф Оболенский — отчаянно пыжился минуты две, но пламя не дернулось ни на миллиметр.

Каждый уходил обратно на скамью с размашистой, безжалостной двойкой в журнале. Атмосфера в лектории окончательно сгустилась до состояния предрасстрельной камеры.

Дилара Юсупова подняла руку вверх. Не робко, прося разрешения, а требовательно, как на совете директоров. По рядам пронёсся вздох удивления — мало кто ожидал добровольца на плаху к Шереметьевой.

— Позвольте мне, княжна, — голос Дилары прозвучал твёрдо, с привычной фамильной гордостью.

Мария равнодушно кивнула, замерев с ручкой над журналом:

— Позволяю. Продемонстрируйте, на что способны, Юсупова.

Дилара спустилась к демонстрационному столу. Осанка прямая, подбородок высокомерно приподнят, но побелевшие костяшки плотно сжатых кулаков выдавали её внутреннее напряжение. Она замерла перед свечой, сделала глубокий вдох и на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

Мария отступила на шаг назад. Её холодные глаза отслеживали каждое микродвижение первокурсницы.

— Хорошо, — тихо, направляя как опытный наставник, произнесла Мария. — Расслабьте плечи. Энергия идёт не из затылка. Из солнечного сплетения. Представьте, что выталкиваете воду через узкое горлышко. Ровное, постоянное давление. Ведите поток. Держите цель. Только огонь.

Огонёк вдруг мелко задрожал. Пламя на глазах налилось густым, неестественно ярким, почти ядовитым оранжевым цветом. Медленно, сантиметр за сантиметром, оно поползло вверх. Один, два, три…

В аудитории все синхронно подались вперёд, затаив дыхание. У Дилары получается! Мария Шереметьева чуть прищурилась, контролируя процесс:

— Держите вектор… Не отпускайте…

Памя судорожно дёрнулось вбок, словно наткнувшись на невидимую преграду, резко схлопнулось и полностью погасло. В воздухе осталась лишь сиротливая струйка дыма.

Дилара шумно выдохнула. На прекрасном личике проступила смесь злости и досады. Мария разочарованно покачала головой.

— Жаль. Поток был ровным, но в финале вы захлебнулись, Юсупова. Садитесь. Три.

Дилара побрела обратно к своему ряду, опустив голову и пряча горящие от стыда глаза. Оболенский, сидевший неподалёку, преданно наклонился к ней и горячо зашептал:

— Диль, ну чуть-чуть же не хватило! Всё получится в следующий раз, ты была лучшей…

— Оболенский, — сухой голос Марии оборвал его.

Граф застыл на полуслове, стремительно бледнея.

— Если вам так не терпится излить избыток своего невостребованного сочувствия — займитесь благотворительностью в приютах для бездомных, — тон Шереметьевой заставил Оболенского вжаться в сиденье. — На моей лекции разговоры караются недельной отработкой. Вы меня услышали, граф?

— Да, княжна. Извините, — едва слышно пролепетал Паша.

Мария обвела взглядом притихшую, окончательно запуганную аудиторию.

— А теперь вопрос к залу, — профессорша оперлась ладонями о кафедру. — Кто из вас, господа будущая элита империи, способен провести элементарный анализ? Что произошло? Что конкретно пошло не так в последнюю секунду?

Лекторий ответил трусливой тишиной. Студенты один за другим стыдливо отводили глаза, прячась за экранами планшетов. Кристиан мрачно нахмурился, барабаня пальцами по столу. Елизавета молчала, застыв каменным изваянием. Рядом с Иваном Гриша внезапно проявил аномальный интерес к своему блокноту, усиленно делая вид, что изучает пустую страницу.

Профессор Шереметьева разочарованно покачала головой. Она уже приготовилась хорошенько отчитать этих бездарностей, как вдруг по лекторию пронесся звук заспанного голоса:

— Вектор не тот.

Студенты как один обернулись, уставившись на Ивана. Демидов от неожиданности уронил ручку.

Мария застыла. Ошеломление и искреннее, удивление от того, что простолюдин вообще посмел открыть рот без разрешения, в её глазах стремительно сменились куда более глубоким потрясением.

Ответ был правильным.