«…те же и одинакие действия тем же одним причинам приписывать должно».

М. В. Ломоносов, «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих»

Петербург, Горный корпус. 1 августа 1813 года

Лекарь отпустил Александра Павловича к печи в пятницу утром, после последнего осмотра, и по лицу его было видно, что решение это продиктовано вовсе не состоянием больного, а окончательным признанием собственного бессилия.

— Не больше двух часов, Александр Павлович!

Бекетов сидел на краю койки и застёгивал жилет. Пальцы слушались хорошо, голова после сна почти не болела.

— Не извольте сомневаться! Все ваши наставления я запомнил!

Лекарь вздохнул, не веря ни одному слову молодого учёного.

— И я попросил Анну Сергеевну следить за часами, на всякий случай, вдруг вы счёт времени потеряете.

Александр Павлович поднял глаза, лекарь выдержал этот взгляд с удовольствием человека, припасшего хороший аргумент и наконец получившего случай пустить его в дело.

— Вы злоупотребляете властью.

— Я лекарь, властью злоупотребляют чиновники, я же злоупотребляю вашим терпением во имя здоровья.

— Это ещё хуже.

— Возможно. Однако к полудню я зайду в лабораторию, и если найду вас у печи на ногах, господину Кавелину будет отправлена записка.

Бекетов ответил, надевая сюртук:

— Как вам будет угодно! Благодарю и спешу откланяться.

— До скорого свидания, Александр Павлович, берегите голову.

Подвал встретил его родным запахом. Сырой камень после летнего утра оставался холодным, из глубины печи тянуло нагретой глиной, у стены возле мешков пахло угольной пылью, а над всем этим висел тонкий металлический привкус, который невозможно было спутать ни с кузницей, ни с литейной мастерской. Здесь месяцами плавили слишком многое понемногу, и стены успели вобрать работу в себя.

Бекетов остановился на нижней ступени. Анна Сергеевна сидела за дальним столом. Перед ней лежал раскрытый журнал, рядом стояла чернильница.

За те месяцы, что они работали рядом, Бекетов привык прежде всего замечать в Анне руки, державшие перо или карандаш, лист с её чертежом или зелёные глаза, следившие за очередной его ошибкой. Сейчас, после шестнадцати дней лазарета, Бекетов вдруг заметил в ней то, чего прежде почему-то не замечал.

Прежде взгляд Анны Сергеевны всегда был рабочим: внимательным, цепким, привыкшим задерживаться на мелочах, которые другие пропускали. Она смотрела на чертёж, на тигель, и на самого Бекетова с одинаковой сосредоточенностью, и за этой сосредоточенностью редко проступало что-нибудь ещё. Сегодня было иначе.

В зелёных глазах стояла радость, и вместе с ней жило беспокойство, которое Анна, похоже, даже не пыталась до конца спрятать.

Анна была высокой, почти одного с ним роста, стройной, с прямой спиной и мягкой женственной фигурой, которую простое тёмное платье скорее подчёркивало своей строгостью, чем скрывало. Густые тёмные волосы вились от природы; собрать их гладко, вероятно, никогда не удавалось, и несколько коротких завитков уже выбились у висков, хотя утро только начиналось. Черты лица были правильными, приятными, без холодной безупречности, которая заставляет любоваться человеком издали. Узкий подбородок, высокий лоб, чуть приподнятые наружные уголки глаз придавали ей выражение постоянного внимания, словно она всё время видела на одну подробность больше собеседника.

Левый глаз отличался от правого едва заметно: возле зрачка в зелёной радужке лежало маленькое янтарное пятнышко. Бекетов когда-то заметил его случайно, когда они вдвоём склонились над чертежом, и с тех пор иногда ловил себя на том, что ищет его взглядом.

Сегодня янтарное пятнышко снова было на месте. Анна тоже сидела за своим столом, и это почему-то окончательно убедило Бекетова, что он вернулся.

Она первой нарушила молчание:

— Доброе утро, Александр Павлович. Начнём сразу или вы сперва осмотритесь?

Только теперь Бекетов сообразил, что смотрит на неё уже несколько секунд и ничего не говорит. Он кашлянул, отвернулся и направился к печи, негромко насвистывая себе под нос.

Вот здесь всё было понятно.

Он провёл ладонью по холодной рукояти заслонки, заглянул в топку, проверил меха. После лазарета хотелось ощутить жар на лице, услышать тяжёлое дыхание печи, почувствовать под рукой сопротивление рычага. Даже угольная пыль на языке сейчас казалась частью нормальной жизни.

Вопрос Анны он поэтому счёл риторическим.

— Анна Сергеевна, вы, конечно же, приготовили всё, что я записал вчера? — спросил он, не оборачиваясь.

— Конечно. Всё в точности, как вы указали. Сорок первая приготовлена с вечера.

Бекетову сегодня ничто не могло испортить настроение. Даже необходимость возвращаться к уже развешенному составу, работать под присмотром Анны и отказаться от новых комбинаций, догадок и внезапных улучшений казалась вполне терпимой.

Сначала следовало повторить сороковую, точно, по всем записям из журнала и всему тому, что он восстанавливал из памяти и фиксировал.

— Александр Павлович, с вами всё в порядке, вы…

— Вас что-то смущает? — перебил её Бекетов. — Со мной всё просто замечательно!

— Хорошо, коли это так, просто после вашего разговора с Петром Алексеевичем…

Бекетов вновь её перебил, но на этот раз уже не улыбался.

— Анна Сергеевна, я помню разговор с Петром Алексеевичем. И собственную глупость тоже помню. Второй раз напоминать не требуется.

Анна опустила взгляд к весам.

— Я сверила веса дважды. Всё необходимое готово. Приступаем к сорок первой?

Молодой металлург переключился на работу моментально, словно и не было минутой раньше вопроса, который заставлял его испытывать неподдельный стыд и злость на себя.

— Всё подготовили, говорите? Сейчас посмотрим, действительно ли у нас всё то же, что и при сороковой.

Он посмотрел на стол, на нём возле весов лежали четыре бумажных свёртка, чугунная крупка, железистый кварц из уральской партии, поташ и толчёный уголь. В отдельной маленькой коробочке хранился новый образец В-1, который Кавелин получил через Академию несколькими днями раньше.

По академической описи он происходил из той же массы и проходил под прежней меткой. Две доли из первой посылки лежали отдельно, под печатью Кавелина: Пётр Алексеевич велел сохранить их для проверки и к новым плавкам пока не выдавать.

Анна подошла, положила на стол перед Бекетовым журнал и открыла нужную страницу. Запись сороковой плавки занимала чуть больше половины листа.

Бекетов прочёл её медленно, хотя знал наизусть каждую строку. Однако одно дело помнить числа и совсем другое — стоять перед печью, чувствуя жар на лице, и снова идти по тому же пути.

Он отодвинул журнал и взял первый свёрток. Развязал нитку, высыпал чугунную крупку на чашку весов, дождался, пока коромысло успокоится. Анна уже проверяла вес дважды, однако Александр Павлович всё равно переставил гирьку, снял её, поставил снова и только после этого пересыпал крупку в тигель.

Следом пошёл кварц. Потом поташ, сухой, едкий, оставивший белёсую пыль на пальцах. Толчёный уголь лёг сверху тонким чёрным слоем. После каждой закладки Бекетов поглядывал в журнал. Анна стояла рядом и ничего не подсказывала. Только после того, как он протянул руку к маленькой коробочке, подвинула её ближе.

Бекетов открыл крышку.

— Две доли?

— Две, — подтвердила Анна. — Как в сороковой.

Пока печь набирала жар, Бекетов в последний раз сверил состав сороковой с журналом. Когда уголь в топке дошёл до нужного цвета, он вернулся к весам. Отвесил В-1 отдельно. Несколько мгновений смотрел на тёмный кусочек в чашке весов, затем осторожно перенёс его в тигель последним, точно по записи. Здесь особенно хотелось что-нибудь изменить: растолочь мельче, положить раньше, дать больше жара с самого начала. Хотелось уже потому, что сороковая состоялась, а значит руки требовали не повторять, а улучшать.

Александр Павлович усмехнулся собственному нетерпению.

— Вот уж нет. Сегодня вы получите всё в точности, как тогда.

— Вы с кем разговариваете? — поинтересовалась Анна.

— С металлом.

— И что он отвечает?

— Пока пользуется своим обычным преимуществом.

— Каким?

Бекетов надел толстые рукавицы и взял тигель клещами.

— Молчит.

Анна отошла от печи, освобождая проход.

Бекетов открыл заслонку. Жар сразу ударил в лицо, высушил губы, заставил прищуриться. В глубине топки уголь светился густым оранжевым цветом, по краям уже переходившим в жёлтый. Александр Павлович подался вперёд, осторожно завёл тигель внутрь и поставил его на приготовленное место.

Только когда железная заслонка снова закрыла огонь, Бекетов выдохнул и взялся за меха. Сорок первая началась.

Первые минуты Бекетов занимался только огнём. Слушал тягу, следил за цветом жара в отверстии, прибавлял воздух короткими движениями и машинально отмечал, насколько свободно идёт рычаг. После вынужденного безделья тело вспоминало работу быстрее головы. Плечо нашло привычный размах, ладонь уверенно держала рукоять, глаза снова научились смотреть сквозь яркость, различая в ней оттенки.

До сороковой плавки он считал терпение свойством металла. Сейчас же выяснилось, что человеку оно тоже иногда требуется, хотя в практической металлургии применяется редко и с сомнительным результатом.

Жар дошёл до нужного цвета. Бекетов прикрыл подачу воздуха, выждал, затем снова пустил меха.

— Сколько?

Анна перевела взгляд на часы.

— Ещё семь минут.

— Вы уверены?

— Нет, я решила назвать первое число, которое пришло в голову. Уверена, Александр Павлович.

Он улыбнулся и вновь начал насвистывать мелодию, стараясь встроить её в гул печи.

Когда время вышло, тигель вынули вдвоём. Бекетов держал клещи, Анна подстраховывала подставку. Металл внутри тяжело светился, поверхность дрожала от остаточного движения, затем начала затягиваться тонкой коркой. Александр Павлович наклонился над тиглем и следил, как темнеет поверхность металла.

В сороковой под стекловидной плёнкой проступило тусклое свечение, которое они тогда сперва приняли за отражение огня. Оно держалось слишком долго, менялось отдельно от печи и словно проходило изнутри сквозь саму массу. Теперь поверхность темнела обычным порядком.

Секунды уходили, Бекетов ждал. Свечения не появилось. Александр Павлович насвистывать перестал, и взял молоток.

Удар пришёлся по центру сердцевины так же, как шестнадцать дней назад. Корка треснула с сухим хрустом и осыпалась по краям. Под ней на мгновение показалась тёмная сердцевина, плотная, правильная, почти такая же, как в сороковой.

Бекетов облегчённо выдохнул и в этот же миг, в такт его выдоха сердцевина осела. Он коснулся её щипцами, и металл рассыпался крупной чёрной крошкой, никакого звона и задержки. Обычный треск остывающей массы, короткий скрежет щипцов по железной подставке и дыхание Анны за плечом.

Бекетов ещё раз пошевелил крошку, хотя уже понимал бессмысленность движения.

— Записывайте, — хрипло сказал Бекетов. В затылке снова толкнулась боль; он поморщился и опустился на ближайший стул.

Анна придвинула журнал и взяла перо. Бекетов начал диктовать:

— Сорок первая. Состав и порядок внесения по записи сороковой. Жар выдержан в установленном режиме. Стекловидная корка образовалась полностью. Свечение отсутствовало. После первого удара сердцевина потеряла целость и разрушилась при касании.

Сороковую воспроизвести не удалось. И теперь впервые пришлось допустить то, о чём Бекетов всю неделю запрещал себе думать: один удачный опыт ещё ничего не доказывает. Причиной могли оказаться ошибка весов, случайная примесь, неверно замеченная температура. После тридцати девяти неудач слишком легко принять желаемое за закономерность.

Анна закончила строку и присыпала чернила песком.

— Александр Павлович.

Он, не отрываясь смотрел на тигель.

— Я слышу.

— Вы сейчас спорите не с сорок первой.

Бекетов повернул голову.

— Простите?

— С сороковой.

Анна раскрыла журнал несколькими страницами раньше и положила палец возле даты.

— Сердцевина выдержала три удара, звук слышали оба. На бойке молота осталась забоина. Поэтому сорок первая ничего не отменяет.

— Какая замечательная уверенность!

— Это не уверенность, а запись. И молот в подтверждение, если вам одной записи мало.

Он посмотрел на её спокойное лицо, затем снова на чёрную крошку.

— Значит, запись врёт в другом месте.

— Запись не врёт, Александр Павлович, она содержит только то, что мы сочли нужным записать.

Бекетов снова посмотрел на чёрную крошку.

— Значит, мы повторили не всё.

Александр Павлович взял журнал, прошёл к столу Анны и сел на её место. Открыл сороковую плавку, затем предыдущую, потом ещё одну. Читал уже не состав и не время, а искал между строками то, чему прежде вообще не придавал значения.

Анна Сергеевна некоторое время стояла рядом, потом молча вернулась к весам. Разговаривать с Александром Павловичем теперь было бесполезно.

* * *

Петербург, Горный корпус. Конец августа 1813 года

Сорок вторая плавка дала им пятьдесят четыре секунды надежды. Звон пришёл после удара, короткий, заметно слабее прежнего, однако с той самой задержкой, от которой у Бекетова перехватило дыхание. Сердцевина сохранила форму, и Анна вслух отсчитывала время, пока на пятьдесят четвёртой секунде по поверхности не прошла тонкая трещина.

Через мгновение металл распался надвое, ещё через несколько секунд обе половины начали крошиться под щипцами.

Сорок третья не дала и этого.

В сорок четвёртой Бекетов поднял жар, решив, что сороковая могла пройти ближе к верхнему пределу, чем он тогда заметил. Получил жидкую стекловидную массу без плотной сердцевины. Для сорок пятой температуру снизил, выдержал тигель дольше и добился прекрасной ровной корки, под которой лежало совершенно бесполезное зернистое железо. Сорок шестая и сорок седьмая тоже ничего не дали.

После очередной плавки Бекетов объявил, что провалами такие результаты больше считать не намерен. Однажды он яростно стукнул кулаком по столу, отбросил журнал в сторону и воскликнул:

— Это не неудачи, сударыня! Это ответы! Просто мы с вами задаём неверные вопросы!

Он ещё несколько секунд стоял над столом, тяжело дыша, затем поднял журнал, который сам же только что отбросил, и снова раскрыл его на сороковой плавке.

Анна ничего не сказала. За последние недели она научилась различать минуты, когда Александру Павловичу требовался собеседник, и минуты, когда любое сочувствие он принял бы за помеху. Сейчас она просто подвинула ближе чернильницу.

Бекетов был ей за это благодарен. Раньше ему хватало печи, сырья и возможности работать без чужих советов. Теперь он всё чаще ловил себя на том, что после очередного провала ждёт короткого замечания Анны или её вопроса, иногда неприятного именно потому, что задан он был вовремя. Она не утешала его и не уверяла, что следующий опыт непременно удастся, она заставляла снова смотреть в запись.

К концу августа большой лист, который Анна приколола к доске возле своего стола, уже не помещал всех граф. Она начала с состава и времени нагрева, затем добавила номера мешков, час начала плавки, состояние угля, положение заслонки, цвет жара. Через неделю возле этих сведений появились погода и отметка корпусного барометра.

Бекетов обнаружил последнее после сорок седьмой.

— Давление воздуха?

Анна продолжала проводить линейкой новую черту.

— Оно самое.

— Вы решили, что тигель интересуется погодой?

— Я решила, что мы сами пока не знаем, чем он интересуется.

— Возможно, нужно вписать и расположение планет?

Анна посмотрела на него и ответила серьёзно.

— Если это будет необходимо, для получения такого же образца, как в сороковой, впишу.

Тон Левшиной отбил всякое желание к очередному саркастическому ответу, он наклонился к листу и примирительно сказал:

— Здесь ещё влажность.

Анна подняла на него глаза.

— Да, как и до этого, сырьё всегда лежит в подвале.

Бекетов пояснил, не отрываясь от листа.

— Именно поэтому влажность могла стать привычной частью опыта, которую никто не замечает и не учитывает! Ни вы, ни я.

На нижнем поле листа шли короткие отметки, значения которых он не понимал.

— А это что?

Анна чуть сдвинула бумагу ладонью.

— Мои пометки.

— Я вижу, что не французская поэзия. О чём они?

— О вас.

Бекетов выпрямился.

— Простите?

Она наконец отложила линейку.

— Сколько вы спали перед плавкой. Завтракали ли, жаловались ли на голову, сколько времени качали. У сороковой я этого не записывала, поэтому сравнение пока неполное.

— Вы решили проверить, не являюсь ли я тайной примесью?

— Это пока единственная примесь, которая меняется ежедневно.

Он посмотрел на неё с искренним возмущением.

— Я требую убрать эту графу.

— Тогда придётся просить Петра Алексеевича.

— Вы пользуетесь тем, что я с ним теперь стараюсь не спорить.

— Я пользуюсь тем, что он разрешил мне вести записи.

Бекетов отошёл к печи.

С конца июля правила изменились, и перемена ощущалась не только в книге посетителей у двери. Кавелин больше не полагался на случай.

В один из дней Бекетов заметил, что у служебного входа появился человек с медным бачком и вывеской сбитенщика. Торговал тот исправно, сбитень, по словам Анны, варил хороший, да и покупателей у него тоже хватало. Только прежде на этом месте никто не торговал.

Бекетов однажды спросил Кавелина прямо, имеет ли новый сосед отношение к истории с кадетами. Кавелин посмотрел в окно, где действительно виднелась шапка сбитенщика, и заметил:

— Александр Павлович, считайте, что теперь кто-то смотрит на улицу, пока вы смотрите в тигель. Для вашей работы этого достаточно.

Бекетов счёл ответ чиновничьим издевательством. Теперь сбитенщик стоял под мелким августовским дождём, укрыв бачок промасленной тканью, к нему подошёл извозчик, получил кружку и долго пил, грея руки.

Бекетов посмотрел на него через зарешёченное окно, затем вернулся к столу.

— Сорок восьмую поставлю сегодня вечером.

Анна подняла глаза от своей таблицы.

— С чем?

— Три доли В-1 вместо двух.

Она медленно положила перо.

— Нет.

Бекетов сперва решил, что ослышался.

— Что именно?

— Сегодня вы не станете тратить три доли.

— Анна Сергеевна, последнее слово в составе плавки всё ещё принадлежит мне.

— Конечно. Поэтому завтра вы сможете произнести его снова.

— Почему завтра?

Она повернула к нему собственный лист, в последней графе стояли три короткие черты.

— Вы третью ночь почти не спите. Сегодня дважды перепутали гири и один раз начали записывать температуру в графу расхода угля. Три доли вместо двух — это ещё одна доля из запаса, которого никто не обещал нам пополнить. Если сегодня вы сожжёте её из-за усталости, завтра в коробочку уже не вернёте.

Бекетов почувствовал, как в груди поднимается знакомый жар, совсем другой природы, чем печной.

— Я прекрасно понимаю!

— Тогда вам будет легко подождать до утра.

Анна смотрела прямо ему в глаза. Бекетов взгляда не отвёл.

— Вы получили право записывать, а не запрещать!

Анна посмотрела на коробочку с В-1, Бекетов проследил её взгляд. Небесное железо лежало внутри тёмным тяжёлым кусочком, и каждая лишняя доля действительно уменьшала число будущих попыток. Он выругался себе под нос.

— Это отвратительный способ выигрывать спор!

Анна ответила улыбаясь.

— Другого вы мне не оставили.

Александр Павлович ещё раз посмотрел на коробочку, затем на Анну и неожиданно для самого себя решил, что спор окончен.

— Будь по-вашему. Возможно, вы и правы. Сон, выходит, тоже часть рецепта.

Сорок восьмую поставили утром. Бекетов выспался, сам трижды проверил гири, поднял В-1 до трёх долей и получил обычную рыхлую сердцевину, которая развалилась от первого же удара. После этого он три дня почти не разговаривал, Анна тоже не напоминала о споре.

Город жил своей жизнью. На улицах говорили о возобновившейся войне, потом пришли известия из-под Дрездена, тяжёлые и спутанные, а вслед за ними — другие, из-под Кульма. В Корпусе читали газеты вслух, воспитанники спорили о потерях, о Вандаме, о гвардии, о генералах, имена которых за неделю становились известнее половины министров.

Колокола звонили долго. Бекетов однажды поднялся наверх за бумагой и остановился во дворе. Над крышами плыл тяжёлый колокольный гул, уверенный, размеренный, и Александр Павлович слушал его с раздражением, которое сам находил глупым.

Весь Петербург в эти дни знал, по какому поводу должен звенеть металл, один только его металл отказывался соблюдать порядок. Он спустился обратно.

Анна стояла над таблицей.

— Нашли что-нибудь?

— Пока только то, что погода невиновна.

Бекетов приблизился, она провела пальцем по строкам сороковой и последующих плавок.

— Есть одна неприятность, мы считаем одинаковым то, что не проверяли.

Анна нахмурилась и посмотрела на него, ожидая пояснения.

— Что именно?

— Сырьё, — ответил Бекетов, не отрываясь от записей. Анна чуть наклонила голову, протянула руку и коснулась плеча Александра Павловича, тот вздрогнул от неожиданного прикосновения, посмотрел на девушку и пояснил.

— Анна Сергеевна, сырьё. По ведомостям содержимое мешка считается одним и тем же материалом. Мы и сами считали его таким, а ведь ни разу этого не проверили.

Бекетов резко повернулся к мешкам у стены и начал быстро перечислять.

— Уральский кварц, шлих, шлаки. Всё приходило большими партиями, по заводам и общему происхождению, без привязки к отдельной промывке или месту добычи. Мы брали совком из одного мешка сегодня, из того же мешка через неделю и считали, что повторяем опыт!

Анна потянулась к журналу, перелистнула несколько страниц, вернулась назад.

— Сороковая, сорок первая, сорок вторая… Здесь один и тот же номер мешка, и поставка одна.

— Именно!

— Вы хотите сказать, что одинаковая надпись ещё не означает одинакового содержимого?

Александр Павлович торжествующе заявил.

— Я хочу сказать, что содержимое может быть неодинаковым! И если так, мы всё это время повторяли пропорции, время, жар, В-1 — всё, кроме самого сырья.

Анна, не задумываясь, ответила, но уже явно понимала, к чему клонит Бекетов.

— Этого мы не записывали.

— Вот именно!

Бекетов подошёл к стене, развязал горловину почти пустого мешка и запустил руку внутрь. На ладони осталась тяжёлая сероватая смесь с чёрными крупинками, он потёр её пальцами.

— Сверху мешка месяц назад могла лежать одна фракция. На дне оседали более тяжёлые частицы. При перевозке груз трясло неделями. Мешок мок, сох, его ставили набок, снова поднимали. Всё это мы называли одним словом — «шлих»!

Анна подошла ближе.

— Вы думаете, дело в слое?

— Я думаю, мы слишком долго называли веществом мешок.

Он высыпал шлих обратно.

— А мешок, Анна Сергеевна, наука скверная.

— Зато ведомости любит.

Бекетов посмотрел на неё укоризненно.

— Вот теперь вы говорите как Кавелин.

— Это, видимо, заразно.

Бекетов вернулся к таблице. Пока перед ним была всего лишь догадка, причём из тех, за которые ещё вчера он сам бы высмеял другого исследователя. Но впервые после сороковой плавки искать требовалось не только в температуре, пропорциях и последовательности действий.

След уходил дальше: к промывке, к руде, к людям, которые ссыпали её в мешки, к дороге, по которой эти мешки пришли в Петербург.

Александр Павлович посмотрел на Анну.

— Боюсь, Анна Сергеевна, в скором времени подвал нам станет слишком тесен.

* * *

Петербург, Горный корпус. 4 сентября 1813 года

Обручев приехал около двух часов пополудни. В подвале как раз разбирали остатки уральской партии: на столе стояли чашки со шлихом, рядом лежали раскрытые мешки, Анна сверяла пометки в журнале, Бекетов отделял одну пробу от другой, а Кавелин у дальнего края стола просматривал принесённую утром расходную ведомость.

Иван Платонович остановился у двери, поздоровался и, прежде чем пройти к столу, оглядел помещение.

— Александр Павлович, до меня дошли удивительные сведения о ваших успехах!

Бекетов продолжал пересыпать шлих из чашки на лист бумаги.

— Если из департамента, Иван Платонович, то сведения, вероятно, прежде прошли через три канцелярии и успели состариться.

— Напротив. Эти пришли совсем иной дорогой, потому и сохранили свежесть.

Кавелин поднял глаза от ведомости. Обручев подошёл к столу.

— Говорят, вы теперь достаёте из печи уже вовсе не металл, а стекло. Причём стекло с характером: ударишь по нему, а оно ещё и отвечает.

Бекетов перестал пересыпать шлих. Кавелин ответил первым:

— Молодые воспитанники Горного корпуса, Иван Платонович, обладают редким даром. Чего сами не увидят, то услышат от приятеля, а чего не услышат, то к вечеру исправят собственным воображением.

Обручев перевёл взгляд на него и слегка развёл руками.

— Пётр Алексеевич, я с вами совершенно согласен. Если верить всему, что рассказывают воспитанники, в подвалах Корпуса давно следовало бы искать алхимиков, французских шпионов и по меньшей мере один вход в преисподнюю.

Бекетов невольно усмехнулся.

— Однако название получилось славное, — продолжил Иван Платонович. — «Поющее стекло». А на днях я услышал уже другое. Кто-то из ваших молодых людей, видно, решил, что открытию без имени существовать неприлично.

Он повернулся к Бекетову.

— «Стекло Бекетова».

Александр Павлович поднял голову так быстро, что Кавелин сразу это заметил.

— Как вы сказали?

Обручев улыбнулся.

— «Стекло Бекетова». Именно так, не знаю, кто первый придумал, но название уже ходит.

Бекетов опустил глаза к шлиху, но улыбку спрятать уже не успел. Кавелин это заметил и ничего не сказал. Он почувствовал короткий укол досады. Вот, значит, что задело Александра Павловича. Собственное имя рядом с результатом, которого он добивался уже почти девять месяцев. Пётр Алексеевич решил вернуться к этому позже.

— Название и впрямь громкое, — произнёс Пётр Алексеевич, возвращая разговор туда, где предпочитал его держать. — Народ у нас за словом в карман не ходит, а Александр Павлович, полагаю, переживёт внезапную известность. Однако разочарую вас, Иван Платонович: стеклодувного заведения мы здесь не открывали. Работа по-прежнему касается артиллерийских металлов.

Обручев повернулся к нему.

— Я и не сомневался! Слух на то и слух, чтобы к крупице правды прибавить фунт украшений.

Он снова взглянул на Бекетова, но уже без улыбки, скорее с обычным деловым любопытством.

— И всё же девятый месяц идёт, что у вас теперь есть на самом деле, Александр Павлович? Не для слухов, для человека, которому приходится объяснять ваш уголь, кварц и перевозки в ведомостях.

Бекетов провёл ладонью по краю стола, стирая приставшую серую пыль.

— Есть один результат, который мы пока не умеем воспроизводить по приказу. Несколько раз удалось приблизиться. В остальных случаях металл ведёт себя так, словно никакого результата прежде не существовало.

— Состав меняете?

— Меняли всё, что могли менять разумно. Жар, время, количество добавок, порядок работы. Теперь подозреваю, что слишком долго считал одинаковым само сырьё.

Обручев посмотрел на чашки, расставленные по столу.

— Поэтому оно у вас разложено, словно аптекарские порошки?

— Именно поэтому.

— И что требуется?

Бекетов хотел ответить, но Кавелин опередил его:

— Пока требуется следующая уральская партия. А затем, вероятно, более точные сведения о происхождении отдельных проб.

Иван Платонович несколько секунд молчал, затем открыл принесённую папку.

— Тогда, кажется, я приехал вовремя!

Он вынул сложенный лист.

— Потому что следующая партия у вас есть. Только находится она не здесь.

Бекетов сразу забыл и о «поющем стекле», и о собственном имени.

— Где?

— В Рыбинске. Уже третью неделю.

— Почему стоит?

— Потому что пристань забита казённым хлебом и военными грузами. Ваши ящики идут как обычные образцы для Горного корпуса и в очереди ничем от прочего частного груза не отличаются.

Бекетов нахмурился, прикидывая, сколько ещё придётся ждать.

— И сколько они ещё там простоят?

— Если ничего не делать, этого я вам обещать не возьмусь. Поэтому я уже похлопотал. Сегодня утром отправлено отношение рыбинскому смотрителю. Груз следует по статье опытов над артиллерийскими металлами и подлежит пропуску при первой возможности. Моей подписи достаточно.

Кавелин взял бумагу и внимательно прочёл.

— Гурин видел?

— Нет. Здесь его решение не требуется. Я не стал отнимать у господина директора время на дело, которое входит в мои обязанности.

Бекетов подошёл ближе.

— И когда ждать?

— Если вода не подведёт, недели через три. Точного срока я вам обещать не берусь; могу обещать лишь, что в Рыбинске они больше лежать не будут.

— Три недели? У меня шлиха на неделю…

Александр Павлович посмотрел сначала на бумагу, потом на Обручева.

— Я знаю.

— Знаете, откуда?

Иван Платонович спокойно положил ладонь на папку и ответил.

— По вашей августовской ведомости расход виден достаточно ясно.

Бекетов провёл ладонью по волосам и отвернулся к мешкам.

— Прекрасно. Мы месяц пытаемся понять, что происходит с сырьём, и как только начинаем хотя бы задавать правильные вопросы, сырьё заканчивается.

— Александр Павлович, — вмешался Кавелин, — Иван Платонович здесь вряд ли виноват в состоянии рыбинской пристани.

— Я его и не обвиняю, я обвиняю Рыбинск.

Обручев выслушал его без возражений.

— Потому я и поторопился с отношением. Без него я вообще не рискнул бы назвать срок: ящики могли пролежать в Рыбинске до конца навигации.

Кавелин сложил бумагу.

— Вот это уже существенно.

Бекетов помолчал, всё ещё глядя на почти пустой мешок.

— Тогда, пожалуй, сегодня я впервые готов благодарить канцелярию.

Обручев засмеялся.

— Александр Павлович! Только прошу вас, никому об этом не рассказывать. Репутация ведомства пострадает!

Даже Анна Сергеевна улыбнулась. Кавелин поймал себя на желании поблагодарить Обручева теплее, чем позволяла обычная служебная вежливость.

Иван Платонович, улыбаясь, перешёл к следующему вопросу.

— Есть ещё одно предложение.

Бекетов посмотрел на него с подозрением.

— После Рыбинска я почти готов слушать.

— Тогда пользуюсь редким случаем.

— Предложение у меня к вам такое, — продолжил Обручев, переводя взгляд на Кавелина. — Отныне сводные расходные ведомости лаборатории возьмёт моя канцелярия.

Бекетов поморщился.

— Вы хотите отнять у меня последнее удовольствие?

— Судя по вашему почерку, Александр Павлович, удовольствие до сих пор получал только казначей.

Анна прикрыла рукой улыбку. Обручев продолжил уже серьёзнее:

— Военное время делает людей бережливыми даже к чужим деньгам. Осенью проверки станут чаще, особенно по опытным работам. Ваша лаборатория расходует много угля, получает уральское сырьё и имеет весьма расплывчатое назначение по ведомости. Всё это объяснимо, но объяснять лучше один раз и правильной формой, чем каждый месяц новому человеку.

Кавелин слушал молча. Обручев предлагал взять на себя именно ту часть дела, которая лаборатории только мешала: ведомости, объяснения и случайные вопросы по расходам.

— Анна Сергеевна?

Она чуть подумала.

— Если от меня потребуется только выписка по фактическому расходу, я буду благодарна вам, сударь.

— Только она, — заверил Обручев. — Ваши журналы мне не нужны. Я всё равно в них ничего полезного для казначейства не пойму, а притворяться учёным в мои годы поздно.

Бекетов откинулся от стола и медленно выдохнул.

— С этим я спорить не стану.

— Видите, Александр Павлович, мы сегодня оба делаем открытия!

— Договорились, — произнёс Кавелин, приняв решение. — Анна Сергеевна подаёт вам выписку к первому числу каждого месяца. Остальное ведёт ваша канцелярия.

— Именно так.

Обручев собрал бумаги, но перед тем, как закрыть папку, задержал взгляд на столе Бекетова. Там лежали несколько блюдец с разделённым шлихом: крупная фракция, мелкая, почти чёрная тяжёлая пыль.

— Новая работа?

Кавелин едва заметно кивнул Бекетову.

— Старая работа, только мы слишком поздно поняли, что сырьё может отличаться внутри одного мешка.

Обручев подошёл ближе и посмотрел на разложенные пробы.

— Это усложняет дело?

— Не совсем, Иван Платонович. Но это хотя бы объясняет, почему оно не желает упрощаться.

Обручев осторожно взял одно блюдце двумя пальцами за край, не касаясь содержимого.

— Нам нужны уже не столько партии, сколько происхождение каждой пробы, — вмешалась Анна. — Где именно её отобрали, с какой промывки, из какой руды.

Иван Платонович поставил блюдце на место.

— Тогда составьте перечень того, что требуется.

Кавелин поднял на него глаза.

— Через вашу канцелярию?

— Именно. Письмо «пришлите побольше уральского шлиха» даст вам ещё два ящика той же загадки. Если нужны раздельные пробы, это следует указать до отправки. Передайте перечень мне, я проведу его обычной перепиской без лишнего любопытства на местах.

Он застегнул папку.

— Благодарю вас, Иван Платонович.

— Александр Павлович, Анна Сергеевна. Если следующая партия окажется удачной, прошу считать моей заслугой только скорость доставки. За металл отвечайте сами.

— Это нечестно, — заметил Бекетов. — В случае успеха вы останетесь ни при чём.

— Переживу. Мне будет достаточно, если ящики приедут вовремя.

Обручев поклонился и вышел. Кавелин убрал копию отношения во внутренний карман, а Анна вернулась к блюдцам.

— И всё-таки три недели, — мрачно сказал Бекетов.

Пётр Алексеевич покачал головой.

— Работайте, Александр Павлович. И составьте перечень для Обручева, пока помните, чего именно вам не хватает.

— Я отлично помню. Шлиха, — буркнул Бекетов.

Анна улыбнулась.

— Терпения вам не хватает, Александр Павлович.

Бекетов посмотрел на неё с явным неодобрением и снова потянулся к блюдцам.