Одержимость не спрашивает разрешения выйти на улицу.

Петербург, 16 июля 1813 года.

Июльский вечер ещё держал над Петербургом долгий северный свет. Солнце опустилось к крышам Васильевского острова, но до настоящих сумерек оставалось далеко.

Нагретый за день камень отдавал тепло, от Невы тянуло сырой прохладой, водой и смолой. По набережной грохотали колёса экипажей, где-то за домами перекликались извозчики, звенела конская упряжь. У воды мальчишки возились с удочками. Тут же возле причала двое грузчиков ругались над бочкой, которую никак не могли вкатить на телегу. Что при таком шуме собирались наловить мальчишки, оставалось загадкой.

После жара лаборатории воздух казался Бекетову почти свежим. Он шёл быстро, едва замечая людей. Петербургу не было никакого дела до того, что он нёс под сюртуком.

Внутренний карман ощутимо оттягивал тяжёлый свёрток. Сначала через несколько слоёв ткани ещё чувствовалось тепло, но через несколько минут оно исчезло. Бекетов придержал свёрток ладонью и почувствовал, что из-под сукна уже тянет холодом. Он прошёл ещё несколько шагов, сжал свёрток крепче, и пальцы почти сразу свело.

Бекетов остановился и резко отдёрнул руку. Холод въелся в ладонь и потянулся через суставы к запястью. Так зимой прихватывало руку, если слишком долго держаться за железную скобу на морозе, но сейчас вокруг стоял тёплый июльский вечер.

Он растёр ладонь. Кровь вернулась быстро, пальцы слушались, кожа не побелела. Бекетов выждал немного и снова сжал свёрток через ткань. Холод вернулся сразу, такой же резкий.

Александр Павлович вынул свёрток из кармана и потрогал ткань снаружи. Она оставалась тёплой. Тогда он развернул край сукна и коснулся тёмной сердцевины указательным пальцем. На этот раз руку сразу не отдёрнул и выдержал несколько секунд. Сначала заболела подушечка пальца, затем холод пробрался под ноготь и потянулся к суставу.

Бекетов убрал руку, дождался, пока боль отпустит, и повторил опыт другой рукой. Холод снова пополз от кончика пальца к суставу.

Он посмотрел на металл, медленно расправил пальцы и прошептал:

— Что же ты такое?

Бекетов завернул сердцевину и снова прижал свёрток ладонью через ткань. Холод вернулся сразу. Теперь уже было ясно: обычным остыванием после печи этого не объяснить.

К прежней прочности и странному звону теперь прибавился холод, которому Бекетов пока не находил объяснения. Семь месяцев металл отвечал ему трещинами, крошкой и бесполезным шлаком. За один вечер сороковая дала больше вопросов, чем предыдущие тридцать девять плавок вместе взятые. И все они теперь сходились к одному: к маленькой коробочке, оставшейся на лабораторном столе рядом с весами и бумажными свёртками.

Из всего, что отличало сороковую от прежних проб, настойчивее всего возвращалась мысль к В-1. Но одной удачной плавки для вывода было мало. Завтра следовало повторить состав, жар, время и работу мехов.

— Две доли… — пробормотал Бекетов. — Всего две доли.

Он посмотрел на свёрток.

— Нужно повторить. Тот же жар, тот же состав…

Александр Павлович осёкся, осознав, что всё это произнёс вслух, стоя посреди улицы. На него с удивлением посмотрел проходивший мимо офицер, державший под руку даму. По виду ему сейчас скорее следовало тащить уголь к литейной печи, чем являться без доклада к коллежскому советнику.

Бекетов опустил взгляд на разорванный рукав и закопчённый сюртук, провёл ладонью по лицу и поморщился, задев подпалённую бровь. Дама и офицер уже отвернулись с деликатным равнодушием людей, привыкших не замечать чужих странностей на прогулке. Улица между тем жила отдельной жизнью: из открытой лавки пахло хлебом и горячим тестом. У водяной бочки визжало колесо; возчик шёл рядом и лениво понукал лошадь, а та принимала его увещевания с мудрым безразличием. Бекетов запретил себе произносить хотя бы слово и быстрым шагом направился к дому Кавелина на 21-й линии.

Александр Павлович взлетел по лестнице, на последнем пролёте вспомнил, что собирается явиться к коллежскому советнику, а не тушить пожар, и сбавил шаг.

Поправил воротник, посмотрел на манжеты и ладони. Размазанная по коже копоть придавала визиту оттенок производственного совещания.

Он потёр руки одна о другую. Стало хуже.

— Прекрасно, — пробормотал Бекетов. — Теперь ещё и равномерно.

Дверь открыл молодой слуга, взглядом прошёлся по его волосам, манжетам и серому пятну на щеке. Лицо осталось образцово спокойным. Хорошая прислуга в Петербурге видела вещи и похуже учёного после плавки.

— Вам кого-с?

— Петра Алексеевича Кавелина. Он дома?

— Никак нет-с.

Бекетов ещё улыбался, поэтому ответ дошёл до него с некоторым запозданием.

— То есть как?

— Не возвращались ещё.

— Совсем?

Слуга моргнул и посмотрел на Александра Павловича с лёгким недоумением.

— С утра-с.

Вопрос действительно вышел глупым. Кавелин либо дома, либо отсутствует; промежуточные состояния человеческого тела к делу отношения не имеют.

— А где он?

Бекетов мысленно выругал себя за очередной глупый вопрос.

— Не могу знать-с. Пётр Алексеевич утром изволили уехать по службе. Передать что-нибудь?

Бекетов коснулся груди, там, где лежала завёрнутая в ткань сердцевина.

— Скажите, что приходил Александр Павлович Бекетов. Пётр Алексеевич поймёт.

— Слушаюсь.

— И что дело…

Он осёкся.

— Просто скажите, что я приходил.

Слуга кивнул.

Выйдя на улицу, Бекетов наконец почувствовал, насколько устал. Ноги налились тяжестью, во рту пересохло. Он остановился под аркой и достал часы: было без четверти девять. Нелепо получилось: тащил образец через два квартала, примчался к человеку домой, а теперь понесёт обратно, причём после всех разговоров Кавелина о том, что рабочим образцам полагается находиться в лаборатории.

Уже под аркой Бекетов снова коснулся свёртка и понял, что холод не ослабел. Напротив, теперь он чувствовался даже через приоткрытую ткань.

— Ещё холоднее… — произнёс Александр Павлович.

Сердцевина, разумеется, объясняться отказалась. Со двора донёсся смешок. Бекетов поднял голову и увидел служанку у сарая. Та улыбалась, глядя в его сторону. Он сделал вид, что разговаривал вовсе не с куском металла, а вспоминал важный научный спор, и вышел на улицу. Обратно Бекетов решил идти коротким путём через хозяйственный проезд между двумя дворами.

* * *

За спиной послышались быстрые шаги. Бекетов начал оборачиваться, но не успел. Что-то тяжёлое ударило его в затылок, и мостовая резко оказалась перед самым лицом.

Где-то рядом с равными промежутками капала вода. Каждый звук отдавался в висках тупой болью. Пахло сырой соломой, лошадиным навозом и пылью.

Бекетов открыл глаза. Перед лицом лежала грязная доска, чуть дальше полз муравей, таща белую крошку втрое крупнее собственной головы. Бекетов некоторое время следил за ним, прежде чем попытался поднять голову. Но стоило приподняться, как желудок сразу сжался и к горлу подкатила тошнота. Он переждал приступ, снова опустив голову на камень.

Бекетов осторожно провёл рукой по затылку: волосы слиплись, пальцы стали тёмными от крови.

— Замечательно… — слабым голосом пробормотал Бекетов.

Он перевернулся на спину и полежал, пока небо между стеной и забором перестало качаться. Когда Бекетов осторожно сел, в голове зашумело сильнее.

Сколько он пролежал? Он нащупал часы. Серебряная крышка была поцарапана, но механизм шёл; стрелки показывали двадцать минут десятого. Выходило, что без сознания он пробыл не больше получаса. Только тогда он заметил ещё одну странность, до которой боль в голове не позволяла добраться раньше. Ему больше не было холодно под левым ребром.

Бекетов медленно сунул руку во внутренний карман, пальцы прошли до самого шва. Он проверил ещё раз, уже торопливее, расстегнул сюртук, ощупал подкладку — пусто.

Бекетов опустился на колени и начал искать. Перебрал грязную солому, ощупал щели между камнями, заглянул под доски и дважды вернулся к месту, где очнулся. Перед глазами всё расплывалось, но он продолжал искать, пока не пришлось признать очевидное: сердцевины здесь не было.

Бекетов наконец сел, привалившись спиной к забору. Кошелёк по-прежнему оттягивал боковой карман. Серебряные часы остались при нём, только левый внутренний карман был растянут. Край подкладки вывернулся наружу, на ткани осталась грязная полоса.

Бекетов вытер ладонь о штанину и поморщился: кровь с затылка уже стекала за воротник, тёплая и липкая, резко напоминая о холоде, который ещё недавно лежал у груди. Обычный грабитель забрал бы часы и кошелёк. Здесь не тронули ни то, ни другое, зато исчез свёрток. Значит, сердцевина не выпала при падении. Её искали. Кто мог знать, что он понёс образец из лаборатории?

Состав сороковой Анна записала. Результаты испытания тоже. Но о холоде она не знала, а полное описание образца они закончить не успели. Теперь сердцевина исчезла, и новое наблюдение оставалось только в его памяти. В лаборатории были бумага и чернила. Нужно добраться и записать хотя бы это, пока он ещё помнил.

Бекетов попытался встать, ухватился за забор и несколько секунд простоял, прижавшись плечом к доскам. Потом заставил ноги двигаться. Держась то за стену, то за забор, выбрался из проезда и пошёл вдоль домов. Прохожие смотрели на него, один пожилой господин даже остановился, явно собираясь спросить, требуется ли помощь, но Бекетов прошёл мимо, глядя строго перед собой и концентрируясь на том, чтобы не споткнуться и не распластаться на земле.

У служебных ворот Горного корпуса стояла тяжёлая подвода с ящиками. Возница ругался, требуя открыть вторую створку; Семён Матвеевич распоряжался разгрузкой, повернувшись к улице спиной. Стоило сторожу увидеть кровь, и его немедленно отправили бы к лекарю. Бекетову же прежде всего нужно было записать то, что произошло с образцом.

Не доходя до ворот, он свернул в узкий проход вдоль музейного крыла. В его конце находилась низкая дверь, через которую к нижним печам заносили уголь и материалы. Ключ от неё Кавелин получил у смотрителя ещё зимой, когда плавки всё чаще стали затягиваться до вечера. Он дважды промахнулся ключом мимо скважины, на третий раз замок поддался.

За дверью было темно и прохладно. Бекетов прислонился лбом к каменной стене; прохлада немного уняла боль, и он смог идти дальше.

До лаборатории оставалось пройти нижним коридором и спуститься на один пролёт. Когда Александр Павлович наконец добрался до неё, он вошёл и притворил за собой дверь. В лаборатории пахло остывшей печью и химическими солями. Он добрался до стула и сел.

Нужно было записать всё, что он ещё помнил. Бекетов подтянул к себе первый попавшийся лист и взял перо. Рука дрожала так сильно, что кончик несколько раз стукнул по краю чернильницы.

«Образец…»

Бекетов попытался ухватиться за край стола, но пальцы скользнули. Он свалился со стула, ударился плечом и следом виском о каменный пол. В глазах вспыхнуло белым.

* * *

Петербург, 17 июля 1813 года. Утро.

После вчерашней сороковой плавки Анна спала урывками. Стоило закрыть глаза, и перед ней снова возникал образец после удара, уже разобранный взглядом на линии и пропорции: стекловидная корка в мелкой сетке трещин, сохранившая форму сердцевина. Даже лёжа в постели, она мысленно поправляла вчерашний рисунок, вспоминала толщину оболочки и направление первого разлома.

Бекетов наверняка придёт раньше неё, устроит печь, забудет позавтракать и к девяти часам предложит ещё три способа испортить остатки сырья.

Дверь лаборатории оказалась незаперта, и Анна ещё успела подумать, что Александр Павлович, скорее всего, снова вовсе не ложился и встретит её возле печи с очередной безумной идеей. Она толкнула дверь и уже хотела поздороваться, когда взгляд зацепился за перевёрнутый возле стола стул, а затем опустился ниже.

Бекетов лежал на каменном полу лицом вниз, одна рука была вытянута вдоль тела, другая осталась возле ножки стола. Несколько мгновений Анна просто смотрела на него, не сразу понимая, что видит. Потом сумка выскользнула из пальцев и тяжело упала рядом.

— Александр Павлович…

Ответа не последовало.

Анна в несколько шагов оказалась возле него и опустилась на колени. Кровь уже подсохла в волосах у затылка и тёмной полосой ушла под воротник. Она схватила Бекетова за запястье, попыталась найти пульс, переставила пальцы выше и наконец почувствовала слабый удар. Потом ещё один. Анна наклонилась к его лицу и почувствовала слабое дыхание.

— Александр Павлович, вы меня слышите?

Веки Бекетова дрогнули, но не открылись.

Анна, не теряя больше времени, выбежала из подвального коридора и поднялась ко входу. Семён Матвеевич стоял возле караульной и разговаривал с долговязым кадетом. Увидев её лицо, он сразу оборвал разговор.

— Семён Матвеевич, Александр Павлович лежит в лаборатории без сознания! У него разбит затылок! Срочно нужны лекарь и носилки!

Старик побледнел.

— В лаборатории? Да когда же он вошёл?

— Не знаю!

Семён быстро посмотрел в сторону нижнего крыла и стиснул челюсти.

— Через ворота! Он при мне не проходил, — Семён Матвеевич повернулся к кадету, — Кузьма! Бегом к лекарю! Скажи: Бекетов без сознания! Пусть берёт всё что нужно! И тащи сюда носилки!

Кузьма сорвался с места. Семён подхватил связку ключей и кивнул Анне:

— Поспешим! Если этот сумасшедший очнётся раньше, чем придёт лекарь, говорить с ним буду я!

Они торопливо вернулись в глубь корпуса. Семён шёл следом, тяжело ступая по каменным плитам и на ходу расспрашивая, в каком положении лежал Бекетов и давно ли Анна его нашла. Она отвечала коротко и точно, но теперь, когда помощь уже была вызвана, ноги вдруг стали тяжёлыми.

У подвальной лестницы Семён обогнал Анну. Сырой воздух снизу ударил в лицо прохладой, пахнул углём и гашёной известью. Она спускалась следом, держась за перила крепче обычного и уже заранее глядя туда, где за поворотом должна была показаться дверь лаборатории.

Бекетов лежал там же, где она его оставила. За несколько минут ничего не изменилось. Бекетов по-прежнему лежал возле стола, бледный, с засохшей в волосах кровью. Семён опустился рядом на корточки и тихо выругался. Когда он потянулся к голове Бекетова, Анна остановила его.

— Подождите. Лекарь уже идёт.

Семён кивнул и сел прямо на край низкой скамьи, не сводя глаз с лежащего учёного. Через некоторое время Бекетов тихо застонал. Анна сразу наклонилась к нему. Он открыл глаза и некоторое время смотрел перед собой, не сразу узнавая Анну и Семёна.

— Александр Павлович, вы меня слышите?

Он попытался приподнять голову, но Анна сразу положила ладонь ему на плечо.

— Лежите. Пожалуйста. Лекарь уже идёт.

Бекетов снова посмотрел на неё, теперь внимательнее, и губы шевельнулись.

— Образец…

Анна наклонилась ниже.

— Что с ним?

— Забрали.

Она на мгновение перестала понимать смысл слова.

— Кто забрал?

Бекетов уже закрыл глаза. Голова тяжело опустилась на камень, дыхание стало глубже. Анна позвала его ещё раз, но ответа не получила и лишь тогда заметила, насколько сильно сжимает его запястье. Она заставила пальцы разжаться.

Первым в лабораторию вошёл корпусной лекарь Иван Андреевич Белозёров, невысокий мужчина лет пятидесяти, с уже раскрытой на ходу кожаной лекарской сумкой. Следом появились Кузьма и служитель с носилками. Кадет с порога увидел Бекетова на полу, и обычная весёлость сразу сошла с его лица.

— Куда ставить?

— Сюда, ближе, только не торопитесь, — распорядился Белозёров и опустился рядом с больным.

Пока он осматривал голову Бекетова, Кузьма присел возле носилок и осторожно спросил:

— Александр Павлович, вы нас слышите?

— К сожалению, — отозвался Бекетов, не открывая глаз.

На лице Кузьмы появилось облегчение.

— Тогда всё не так скверно. После ваших опытов обычно сначала слышен взрыв, а уже потом жалобы.

Семён Матвеевич тихо фыркнул. Анна тоже едва удержалась от улыбки, и сама удивилась этому: ещё несколько минут назад ей казалось, что для смеха сегодня уже не останется места. Бекетов коротко выдохнул через нос, но тут же поморщился, и лекарь поднял на Кузьму строгий взгляд.

— Шутить будете наверху. Сейчас поднимаем.

Служитель и Кузьма осторожно переложили Бекетова на носилки. Белозёров всё время придерживал ему голову, пока Семён помогал расправить под плечами сложенную ткань.

— Медленно, господа. Особенно на лестнице. Одного больного на сегодня мне вполне достаточно.

Кузьма взялся за передние ручки, служитель — за задние. Бекетов при движении тихо застонал, но глаз не открыл. Анна пошла рядом, придерживая рукой край носилок, хотя прекрасно понимала, что помощи от этого мало.

На подвальной лестнице приходилось подниматься почти боком: проход был узким, Кузьма осторожно переставлял ноги со ступени на ступень, а лекарь шёл сзади и то и дело требовал не торопиться.

В коридорах уже начиналась обычная утренняя жизнь Корпуса. Попадавшиеся навстречу кадеты прижимались к стенам, провожая носилки настороженными взглядами. Один хотел что-то спросить у Кузьмы, но тот только мотнул головой и прошёл дальше.

У дверей лазарета лекарь остановил Анну.

— Дальше вам нельзя, сударыня.

Она посмотрела на Бекетова, которого уже заносили внутрь.

— Я могу помочь!

— Сейчас вы можете помочь только тем, что дадите мне спокойно его осмотреть. Через час приходите. Если закончу раньше, за вами пошлют.

Анна задержалась у двери ещё на мгновение.

— Он ведь…

Она сама не знала, что именно хочет спросить, и от того вопрос повис в воздухе, но лекарь понял.

— Всё скажу после осмотра!

Спорить Анна не стала, лекарь скрылся за дверью лазарета, она села на деревянную скамью напротив и положила руки на колени, только через несколько минут заметив, что пальцы всё ещё мелко дрожат.

Корпус тем временем шумел и жил своей обычной жизнью. По коридору проходили воспитанники, кто-то нёс стопку учебников, из-за двери лазарета тянуло горькими лекарственными настоями и старым деревом; время от времени звякало стекло, затем снова становилось тихо.

Когда лекарь наконец вышел, Анна поднялась со скамьи так быстро, что деревянная доска скрипнула под ней. Белозёров снял очки, протёр их краем платка и только потом заговорил:

— Насколько могу определить, кости черепа целы. Он пришёл в себя, узнаёт людей, отвечает разумно, руки и ноги слушаются. Всё это в его пользу. Но удар был тяжёлым, поэтому сегодня Александр Павлович останется здесь, под присмотром. Никакой работы, чтения и тем более печей.

— Вы сказали: удар?

Лекарь посмотрел на неё внимательнее.

— На затылке рана, какую простым падением объяснить трудно. Его, по всей видимости, ударили чем-то тяжёлым. У виска ещё один ушиб, более свежий. Полагаю, его он получил уже здесь, когда снова потерял сознание.

«Забрали». Теперь слово Бекетова получило совсем другой смысл.

— Значит, его ударили… Можно к нему?

— На пять минут. И если он решит встать, напомните, что у меня достаточно помощников, чтобы уложить его обратно без научной дискуссии.

Анна благодарно кивнула и зашла в лазарет. Бекетов лежал с перевязанной головой; лицо уже приобрело немного цвета, хотя вокруг глаз оставались серые тени. При появлении Анны он открыл глаза и несколько секунд смотрел на неё, прежде чем заговорить.

— Александр Павлович, как вы себя чувствуете?

— По мне пробежал табун лошадей, — тихо ответил он. — Потом вернулось проверить результат.

Анна хотела отругать его хотя бы за эту шутку, но вместо этого села ближе к койке.

— Расскажите, что произошло.

Бекетов вспомнил дорогу к Кавелину, разговор со слугой, короткий путь обратно и быстрые шаги за спиной. О самом ударе говорил уже медленнее, иногда останавливался, словно проверял, осталось ли дальше хоть что-нибудь.

— Когда очнулся, первым делом посмотрел часы. Они были при мне. Деньги тоже. Свёртка не было.

Анна некоторое время молчала.

— Вы понимаете, Александр Павлович, что вас ударили именно ради него?

Бекетов посмотрел на неё.

— Понимаю.

Бекетов вдруг упёрся ладонью в матрас и начал подниматься.

— Вы куда? — удивлённо спросила Анна.

— В лабораторию. Нам нужно повторить сороковую!

Анна несколько секунд смотрела на него, сначала решив, что ослышалась.

— Александр Павлович, вчера вас ударили по голове, ночью вы второй раз потеряли сознание, а сегодня утром я нашла вас на каменном полу в крови. Вы сейчас действительно собираетесь идти к печи?

— Именно поэтому. Если дело в В-1, мы должны подтвердить результат на той же смеси, пока запись свежая и…

Бекетов попытался сесть выше, но лицо сразу побледнело. Он схватился за край койки, и Анна перехватила его за руку, помогая снова лечь.

— Теперь моя очередь, Александр Павлович. Мы повторим сороковую. Обязательно. Но к печи вы подойдёте после того, как сможете пройти до неё без стены, носилок и двух кадетов.

— Лекарь ничего не понимает в металлургии!

— Зато металлург, судя по всему, ничего не понимает в устройстве собственной головы, — раздался от двери голос Белозёрова. — Александру Павловичу необходим отдых, сударыня.

Анна кивнула и поднялась. Только тогда заметила, что всё ещё держит Бекетова за руку. Пальцы Александра Павловича были тёплыми и сухими. Анна задержала ладонь ещё на мгновение, потом всё-таки попыталась освободить её.

— Я вернусь. А вы пока проведите один опыт, который до сих пор упорно проваливаете.

Бекетов приоткрыл глаза.

— Какой же?

— Поспите.

— Методика сомнительная…

Последние слова он произнёс уже тише. Глаза закрылись, но пальцы ещё несколько секунд оставались на её ладони, прежде чем медленно расслабились. Анна осторожно высвободила руку и только потом посмотрела на лекаря.

Белозёров поправил край одеяла.

— Не пугайтесь. Это изнеможение. Сон ему сейчас нужен, но через некоторое время я его разбужу, задам несколько вопросов и проверю, остаётся ли сознание ясным. У двери будет служитель, поэтому до печи ваш металлург сегодня не доберётся.

Он посмотрел на спящего Бекетова и добавил:

— Характер у него, к сожалению, лечению не поддаётся.

* * *

Бекетов помнил нападение и пропавший свёрток, но не мог знать, что происходило в лаборатории после его возвращения. Анна остановилась на лестнице, подумала ещё секунду и пошла обратно к подвальному коридору.

Дверь лаборатории была цела. Возле замка Анна не заметила свежих следов, решётка на низком окне оставалась на месте. Впрочем, ночью Бекетов вошёл сюда сам, а дверь после него осталась незапертой.

Внутри всё выглядело почти как накануне. Только перевёрнутый стул лежал возле стола и рядом на камне темнела кровь. На столе остался лист с единственным криво начатым словом:

«Образец…»

Дальше тянулся след пера. Анна проверила рабочий журнал, чертежи и расчёты Бекетова. Всё было на месте. Затем выдвинула нижний ящик стола и достала небольшую тетрадь без надписи на обложке. Пропавших листов не было. Оставалось проверить В-1. Свинцовая оболочка лежала там, где её оставили вечером. Анна взвесила остаток: две доли, ровно столько, сколько должно было остаться после сороковой.

Она завернула В-1 и оглядела лабораторию. Похоже, тот, кто напал на Бекетова, сюда не заходил. Ничего не исчезло, кроме сердцевины, которую Александр Павлович унёс с собой.

Анна достала чистый лист и записала время и место нападения, оставшиеся при Бекетове часы и деньги, состояние лаборатории и пропавший образец. Сложенный лист она убрала в сумку.

Рабочий журнал и чертежи Анна заперла в одном шкафу, В-1 в другом. Затем закрыла лабораторию и, поднявшись наверх, остановилась у караульной.

— Пока Александр Павлович в лазарете, никого, пожалуйста, в лабораторию не впускайте.

Дежурный сторож кивнул.

— Поставлю служителя у нижней лестницы, сударыня.

* * *

В Департамент горных и соляных дел Анна приехала после полудня. День в столице выдался особенно жарким. Пыль прилипала к подолу, лошади у экипажей тяжело дышали, у ворот соседнего дома дворник поливал мостовую водой из ведра, но камень высыхал моментально.

Внутри департамента было прохладнее. За столом у лестницы сидел молодой канцелярский чиновник с длинным носом, аккуратно зачёсанными волосами и раскрытой перед ним книгой. Пока Анна ждала, он выслушал двух просителей, каждому задал одни и те же вопросы и только потом поднял глаза на неё.

— Господин коллежский советник занят.

— Ничего страшного, я подожду.

— По какому делу вы к Петру Алексеевичу?

— По делу Горного кадетского корпуса.

Чиновник макнул перо в чернильницу.

— Предмет обращения?

— Его я сообщу лично Петру Алексеевичу.

Перо осталось над книгой.

— Сударыня, мне требуется сделать запись.

Анна посмотрела на приготовленную строку. У бумаги была неприятная способность начинать самостоятельную жизнь сразу после того, как на ней появлялись чернила.

— Передайте Петру Алексеевичу моё имя. Анна Сергеевна Левшина, рисовальщица при лаборатории опытных плавок.

— А предмет?

— Только ему лично.

Молодой человек положил перо.

— В таком случае провести вас я не могу.

Анна несколько секунд смотрела на него, поняла, что спор лишь добавит ещё одну запись в какую-нибудь книгу, и кивнула.

— Благодарю.

Выйдя на улицу, Анна сразу увидела возле высокой въездной арки знакомые дрожки. Фёдор сидел на козлах, надвинув шляпу на глаза. Лошадь стояла в узкой полосе тени и лениво отмахивалась хвостом от мух.

Фёдор заметил Анну и выпрямился.

— Анна Сергеевна? Здравствуйте! Вы к Петру Алексеевичу?

— Добрый день, Фёдор! Да, он в департаменте?

— Да, сударыня! С утра велел ждать.

Фёдор посмотрел на двери департамента, затем на Анну.

— Вы обождите, недолго осталось. Он обычно выходит, когда чиновники начинают думать об обеде.

— Благодарю, — ответила Анна и отошла под узкий навес возле арки, где можно было укрыться от солнца.

Прошло с четверть часа, потом ещё столько же. Анна достала карандаш и открыла маленький личный альбом. Перед ней находился фасад департамента. Раз уж канцелярия решила отнять её время, время следовало употребить с пользой.

Анна провела первую линию. Портик, четыре колонны, пропорции между окнами второго этажа. Крайнее правое окно стояло чуть выше остальных: строитель либо ошибся, либо дом переделывали. Она добавила линию карниза.

Рисование успокаивало. Здесь всё подчинялось размеру и пропорции, а отец с детства учил её сначала точно переносить то, что видишь, и только потом искать объяснение. Дверь департамента открылась.

Кавелин вышел на верхнюю ступень, прищурился от июльского солнца и поискал взглядом дрожки. Увидев Анну, он остановился, а затем быстро пересёк мостовую.

— Анна Сергеевна. Добрый день. Что вы здесь делаете?

Анна закрыла альбом и убрала карандаш.

— Добрый день, Пётр Алексеевич! У меня к вам срочное дело! Я пыталась пройти к вам, но дальше вестибюля меня не пропустили.

— Вас не пустили?

— Потребовали назвать предмет обращения для записи. Я решила, что вы этого не одобрите.

— Правильно решили. Пройдёмте.

Он развернулся, и Анна пошла за ним. В прохладном полумраке вестибюля их шаги отозвались от каменного пола коротким эхом. Чиновник у лестницы при виде Кавелина поднялся из-за стола.

— Пётр Алексеевич…

— Анна Сергеевна со мной.

— Разумеется. Я лишь исполнял…

— Позже.

Кавелин не повысил голоса, даже не замедлил шага. Чиновник замолчал и остался стоять, держа перо на весу. Они прошли коридором первого этажа, поднялись по широкой лестнице на второй. Анна шла на полшага позади. Кабинет Кавелина находился в конце коридора.

Он отпер дверь ключом, пропустил девушку вперёд и вошёл следом. Кабинет был небольшим: шкаф с делами, стол у окна, два кресла и карта горных округов на стене. В раскрытом окне едва шевелилась штора, снаружи доносился приглушённый шум Гороховой.

Кавелин закрыл дверь.

— Садитесь.

— Александр Павлович в лазарете Горного корпуса. Сегодня утром я нашла его в лаборатории без сознания, с разбитым затылком.

— Он жив?

— Да. Пришёл в себя, узнаёт людей, говорит достаточно связно.

— Что произошло? Рассказывайте.

Анна чуть помедлила, подбирая слова, затем достала сложенный лист из сумки и рассказала всё по порядку. Когда она дошла до того, что Бекетов отправился на Двадцать первую линию, Кавелин остановил её:

— Это я знаю. Мне передали, что Александр Павлович заходил вчера вечером. Но зачем он приходил, не сказали.

— Он нёс вам образец сороковой.

— Кто ещё знал, что Александр Павлович понёс образец ко мне?

Анна задумалась.

— При мне никому больше ничего не говорил. Завернул сердцевину и сказал, что идёт к вам.

— Сороковая существовала всего несколько часов.

— Вы думаете, за лабораторией следили?

— Я пока ничего не думаю. Для этого у нас слишком мало сведений. Но человек, который ударил Бекетова, оказался в нужном месте именно в тот вечер, когда впервые появился образец, стоивший кражи. Случайность получается чересчур точная. Пойдёмте, Анна Сергеевна, проведаем нашего печника.

В коридоре департамента шла обычная жизнь: перья скрипели, кто-то спорил о недостающей ведомости. У лестницы Кавелин остановился возле того самого молодого служащего.

— На будущее, если Анна Сергеевна Левшина попросит принять её и откажется назвать предмет обращения, докладывайте мне лично.

Чиновник покраснел.

— Пётр Алексеевич, я действовал согласно порядку.

— Именно поэтому я порядок сейчас уточняю.

— Слушаюсь.

Когда они вышли из департамента, Фёдор сразу выпрямился на козлах.

— В Горный корпус, и поторопись!

Пётр Алексеевич подал Анне руку, помог подняться в дрожки и сел рядом. Фёдор тронул вожжи, и колёса застучали по разогретому камню. Дрожки свернули к Адмиралтейству. Впереди, за крышами, лежал белёсый июльский блеск Невы.

* * *

В лазарете было прохладно. Через открытую форточку тянуло с Невы водой. Пахло горькими настоями, воском и чистым полотном.

Кавелин вошёл без стука и увидел лежащего лицом к стене Александра Павловича. Анна Сергеевна зашла следом, встала у окна.

Пётр Алексеевич взял табурет, поставил у койки и сел.

— Добрый день, Александр Павлович. Вы не спите? Как себя чувствуете после вечерних прогулок?

Бекетов осторожно повернулся. Лицо под белой повязкой казалось серым, но смотрел он на Кавелина вполне осмысленно и, кажется, уже ждал выволочки. Пётр Алексеевич решил не разочаровывать.

— Три вопроса, — не дожидаясь ответа, продолжил Кавелин. — Отвечайте коротко. Кто знал, что вы понесёте образец из лаборатории?

— Анна Сергеевна.

— Кому вы сказали, что идёте ко мне?

— Ей же.

— Кто видел вас после того, как вы вышли из лаборатории?

Бекетов нахмурился, пытаясь восстановить дорогу от подвальной лестницы до набережной.

— Никого… по крайней мере, я не помню.

— Хорошо. Теперь я перечислю, что вы сделали вчера, а вы послушаете со стороны.

Бекетов перестал теребить край одеяла и посмотрел на Кавелина.

— Заметьте, я ни слова не говорю о разбитой голове. Голова ваша, распоряжайтесь. Я говорю о другом. До вчерашнего дня между подвалом Корпуса и моей квартирой не существовало ниточки. Вы впервые пришли ко мне домой прямо от печи: с чёрного хода науки на парадный ход тайны. Теперь мой слуга знает ваше лицо и имя — это ещё полбеды. Хуже другое: если наблюдали за лабораторией или за вами, вы сами привели наблюдателя к моему дому. Эта связка завязана, Александр Павлович. Такие узлы сами не развязываются. Они только ждут, кто за них потянет.

— И потянули в тот же вечер, — пробормотал Бекетов.

— Вы правы. Потянули в тот же вечер. Единственный образец сороковой сейчас в чужих руках, а мы даже не знаем, у кого.

Бекетов смотрел в потолок, начав вновь нервно барабанить пальцами по койке, потом сжал кулак и неожиданно твёрдым голосом ответил Кавелину.

— Мне нечем оправдаться, Пётр Алексеевич! Меня понесло! Я семь месяцев ждал, чтобы металл ответил, и когда он ответил… — неожиданно Александр Павлович закашлялся.

Кавелин встал, набрал в кружку воды и дал попить молодому металлургу.

— Спасибо, — поблагодарил Бекетов.

Пётр Алексеевич забрал кружку, поставил её на стол и вернулся на табурет. Несколько секунд сидел молча, потирая переносицу.

— Теперь скажите мне вот что, — произнёс Кавелин. — Вчера, у моей двери. Если бы я оказался дома — что бы вы сделали?

Бекетов непонимающе посмотрел на него. Вопрос оказался совсем не тем, которого он ожидал.

— Показал бы образец… и спросил бы про В-1.

— И ради этого вопроса вы едва не отдали всё наше дело в чужие руки?

— Ради этого вопроса я работаю семь месяцев, — сказал Бекетов тихо и твёрдо.

Стало слышно, как в соседней комнате лекарь переставляет склянки. Кавелин сидел неподвижно и смотрел на человека с перевязанной головой — на тридцать девять неудач и одну удачу, лежащие в одной постели. Потом перевёл взгляд на окно, Анна Сергеевна стояла к ним вполоборота, внимательно слушала, но не вмешивалась.

— Хорошо, Александр Павлович! Задавайте!

— Что такое В-1?

— Ничего.

Бекетов посмотрел на него с недоумением.

— То есть как «ничего»?

— Вещества «В-1» не существует, — ответил Кавелин быстро и чётко. — Существует метка, одна буква и цифра, которыми я пометил свёрток, чтобы в ведомостях он проходил безымянным. Вы искали имя у ярлыка, имя же есть у источника.

— У какого ещё источника?

Кавелин помедлил, посмотрел на Александра Павловича и решил ответить.

— Сорок с лишним лет назад в Сибири, южнее Красноярска, нашли огромную железную глыбу — около сорока пудов. Местные татары считали её святыней, упавшей с неба. В семьдесят втором году её увидел Паллас, описал, а позднее часть находки доставили в Петербург. По академической описи ваш, то есть наш В-1, числится частью той самой массы.

Бекетов приподнялся на локте, забыв о разбитой голове; комната тут же поплыла перед глазами.

— Самородное железо?!

— Не совсем. Железная масса с каменными включениями. То, что теперь называют Палласовым железом. А если Хладни прав — масса небесного происхождения.

Пальцы молодого учёного сжали край одеяла, потом разжались. Он закрыл глаза, полежал так, и губы его шевельнулись почти беззвучно:

— Хладни.

— Вы правы. Двадцать лет назад Хладни предположил, что такие тела приходят к Земле извне. Над ним смеялись. Потом, десять лет назад, под Леглем во Франции среди ясного дня выпали тысячи камней. Био отправили разобраться на месте, и после его доклада смеяться стало значительно труднее.

Бекетов лежал с закрытыми глазами и едва слышно что-то проговаривал. Кавелин его не торопил; по тому, как двигались губы Александра Павловича, было ясно, что тот уже заново перебирает последние плавки. Следующий вопрос Пётр Алексеевич почти угадал.

— Погодите. — Бекетов открыл глаза. — Он появился в последней посылке! Четыре дня назад, с Урала!

— Верно.

— Почему сейчас? Почему не в январе или марте?

— Потому что я положил его в уральскую партию сам, через людей в Академии. К тому времени из ваших донесений уже было ясно: петербургские руды вы перебрали почти до конца, а причина всё ещё ускользает. Я мог прислать вам В-1 отдельно, с пометой «особая проба», и тем самым заранее указать, куда смотреть. Вместо этого он пришёл среди кварца, шлихов и заводских шлаков. Мне было важно увидеть, что вы сделаете с ним, не зная, чего от него ждать.

Бекетов резко сел, забыв про всё, — и тут же поплатился: качнулся, ухватился за спинку койки, но не лёг.

— Вы поставили опыт не на металле, а на мне! — Голос учёного сорвался на хрип. — Семь месяцев я перебирал смеси вслепую, а вы сидели на ответе и смотрели, как я…

— Я смотрел, как вы работаете, потому что ответа у меня нет. Подумайте сами. Скажи я заранее, что перед вами железо, упавшее с неба, вы бы уже знали, где искать чудо. А мне нужно было, чтобы вы не искали его вовсе. Чтобы этот свёрток ничем не отличался для вас от десятка других.

Кавелин чуть подался вперёд.

— Что вы подумали, когда впервые его увидели?

— Невзрачная дрянь, — нехотя признал Бекетов. — Я её даже не тронул сразу. Сначала прогнал новую руду, потом шлих, до неё добрался только на сороковой.

— Вот именно, — сказал Кавелин. — И когда она дала результат, это был результат опыта, а не вашей веры в заранее обещанное чудо.

Бекетов медленно опустился обратно на подушку и, глядя в потолок, сказал:

— Пётр Алексеевич, вы правы. И я всё равно на вас зол!

— Мы квиты. Я на вас тоже.

Бекетов повернул голову к окну.

— Анна Сергеевна. Вы знали?

Анна обернулась от окна и впервые за весь разговор посмотрела Бекетову прямо в глаза. Тот смутился и отвёл взгляд.

— Не знала, Александр Павлович. Видела тот же свёрток, что и вы.

Бекетов вновь посмотрел на неё несколько секунд, потом коротко выдохнул — не то смирился, не то одобрил, и тут же, безо всякого перехода, тем деловым тоном, каким говорил у печи:

— Мне нужно полфунта!

— Полфунта, — повторил Кавелин. — Вы израсходовали две доли — и просите полфунта?

— Именно потому и прошу: теперь я знаю, что проверять. С двумя долями мы получили результат, но я понятия не имею, сколько В-1 требуется на самом деле. Нужно отдельно менять количество добавки, сохраняя прежний вес пробы, потом менять охлаждение. И каждый опыт повторять несколько раз, иначе мы опять не узнаем, где причина, а где случайность.

— Разумно, — произнёс Кавелин, поднимаясь с табурета. — Через пять суток получите четверть золотника. При одном условии: лекарь подтвердит, что вы способны дойти до печи без помощи стены. Стена, насколько я понимаю, в ваш опыт не входит.

Бекетов упёрся ладонью в матрас, собираясь встать, но тут же побледнел и откинулся обратно на подушку.

Кавелин несколько секунд смотрел на него: на серое лицо, повязку, упрямый подбородок. Когда заговорил, голос прозвучал тише:

— Я на вас всё ещё зол, Александр Павлович. Но живым вы мне нужнее, чем у печи. Металл подождёт. Он терпелив, сорок лет в Академии пролежал.

Бекетов посмотрел на него снизу вверх и промолчал. Привычной готовности спорить в нём больше не осталось.

— С нынешнего дня ни одной плавки без Анны Сергеевны. Состав, порядок работы и всё, что вы собираетесь менять, записывается до начала опыта. Если она говорит, что вы устали, пропустили строку или полезли к печи раньше времени, плавки не будет. И ещё: ни один образец больше не покидает лабораторию без моего разрешения. Даже если он заговорит человеческим голосом и попросится наружу сам.

Кавелин секунду помедлил и добавил:

— И остаток В-1 от сороковой опечатать отдельно. Две доли не трогать, пока не придёт новая проба.

Анна отошла от окна и подошла ближе к койке.

— Я поняла, Пётр Алексеевич.

Бекетов посмотрел на неё.

— Не беспокойтесь, Александр Павлович. Все ваши возражения я запишу. В порядке очереди, конечно.

— Вот именно, — подхватил Кавелин и поднялся. — Анна Сергеевна, пройдёмте. Покажете мне всё, что есть по сороковой.

Она взяла со стула сумку, но прежде, чем выйти, ещё раз посмотрела на Бекетова.

— Александр Павлович.

— Что?

— Поспите.

— Ничего обещать не могу, — с упрямством произнёс учёный.

— Тогда я скажу лекарю, что вы собирались встать.

Бекетов несколько секунд укоризненно смотрел на неё.

— Это уже злоупотребление властью.

— Я быстро учусь, как видите!

Кавелин взял портфель и направился к двери, но у порога остановился.

— И да, Александр Павлович! Полфунта я вам всё-таки не дам. Ни через пять дней, ни через пятьдесят.

— Почему? — искренне удивился Бекетов ему в спину.

— Потому что это всё-таки академическая коллекция, Александр Павлович, а не ваш личный рудник на небе.

Анна вышла первой. Кавелин прикрыл за собой дверь.

В коридоре было пусто и пахло воском. Анна остановилась в нескольких шагах, дожидаясь его, а Пётр Алексеевич задержался у окна и поставил портфель возле ноги. Над крышами Корпуса стояло чистое июльское небо. Палласова масса почти сорок лет пролежала в академическом собрании, и до вчерашнего вечера никому не приходило в голову считать её чем-то большим, чем редкостью.

Другой такой глыбы могло не найтись.