Из неопубликованных записок императора Александра I. Весна и лето 1813 года.

Бунцлау. 28 апреля 1813 года

Кутузов умер.

Последние дни он почти всё время спал. Дыхание становилось слабее, паузы между вдохами росли, и каждый раз казалось, что следующего уже не будет. Потом грудь снова поднималась, медленно и тяжело, словно старик продолжал отступать перед смертью, вынуждая её платить за каждую сажень пути.

Сегодня утром всё закончилось.

Я стоял у постели и смотрел на его лицо. Болезнь сняла с него привычную тяжесть. Исчезла насмешка, которую он прятал в опущенных веках, исчезло упрямство старого солдата, пережившего слишком многих государей и генералов. Осталась усталость.

Этого человека обвиняли в медлительности, нерешительности, старости. Я тоже обвинял. Торопил под Аустерлицем. Не слушал. Позднее требовал преследовать французов быстрее, жёстче, решительнее. Государю легко требовать быстроты: грязь редко достаёт до его сапог раньше, чем дорогу выстелют соломой.

Кутузов спас Россию терпением.

Странная мысль. Я хочу избавить Россию от необходимости всякий раз спасаться терпением, а человек, который сохранил её, победил именно им.

За окнами шёл дождь. Дороги размокли, обозы отстали, колёса вязнут по ступицы. Армия движется в Европу медленнее моих приказов.

Кутузова повезут обратно теми же дорогами, по которым он гнал Наполеона. Россия встретит его колокольным звоном, речами, почётным караулом. Всё будет сделано правильно. Кроме одного: он этого уже не услышит.

После полудня писал вдове, потом Волконскому и Барклаю.

Рука устала раньше, чем кончились необходимые слова.

Вечером вспомнил Кавелина.

Прошло почти пять месяцев с той ночи в Зимнем. Он остался в Петербурге с одной бумагой, несколькими печами и поручением, которое легче написать, чем исполнить. Я дал ему право искать невозможное и уехал воевать возможным: людьми, порохом, лошадьми, золотом англичан и страхом государей перед Бонапартом.

Надо написать ему.

Коротко. Через фельдъегеря. Без слов, которые чужой человек сочтёт важными.

Под Лютценом. 3 мая 1813 года

Поле пахнет мокрой землёй, порохом и кровью.

Вчера к вечеру дым стоял так густо, что солнце сделалось красным кругом. Французы снова показали, что Наполеон не утратил руки. Его армия молода, многие солдаты плохо обучены, кавалерии мало, однако мысль в ней осталась прежняя. Он собирает слабое в сильное быстрее, чем союзники успевают понять, где ошиблись.

Мы отступили в порядке. Слово удобное. Под ним помещаются разбитые батальоны, брошенные ранцы, люди, которых не успели вынести, и лица офицеров, повторяющих друг другу, что поражения не было.

Сегодня объезжал позиции.

У одной батареи лежал разбитый расчёт. Четверо возле орудия, ещё двое чуть дальше. Сначала я решил, что их накрыло французским ядром. Потом увидел ствол.

Ствол разорвало у казённой части, возле каморы. Бронзу вывернуло наружу рваными лепестками. Лафет почернел. На земле валялись банник, осколки колеса и рукавица, в которой осталась кисть.

Один из артиллеристов лежал на спине. Лицо цело, глаза открыты. Молодой. Возможно, моложе меня в тот день под Аустерлицем, когда я ещё верил, что одного желания победить достаточно для победы.

Их убил собственный ствол.

Не французское ядро и не замысел Наполеона. Неверная пропорция меди и олова, раковина в отливке, незамеченная трещина, мастер, которого торопили. Десяток малых уступок, каждая сама по себе простительная, а в конце цепи лежат шесть человек.

Я стоял возле орудия дольше, чем следовало. Адъютант дважды спросил, продолжать ли осмотр. Со второго раза я услышал.

Вот зачем нужен щит.

Чтобы русский артиллерист опасался неприятельского ядра, а не собственной пушки.

Послал Кавелину записку:

«Есть ли движение? Отвечайте кратко».

Фельдъегерю велел ехать через главную почту. Другого пути сейчас нет. Письма вскрывают. Печати изучают. В союзном лагере слишком много друзей, а друзья читают чужую переписку усерднее врагов.

Баутцен. 22 мая 1813 года

Второй бой за три недели. Наполеон снова теснил нас, но армию мы сохранили.

Вечером долго говорил с Барклаем. Он точен и холоден. Терпит неприязнь молча, словно и её выдают ему по службе вместе с жалованьем. Такие люди полезнее любимцев.

Меттерних торгуется осторожно. Он хочет, чтобы Наполеон ослаб, Россия устала, Пруссия не усилилась чрезмерно, а Австрия получила право объявить собственную осторожность спасением Европы.

Ответа Кавелина пока нет.

Возможно, он получил записку лишь неделю назад. Я почти слышу его голос:

«Движение, Государь, имеется у курьера. В лаборатории пока работа».

Рейхенбах. 12 июня 1813 года

Перемирие подписано.

Солдаты сушат сапоги, штопают шинели и впервые за долгое время получают горячую пищу вовремя. Наполеон собирает новые силы. Мы тоже.

Сегодня пришла петербургская почта. Между письмами министров и сводками лежал тонкий пакет без внешних примет, кроме знакомого почерка. Кавелин ответил несколькими строками:

«Люди найдены. Печи работают. Устойчивого результата нет. Требуются новые руды. Продолжаем».

Я прочитал дважды.

Устойчивого результата нет.

Другой написал бы: «опыты подают надежду». Или: «возникли затруднения временного свойства». Кавелин пишет правду, которую обещал.

Приказал выделить из личных сумм ещё десять тысяч рублей. Через казённую роспись деньги пойдут долго и оставят слишком заметный след. Пусть Волконский отправит распоряжение в Кабинет. Он задаст вопросы. Ответа не получит и всё равно исполнит.

Кавелину написал:

«Деньги будут. Руду ищите шире. Не торопитесь с успехом. Торопитесь с истиной».

Последняя фраза показалась мне слишком красивой.

Хотел вычеркнуть.

Оставил.

Государю тоже иногда хочется верить, что красивые слова способны помочь делу. Кавелин простит эту слабость и всё равно пересчитает деньги.

Трахенберг. 12 июля 1813 года

Сегодня утвердили план.

Три армии, три направления. Наполеон в центре. Избегать генерального сражения там, где он командует лично. Бить маршалов, растягивать силы, вынуждать его метаться между угрозами.

На карте всё выглядит разумно. Дороги сухи, реки послушны, полки приходят вовремя, а генерал всегда понимает приказ так, как его задумали.

На земле начнутся дожди, обозы отстанут, австрийцы найдут повод задержаться, прусский генерал решит проявить самостоятельность, русский — доказать храбрость. Война входит в замысел через людей и выходит из него уже другим существом.

Тем же вечером получил второе письмо Кавелина.

На этот раз Кавелин писал подробнее:

«Проведено тридцать шесть плавок. Повторяется образование стекловидной корки. Звук после удара приходит с запозданием. Сердцевина разрушается. Причина неизвестна. Партия с Урала в пути. Люди работают сверх меры».

Последняя строка была подчёркнута. Это написано для меня, не для отчёта. Кавелин предупреждает: дело начинает брать с людей больше, чем им позволено отдавать.

Я долго смотрел на слова о задержке звука. Пустяк, ошибка наблюдения или особенность материала? Кавелин не вписал бы это в письмо без причины.

Временами мне кажется, что поручение, данное в декабрьскую ночь, уже живёт отдельно от моей воли. Я хотел новый металл. Ничего большего: надёжный ствол, крепкую ось, лист, способный принять удар.

Люди в Петербурге услышали в печи что-то иное.

В соседней комнате спорят генералы. На столе лежат карты. Завтра снова начнутся расчёты: полки, переходы, порох, хлеб, лошади.

А в подвале Горного корпуса молодые люди бьют молотком по стекловидной корке и слушают звук, который запаздывает.

Господи, сохрани их от гордыни.

И меня сохрани.

Пусть то, что они найдут, окажется щитом.

Не искушением.