«На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…»

А. С. Пушкин, «Медный всадник»

5 декабря 1812 года. До рассвета.

Пётр Алексеевич некоторое время лежал, глядя в потолок. В углу по белёной штукатурке тянулась тонкая трещина, оставшаяся ещё с прошлой зимы. Весной Кавелин вызывал мастера, выслушал цену и велел прийти через год. Трещина не росла, потолок держался, а деньгам находилось лучшее применение.

Со двора доносился скрежет железной лопаты. Дворник отдирал от крыльца намёрзший за ночь лёд, кашлял и негромко бранился себе под нос. Сам двор ещё лежал в темноте.

Вчерашний кабак должен был стать передышкой. Вышла выездная инспекция — без предписания, бумаг и свидетелей.

Пётр Алексеевич зевнул, сел и опустил ноги на холодный паркет. У умывального столика плеснул в медный таз воды из кувшина. Вода за ночь остыла так, что свело пальцы. Он умылся, вытер лицо жёстким полотенцем и окончательно проснулся.

Квартира на третьем этаже дома по 21-й линии была достаточно просторна: передняя, гостиная, столовая, небольшая приёмная и жилая комната в глубине, окнами во двор.

В гостиной и приёмной висели портреты предков, окна закрывали тяжёлые шёлковые портьеры. Там всё было устроено так, как полагалось человеку его положения. Когда гостей не ждали, двери держали закрытыми: незачем топить комнаты ради портретов.

Сам Кавелин почти всё время проводил в дальней комнате. Здесь он спал и работал.

У окна стоял тяжёлый стол из красного дерева. На столешнице теснились папки с сургучными печатями, линейки, циркуль и рейсфедеры. Над столом висела карта Урала в тёмной раме. Бумага у Пермских заводов залоснилась от прикосновений: туда чаще всего упирался палец, когда решали, где искать новую руду, как доставить её к печам и сколько железа удастся получить к следующему году.

Вдоль стены поднимался книжный шкаф: Бергманова «Минералогия», географические сочинения, французские памфлеты о Наполеоне и потрёпанный том Ломоносова. В углу ещё хранила тепло голландская печь. Два простых стула, узкий комод, кровать, сундук с бельём и единственный стенной подсвечник дополняли обстановку.

Кавелин надел мундир, затянул шейный платок и подошёл к окну. За стеклом ещё стояла ночь, только узкая полоса неба над крышей начинала сереть. Внизу угадывались сугробы, дровяной сарай и тёмная фигура дворника. Под аркой горел фонарь, освещая выбитую в снегу дорожку. С улицы изредка доносился окрик извозчика.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

Молодой слуга внёс поднос: небольшой медный чайник, фарфоровую чашку с блюдцем, сахарницу с несколькими колотыми кусками, щипцы, ломоть вчерашнего калача и низкий подсвечник с горящей свечой. Большой самовар в столовой ставили позднее, к завтраку. Для Кавелина воду кипятили отдельно: он начинал день раньше остального дома.

— Ставь на стол. Газеты принесли?

— Так точно-с, барин. «Северную почту», «Санкт-Петербургские ведомости» и новый номер «Сына Отечества». Ещё пакет из Горного департамента.

— Оставь. Ступай.

Кавелин налил чай, сделал первый жгучий глоток и раскрыл «Северную почту». Военные известия были изложены чисто и торжественно: неприятель отступал, русские войска продвигались следом, государь готовился отправиться к армии. В газетных столбцах война выглядела стройнее, чем в донесениях, которые ложились к нему на стол.

Он отодвинул газету и сорвал печать с департаментского пакета.

В ведомости о провиантских запасах при горных заводах две волости значились одним словом: «недобор». Ни числа дворов, ни причины, ни того, чем люди будут кормиться до весны. Кавелин перечёл строку, взял со стола карандаш, провёл на полях короткую черту и переложил лист наверх.

Сколько у него времени? Год? Два? Через несколько дней государь уедет к армии. Потом война, вероятно, перейдёт границу. Министры начнут разрываться между столицей и ставкой, посольства заговорят о равновесии сил, ответы на письма будут идти неделями. Рано или поздно среди военных реляций и дипломатических бумаг появится короткий вопрос: что там со щитом для России?

Стенные часы пробили восемь.

Над крышей уже проступила холодная свинцовая полоса, но фонарь во дворе ещё горел. Внизу хлопнула дверь. По каменной лестнице простучали торопливые каблуки — кто-то из соседей начинал свой день.

Пётр Алексеевич допил чай, сложил газету и убрал её в портфель.

Сначала департамент: бумаги, рудники, текущие отчёты. Потом — Горный корпус.

В передней слуга подал ему шинель. Кавелин обмотал шею шарфом, вышел на площадку и спустился с третьего этажа по голой каменной лестнице. Ступени гулко отзывались на каждый шаг, от стен тянуло сыростью. С нижних этажей поднимались запахи жареного лука, сырой овчины и табачного дыма. Этот тёплый вязкий дух тянулся за ним до самых ворот.

Во дворе ждали сани.

Лошадь стояла в облаке пара, переступала на месте и била копытом по утрамбованному снегу. Иней лёг на ремни сбруи и края попоны. Бубенчики на дуге отзывались на каждое движение коротким нервным звоном.

— Здравствуй, Фёдор.

— С добрым утром, Пётр Алексеевич!

Кавелин устроился на жёстком сиденье и положил портфель рядом.

— На Гороховую, к департаменту. Поспеем?

— Поспеем, Пётр Алексеевич!

Фёдор тронул вожжи. Сани миновали тёмную арку. Мороз ухватил Кавелина за лицо и сразу забрался под воротник. Васильевский остров уже просыпался: мальчишка с корзиной хлеба бежал к лавке, студент в расстёгнутой шинели прижимал локтем стопку книг. В окнах первых этажей зажигались свечи.

Большая Нева уже встала. Зимнюю дорогу обозначили вешками, возле съездов горели редкие фонари. Между торосами намело снег, у свай чернели узкие промоины. В полосах света серые льдины лежали, как перебитые кости огромного зверя.

В квартале между Большой Морской и Мойкой Фёдор свернул на Гороховую. Департамент горных и соляных дел занимал серое трёхэтажное здание. На улицу выходил неглубокий четырёхколонный портик; рядом темнела высокая въездная арка. Ветер свистел между створками ворот и шевелил снег у потемневших дверей. Над входом висела вывеска с выкрашенными буквами: «Департамент горных и соляных дел».

Фёдор придержал лошадь. Сани дёрнулись и встали, скрипнув полозьями. Кавелин выбрался на улицу.

— К десяти возвращайся. Лошадь отведи в тепло. И сам согрейся.

— Как прикажете, Пётр Алексеевич.

Внутри его встретил знакомый запах дешёвого табаку, песка для просушки чернил и старой бумаги. У лестницы уже толпились уездные чиновники с папками и просители, прижимавшие к груди прошения.

«Много их нынче с утра», — отметил Кавелин.

Писарь у двери лениво перепроверял записки, время от времени выкрикивал фамилию — счастливый обладатель подходил ближе, остальные сжимали шапки и терпеливо ждали. Пётр Алексеевич, кивнув дежурному унтер-офицеру, поднялся по широкой лестнице на второй этаж.

Здесь уже было тише. Гул голосов снизу превращался в шорох; слышны были только скрип гусиных перьев да редкие короткие звонки настольных колокольчиков в кабинетах.

У двери в приёмную директора сидел дежурный чиновник, сухой человек с жёлтыми пальцами.

— Пётр Алексеевич, доброго утра вам! — Он приподнялся. — Как удачно. Его превосходительство уже изволили прибыть. Вы к нему?

— Доброе. К нему, — ответил Кавелин.

— Позвольте для записи узнать, по какому делу пожаловали?

— По делу, которое не терпит отлагательства.

Столоначальник понимающе усмехнулся.

— Прошу. — Он отворил дверь в приёмную. — Скажу, что вы здесь.

Приёмная директора была маленькой копией министерского мира: шкафы с делами, карта горных округов на стене, два стула для ожидающих и стол, за которым уже сидел статский советник Иван Платонович Обручев. Мундир сидел без единой складки. Обручев носил чин на класс выше Кавелина и умел напоминать об этом одним движением плеча, без единого слова. Он поднял голову от бумаг и при виде Кавелина чуть заметно улыбнулся.

— Пётр Алексеевич, — протянул он мягко, — вы рано сегодня. Видно, вчера в Зимнем разговор вышел важный?

Значит, слух уже дошёл, холодно отметил Кавелин. До департамента новости добегали быстрее, чем проекты.

— Важный, — ответил он. — Настолько, что я предпочитаю говорить о нём сначала с директором, а не в приёмной.

— Но вы же понимаете, — Обручев с наигранно виноватым взглядом развёл руками, — всё, что касается департамента, рано или поздно проходит через мой стол. Я ведь здесь не только за порядком надзираю, но и за тем, чтобы наши инициативы были правильно поняты выше.

Кавелин не успел ответить, дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался директор департамента, действительный статский советник в годах. Он окинул взглядом приёмную, увидел Кавелина.

— Пётр Алексеевич, проходите, — твёрдым голосом произнёс он. — Иван Платонович, вы тоже зайдите. Похоже, у нас сегодня будет разговор, который касается всех.

Кавелин вошёл первым, чувствуя на затылке внимательный взгляд Обручева. Император мог написать особое поручение одним росчерком пера; здесь одному росчерку предстояло пройти через десятки рук.

Кабинет директора напоминал разрез рудной толщи: каждый слой лежал на своём месте. У дальней стены стояли шкафы с делами, корешок к корешку, старые тетради с выцветшими надписями «Уральские заводы», «Алтайские округа», «Соляные промыслы». Над массивным столом висела карта империи с нанесёнными горными округами и чернильными отметками возле рудников. В углу стоял тяжёлый железный шкаф на кованых ножках, рядом — узкий столик с чернильницей и песочницей.

Егор Дмитриевич был тем человеком, через которого проходило всё, что касалось руд, заводов и денег на них. Без его подписи императорский рескрипт оставался дорогой бумагой с красной печатью.

Кавелин терпеть не мог цепочки виз и бесконечные «представить на усмотрение», однако понимал их цену. В Зимнем воля государя умещалась в нескольких строках; здесь эти строки предстояло превратить в распоряжения, сметы, командировки и людей, которых придётся выдернуть из привычных мест.

Государь велел обойти комитеты, Академию и двор, а само дело спрятать в скучных бумагах горного ведомства. Для всех прочих оно должно было стать опытами по улучшению артиллерийских металлов. Теперь предстояло устроить так, чтобы именно под этим названием оно и существовало в Корпусе.

— Садитесь, господа, — сказал Егор Дмитриевич, едва они вошли. — Пётр Алексеевич, Иван Платонович.

Пётр Алексеевич сел напротив директора, Обручев занял место чуть в стороне, у шкафа, откуда хорошо видел обоих.

— Мне уже доложили, — продолжил Гурин, — что вы имели вчера честь быть у Государя. И что Его Величество, — он чуть замялся, — изволили поручить вам некое особое дело.

— Совершенно верно, Ваше превосходительство, — вполголоса ответил Кавелин. — Позволите?

Он вынул из портфеля сложенный вчетверо лист, скреплённый красной сургучной печатью, и положил на стол. Вензель Александра темнел на сургуче.

Директор на секунду задержал взгляд на печати, потом поднял глаза на Обручева.

— Иван Платонович, — сказал он, — побудьте минуту в приёмной. Как закончим, позовём.

Тот едва заметно прищурился, но поднялся и кивнул:

— Как изволите, Ваше превосходительство.

Дверь за ним мягко прикрылась. Только тогда директор поддел ногтем край сургуча, разломил печать и развернул лист.

Тишина, сгустившаяся в кабинете, нарушалась только скупыми звуками: шорох бумаги, далёкий скрип пера за стеной, слабый гул улицы. Кавелин сидел неподвижно, чувствуя, как каждая строка, прочитанная им вчера в Зимнем, сейчас снова проходит через другого человека.

Егор Дмитриевич дочитал до конца, откинулся на спинку кресла и какое-то время молчал, глядя на карту за плечом Кавелина.

— Значит, так, — наконец произнёс он медленно. — Щит для России. Особый сплав. Опыты. Донесения непосредственно Его Величеству… — Он постучал пальцем по листу. — Государь, как всегда, изъясняется кратко.

В уголках глаз обозначалась усталость, но в голосе стальных нот стало больше.

— Вы понимаете, Пётр Алексеевич, — продолжил он, — что этого документа нет и быть не может ни в одном нашем журнале?

— Понимаю, Ваше превосходительство, — кивнул Кавелин. — И полагаю, Государь именно на это и рассчитывает.

Директор безрадостно улыбнулся.

— Государь рассчитывает на многое — ему положено. Нам же с вами положено рассчитываться.

Он аккуратно сложил лист, не убирая его обратно в конверт, и положил перед собой, как тяжёлый образок.

— Война только что прошла по стране, — продолжил Гурин, глядя не на Кавелина, а куда-то за карту. — Военное ведомство уже третий раз за месяц требует новые отливки стволов и ружейное железо. И на всё это сверху ложится… — он слегка коснулся пальцами бумаги, — …это.

Он перевёл взгляд на Кавелина.

— Вы что предлагаете, Пётр Алексеевич? Конкретно.

Кавелин был готов к подобному вопросу.

— Во-первых, — начал он спокойно, — не употреблять слов «щит» и «особый сплав» нигде, кроме этого кабинета, ни в одной бумаге.

— Разумеется, — кивнул директор.

— Для всех прочих это будут «опыты по улучшению качества артиллерийских металлов» и «исследования прочности пушечных стволов» при Горном корпусе и на избранных заводах. Формально — продолжение той работы, что мы и так ведём.

Гурин чуть приподнял бровь.

— То есть вы хотите спрятать императорский приказ внутри штатного усовершенствования?

— Хотим исполнить его так, чтобы у Государя был щит, а у министра — отчёт без паники, — ответил Кавелин. — Для этого мне потребуется право подобрать небольшую группу людей при Горном корпусе, наладить опыты на одном из заводов и… ограниченное распоряжение по ресурсам.

Директор молчал, переваривая.

— Ограниченное распоряжение — это сколько? — сухо уточнил он.

— В пределах уже отпущенного на корпус и опытные работы. Но с правом перераспределять: где-то снять, где-то добавить. Плюс полномочия вызывать мастеров с заводов, не спрашивая каждого начальника лично, — сразу сказал Кавелин.

Егор Дмитриевич хмыкнул:

— Начальники будут недовольны.

— Они уже недовольны морозами и планами, — пожал плечами Кавелин. — Одним криком больше, одним меньше.

На лице Гурина мелькнула тень усмешки.

— Военное ведомство? — спросил он. — Вы понимаете, что как только вы тронете их стволы, к нам сюда придёт генерал с полным обозом вопросов?

— Понимаю, — сказал Кавелин. — Но пока у нас нет результатов, военным незачем знать, к чему мы идём. Для них это будут те же «опыты по улучшению литейного дела». Испытания — по их правилам, материалы — под нашим надзором.

Егор Дмитриевич постучал пальцем по столу, взглянул опять на бумагу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Есть вещи, от которых нельзя отмахнуться, даже если они приходят не вовремя. Это, видимо, одна из них.

Ответ прозвучал спокойно, даже слишком. Кавелин отметил это и тут же вернулся к делу: сейчас было не время разбирать оттенки интонаций начальства.

Егор Дмитриевич взял перо и раскрыл в стороне от рескрипта тонкую тетрадь в кожаном переплёте, без номера и названия на корешке. На первой странице уже было несколько записей мелким ровным почерком.

— Есть у меня одна тетрадь, — заметил он. — Не для архива. Для памяти.

Он вписал строку: «5 декабря 1812 года. Опыты по улучшению артиллерийских металлов. Поручено коллежскому советнику П. А. Кавелину».

Он закрыл тетрадь, убрал её в верхний ящик и запер на ключ.

— Итак, — он снова посмотрел на Кавелина. — Я признаю за вами право действовать по этому вопросу. В пределах департамента.

Гурин загибал пальцы.

— Первое: подберёте людей в Горном корпусе.

— Есть, — кивнул Кавелин.

— Второе: я подпишу распоряжение начальнику корпуса оказать вам содействие — в рамках «опытов по улучшению литейного дела». Текст мы с Иваном Платоновичем обточим.

— Понимаю.

— Третье: по заводам. Один, максимум два, под опыты. Остальные — только после первых результатов. Я не собираюсь получать депеши о сорванных поставках, потому что вы захотели ещё одну плавку «на пробу».

— Мне достаточно одного, — сказал Кавелин. — Но нужен будет лучший из тех, кто работает с артиллерийским железом.

Директор нахмурился.

— Это уже будем решать отдельно. Возможно, через министра. Возможно, через военных. Я не хочу, чтобы создалось впечатление, что Горный департамент самовольно строит чудеса.

Егор Дмитриевич ещё раз глянул на рескрипт, потом, приняв решение, вложил лист обратно в конверт и поднялся. Подойдя к сейфу, повернул тяжёлый ключ, открыл дверцу и положил конверт внутрь, поверх нескольких уже лежащих там пакетов.

Железная дверца клацнула коротко и глухо. Он вернулся к столу и дёрнул за шнурок маленького колокольчика. Через секунду дверь приёмной приоткрылась.

— Иван Платонович, — позвал директор. — Прошу.

Обручев вошёл почти бесшумно и занял прежнее место, взглядом пытаясь прочитать, чем закончился разговор без него.

— Итак, господа, — Егор Дмитриевич сел, сложил руки на столе. — Имеется высочайше утверждённое направление работ по улучшению артиллерийских металлов. В рамках наших заведений.

Слово «высочайше» он выделил, но глаза его оставались холодными.

— Ответственным назначаю Петра Алексеевича, — продолжил он. — Все бумажные вопросы, согласования, проекты распоряжений — через вас, Иван Платонович. Поможете оформить так, чтобы и военные, и министр увидели в этом пользу, а не прихоть.

Обручев слегка наклонил голову.

— Разумеется, Ваше превосходительство, — мягко отозвался он. — Если дело касается артиллерийских металлов, мы можем представить его как продолжение прежних опытов по прочности стволов.

«Мы, — с холодной ясностью отметил про себя Кавелин. — Не успела печать остынуть, а Иван Платонович уже видит себя соавтором».

— Вот и прекрасно. — Егор Дмитриевич кивнул. — Через шесть месяцев я хочу видеть отчёт, в котором будет написано не только, сколько чернил вы истратили, но и что вы получили в металле. Цифры, образцы, результаты испытаний.

Обручев чуть улыбнулся.

Кавелин кивнул, чувствуя, как внутри холод сжимается в узел, тот же, что утром на Неве, только безо всякого ветра. Шесть месяцев. На то, чтобы найти людей, место, устроить печи, наладить плавки и не провалить всё в первый же год.

— Постараемся уложиться, — сказал он.

Егор Дмитриевич откинулся на спинку кресла.

— Всё. Можете быть свободны. Жду от вас, господа, проекта распоряжения по Горному корпусу и перечня предполагаемых работ. Сначала ко мне.

Они поднялись. Обручев слегка обошёл Кавелина, пропуская его к двери.

— Поздравляю, Пётр Алексеевич, — негромко сказал Обручев, когда дверь кабинета закрылась за ними. — Не каждому выпадет честь вести дело, утверждённое наверху.

— Увидим, везение ли это, — ответил Кавелин.

— Ну что вы! Хлопоты я разделю с вами, — практически дружеским тоном ответил Иван Платонович. — По службе так положено, Пётр Алексеевич.

«Вот этого я как раз и боялся», — подумал Кавелин.

— И всё же… Всё это, разумеется, звучит как образцовая формулировка для бумаг, — продолжил Обручев. — Но вы же понимаете, мне приходится распоряжаться очередностью дел. Одним я могу помочь пройти быстрее, другим… позволить отлежаться. Для этого полезно хотя бы в общих чертах понимать, к какому роду дел относится ваше.

— Вам достаточно того, что вы слышали из уст его превосходительства, — холодно ответил Кавелин. — Всё прочее вы увидите в распоряжениях и отчётах.

— Ну что вы, Пётр Алексеевич! Вполне достаточно.

У стола дежурного чиновника Кавелин расписался в книге посетителей. До возвращения Фёдора оставался почти час. Этого времени хватило на бумагу. Обручев составил проект распоряжения, Кавелин вычеркнул две лишние формулировки, Гурин добавил одну строку и подписал два экземпляра. Первый тут же отправили с посыльным в канцелярию Горного корпуса, второй Пётр Алексеевич убрал в портфель.

— До скорого свидания, друг мой, — произнёс Обручев.

— И вам всего доброго, Иван Платонович.

Когда часы внизу пробили десять, во двор вернулись Фёдоровы сани. Теперь нужно было добраться до Горного корпуса и там, среди минералогических витрин и воспитанников, найти человека, чья фамилия накануне прозвучала в кабаке, а затем понять, хватит ли у него упрямства идти за ответом годами.

* * *

Сани выскочили с Гороховой на набережную. У Сенатской площади Фёдор спустил лошадь на зимнюю дорогу. Они пересекли Большую Неву между вешками, поднялись на Васильевский остров и повернули вдоль берега. Ветер бил в лицо, редко и лениво позвякивал колокольчик на дуге.

Впереди поднялся длинный светло-жёлтый корпус, обращённый главным фасадом к Неве. Над широкими ступенями темнел двенадцатиколонный портик; по сторонам от него белели две огромные скульптурные группы. У одной жались к стене несколько молодых людей в синих мундирах: кто-то курил, кто-то размахивал руками, доказывая что-то остальным.

— Останови здесь, — сказал Кавелин. — У входа.

Фёдор натянул вожжи, лошадь фыркнула и послушно остановилась.

— Подождёшь, Фёдор, — бросил Пётр Алексеевич, спускаясь. — Тут действительно недолго.

— Оно у вас всегда «недолго», — проворчал тот, поправляя овчинный воротник. — Да подожду, куда ж я денусь. Место-то приличное… учёное.

Он уставился на корпус с лёгким уважением, как на дорогую лавку, в которую его самого всё равно не пустят.

— Тут что у вас, барин? — спросил он. — Школа для этих… для горных чиновников будущих?

— Горный корпус, — ответил Кавелин. Фёдор нравился ему любопытством, цепким и безобидным, и потому стоило объяснить. — Раньше Горное училище. Ещё Екатерина Великая затеяла, решила, что рудникам нужна своя школа, а не только пьяный приказчик и купец с весами.

Фёдор хмыкнул.

— Учёные для рудников? Это как? Чтобы грамотнее ругались?

— Чтобы знали, где копать, — сухо пояснил Пётр. — И как строить так, чтобы шахта не складывалась на головы.

— Ну… важные, значит, люди, — нехотя признал Фёдор. — Не то, что мы с кнутом.

— Не обольщайся, — усмехнулся Кавелин. — Любая важность кончается там, где начинается казна и погон крупнее.

Фёдор нахмурился, однако переспрашивать не стал.

Кавелин глянул на жёлтый фасад. Горное училище начиналось с нескольких комнат, казённых бумаг и людей, которым надоело приглашать рудознатцев из-за границы. Теперь оно обросло корнями: воспитанники, карты месторождений, лекции о минералах, чертежи рудных жил.

— Так что, если завтра у империи будет новое оружие, — неожиданно добавил Пётр Алексеевич, — ковать его начнут именно здесь.

— Ну, дай-то Бог, — серьёзно сказал Фёдор, перекрестившись.

— Жди, Фёдор. — сказал Кавелин и поднялся по широким каменным ступеням.

У дверей висела медная доска: «Горный кадетский корпус». Внутри пахло углём, нагретым железом и пылью старых книг. В стеклянных шкафах по стенам тускло поблёскивали образцы: магнитный железняк, медные руды, блестящий шпат.

По коридору промчался кадет с кипой тетрадей, едва не врезавшись в Кавелина.

— Простите, Ваше высокоблагородие! — выкрикнул он и исчез за поворотом.

Канцелярия корпуса была сразу при входе: узкая комната, стол, три стула и шкаф с делами. За столом сидел дежурный офицер в синем мундире.

— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, Департамент горных и соляных дел, — представился Пётр, кладя на стол бумагу с подписью Гурина. — К начальнику корпуса являться не имею нужды. Мне нужен один из ваших младших исследователей.

Офицер бегло просмотрел бумагу, дёрнул бровью — печать департамента он знал.

— Про вас, сударь, сегодня уже говорили, — уважительно произнёс он. — Предупреждали: придёт человек из департамента с бумагой. Просили содействовать. Фамилия на записке есть?

— Бекетов, — сказал Кавелин. — Александр Павлович. Говорят, любит спорить с печами.

У дежурного чуть дёрнулся ус.

— Это к нам, — мрачно подтвердил он. — Спорить, значит? Вот как это теперь называют.

Он вытянул из ящика короткий бланк, быстро настрочил несколько строк, поставил подпись и печать.

— Вот вам, Пётр Алексеевич, разрешение на посещение лабораторий опытных плавок. Лаборатория Бекетова в дальнем крыле, третий коридор налево.

Он повернулся к двери:

— Кузьма!

В дверях тут же возник долговязый кадет.

— Отведёшь господина коллежского советника к Александру Павловичу.

— Может, Ваську послать?

— Ты поговори мне тут ещё! Захочешь после отбоя дрова к печам таскать — так и скажи, устрою!

Кузьма на секунду замер, взвешивая что-то внутри себя, потом выпрямился.

— Слушаюсь! — резко и чётко ответил он.

Кавелин взял бланк. Внизу размашисто значилось: «Для лаборатории младшего исследователя А. П. Бекетова».

Пока шли по длинному коридору, Кавелин прикидывал: и дежурный, и Кузьма отзывались о Бекетове одним и тем же тоном — не насмешкой и не завистью, а сдержанной, почти суеверной осторожностью, как о печи, к которой подходят, зная, что она может полыхнуть без предупреждения. Такую славу за один вечер не наживают.

Нужная дверь нашлась в дальнем крыле. На ней аккуратно вывели: «Лаборатория опытных плавок и химических исследований». Под надписью кто-то мелом добавил: «и прочих бедствий». Сверху наклеили лист бумаги, но мел всё равно проступал.

«Честные люди, — подумал Кавелин. — Предупреждают заранее».

Он потянулся к ручке. Та внезапно дёрнулась под пальцами. Дверь распахнулась, в коридор вылетел молодой человек с закопчённым лицом, захлопнул её пяткой и рявкнул:

— Ложись!

Молодой человек ударил его плечом в бок, сбил с ног и накрыл собой. Кавелин успел подумать лишь о том, что падать посреди казённого коридора в мундире особенно нелепо.

За дверью глухо рвануло, словно под полом лопнула огромная пружина. Створка дрогнула на петлях, из щели над косяком посыпалась известь.

— Вот те раз… — выдохнул голос над ухом. — Всё-таки «чуть-чуть» оказалось чуть больше, чем надо.

Тяжесть сползла. Звон в ушах отступал медленно, нехотя. Кавелин поднялся на локти и увидел своего спасителя.

Перед ним стоял молодой человек в мундире Горного корпуса, только теперь щедро украшенном подпалинами. Волосы торчали дыбом, брови были подпалены: он явно спорил с печью лицом к лицу и проиграл. На переносице тянулась тонкая красная полоска свежего ожога. На левой ладони, когда он протянул руку, обозначилась вторая полоса, старая, побелевшая, — эта лаборатория взрывалась явно не в первый и не в последний раз.

— Живы? — вполне деловым тоном спросил он и протянул руку.

Кавелин принял её, поднялся, отряхивая шинель.

— С какой стороны смотреть, — сухо заметил он, всё ещё плохо слыша собственный голос. — Вы всегда так встречаете посетителей?

— Саша! — раздалось из-за спины, и голос этот не сулил ничего хорошего. — Да пропади ты пропадом! Да чтоб у тебя в печи уши сгорели и брови!

— О, Кузьма! Ты чего пожаловал? С новостями или поручением? — совершенно серьёзно спросил спаситель Кавелина.

— Он сопроводил меня до вашей лаборатории, Александр Павлович, и сейчас удалится, — холодно и жёстко сказал Кавелин, не оборачиваясь. — Благодарю, кадет, вы свободны.

Тот посмотрел на Бекетова весьма недружелюбным взглядом, отряхнулся и пошёл назад, ощутимо припадая на правую ногу.

Дверь лаборатории теперь стояла приоткрытой, дым тянуло наружу. На пороге валялся обломок глиняного тигля.

По коридору уже неслись шаги и возмущённый голос:

— Что там у вас опять, Александр Павлович?! В прошлом месяце стекло в окнах полопалось, теперь что?!

— Ничего, Пётр Ильич, — не повышая голоса, отозвался молодой человек. — Газы потребовали больше места, чем им отвела печь. Печь возразила. Стержень цел, лаборатория тоже; пострадали одни мои брови.

Он наклонился, поднял с пола обгоревший металлический стержень, провёл по нему большим пальцем и чуть улыбнулся — задумчиво-радостно, как человек, только что получивший подтверждение навязчивой догадке.

— Это что было? — спросил Кавелин.

— Не совсем то, что я рассчитывал увидеть, — медленно произнёс молодой человек. — Но гораздо ближе к тому, что нужно. Я добавил к углю крупицу селитры и ещё одну вещь, которую, с вашего позволения, вслух в коридоре называть не стану. Смесь принялась за дело с большим усердием, чем я рассчитывал.

— Александр Павлович, — тяжело сказал Пётр Ильич, надзиратель Горного корпуса — я вас очень прошу: бумагу о своих опытных замыслах показывайте мне до, а не после! Сердце-то одно!

— Зато у империи будет чем его прикрыть, — пробормотал молодой человек, всё ещё изучая стержень. — Простите, Пётр Ильич, всё в пределах лаборатории. Стены стоят, воспитанники целы, начальство живо. Для науки — роскошь.

Он наконец оторвал взгляд от металла и повернулся к Кавелину.

— Простите, я не представился, — без капли сожаления или стыда произнёс учёный. — Младший исследователь Горного корпуса, Александр Павлович Бекетов. Если вы из пожарной команды — клянусь, ближайшие две недели ничего взрывать не буду. По крайней мере, намеренно!

— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, — спокойно ответил Пётр. — Департамент горных и соляных дел.

Надзиратель вытянулся, студенты за его спиной перестали шептаться.

— Вот видите, — добавил Бекетов, — один лопнувший тигель — и к нам уже пожаловало само горное ведомство. Опыт следует признать удачным. Прошу внутрь, пока сюда не сбежался весь корпус.

Пётр Алексеевич переступил порог. Внутри царил рабочий разгром. Вдоль стены тянулся ряд маленьких печей: муфельная для проб, рядом угольный горн с мехами. На чёрном железе лежали щипцы, тигельные подставки, пинцеты. На столе стояли фарфоровые тигли и пробирные чаши, угольный брусок с выемками и паяльная трубка для малых проб. По стенам тянулись полки со склянками под пробками и сургучом: селитра, поташ, купорос зелёный и синий, свинцовый глет. На другом столе разместились двучашечные весы и лоток с гирями.

У окна стоял вольтов столб: медные и цинковые кружки, переложенные смоченным в рассоле сукном, поднимались на деревянной подставке неровной колонной. От верхнего и нижнего дисков тянулись обмотанные шёлком проволоки к латунным зажимам.

На полу белела осыпавшаяся известь, но стены держались, как и говорил Бекетов.

— Извините за форму приёма, — пробормотал Александр Павлович, быстро смахивая штукатурку с табурета. — Обычно нас сначала ругают, потом спрашивают, что мы сделали, и только в третью очередь интересуются результатами. Вы, судя по мундиру, пришли в несколько ином порядке.

— Я, признаться, рассчитывал войти в лабораторию, не ощутив себя ядром в пушечном стволе, — заметил Кавелин. — Но, с другой стороны, ваша репутация подтверждена.

— Как вы её формулируете? — оживился Бекетов. — «Сумасшедший, который всё время что-то подрывает»?

— Человек, который не боится довести опыт до конца, даже когда на полпути уже становится страшно, — ответил абсолютно серьёзно Кавелин.

Бекетов на секунду притих. Где-то в глубине лаборатории тихо капала вода.

— Если вы пришли напомнить, что опыты надлежит производить по заведённому порядку, а начальство не тревожить взрывами, прошу избавить нас обоих от длинной речи. От порядка я отступил всего на один тигель.

Он показал рукой на лабораторию, положил обгоревший стержень на стол и продолжил:

— Ладно, коллежский советник. Садитесь уже, да расскажите, что именно от меня хотят наверху.

— Хотят, чтобы пушки перестали рваться, — ответил Кавелин. — Чтобы стволы держали больше пороха и больше выстрелов, чем выдерживают французские. Хотят щит для России.

— Щит… — повторил Бекетов, крутя в пальцах обгоревший стержень. — Щит — это не то, что блестит на параде. Щит — это то, во что попадает ядро вместо груди.

Он поднял взгляд:

— Хотите, чтобы ствол перестал вести себя как глина и вспомнил, что он железо? Пусть чужие лопаются первыми. И как я сам не догадался! Пётр Алексеевич, вы же понимаете: это не улучшение — это перелом в самом подходе. Металл должен выдерживать не один удачный выстрел, а десятки подряд — пороховой жар, повторный удар, изъян литья, ошибку расчёта!

— У вас пока нет ни средств, ни доверия начальства, Александр Павлович; есть только дар, о котором в корпусе говорят вполголоса, — сказал Пётр Алексеевич, глядя на него в упор. — Вы присутствовали при испытаниях орудий?

— Был, под Петербургом. Видел, как осколком срезало половину лица офицеру, который вообще-то только считать должен был, а не умирать. — Он потрогал ожог на переносице. — С тех пор у меня к железу личные счёты, Пётр Алексеевич. Оно ничего не забывает: как его лили, как остужали, где оставили изъян, — так оно потом и отвечает.

Кавелин не ответил сразу. Эти слова он уже слышал, почти в том же виде, от подвыпившего человека в прокуренном зале у Нарвской заставы. Значит, молва не соврала.

— Всё, что я сейчас скажу, должно остаться в этой комнате. Ни приятелю за трубкой, ни трактирному собеседнику, ни знакомому профессору за границей — ни слова. Мне поручено собрать людей и вести по улучшению литейного дела. Иными словами…

— Иными словами вы хотите, чтобы через несколько лет французский артиллерист считал наши выстрелы и ждал, когда русский ствол лопнет, а он не лопнет.

Александр Павлович помолчал, потом добавил:

— Хорошая мысль! Мне нравится!

— Вопрос в другом, — Кавелин продолжил, не отводя взгляда с Бекетова. — Вы готовы заниматься этим, понимая, что в журналах вашу фамилию никто не напечатает?

— Журналы подождут, — отмахнулся Бекетов. — Вопрос во времени и печах. Сколько у меня есть? — Он взглянул прямо. — И кого вы мне дадите, кроме этих несчастных тиглей?

— До первого результата — шесть месяцев. Точнее, до образца, который можно будет отдать артиллеристам на пробу. И не делайте такого лица, Александр Павлович! Нас достаточно.

— Достаточно? — Бекетов оглянулся на закопчённую лабораторию. — Позвольте узнать, сколько именно?

Кавелин поднял со стола обгоревший стержень, который Бекетов сам же перед этим отложил, и переложил его на середину стола — туда, куда кладут подписанный вексель. Улыбнулся.

— Пока двое. Вы и я. Для начала империи хватит.