«Чтобы не было возможности злоупотреблять властью,
необходимо, чтобы самим устройством вещей
власть сдерживала власть».
Шарль Монтескьё. «О духе законов», 1748
Петербург, январь 1826 года.
Первое донесение из Златоуста застало Петра Алексеевича дома, на Двадцать первой линии. Кавелин узнал руку Сафронова по двум прежним запискам: мелкий почерк с короткими верхними петлями, строки тесные, поля оставлены ровно настолько, насколько требовала служебная привычка. Самого человека Пётр Алексеевич почти не знал. Несколько раз видел, дважды разговаривал, знал его должность и настоящее назначение. Этого вполне хватало.
Он разрезал пакет ножом и начал читать у окна. Сафронов писал без украшений. Четверо прибывших предъявили предписание об освидетельствовании особых работ. Документы исполнены тщательно, сопровождавший их чиновник Горного управления о подлоге не знал. После требования независимого подтверждения полномочий приезжие предприняли попытку покинуть завод. Двое имели при себе пистолеты. Все четверо задержаны. Бумаги и образцы сохранены. Сводная опись, которую один из нападавших пытался унести, возвращена.
Кавелин дошёл до этой строки и впервые за несколько минут почувствовал, что разжал пальцы. Порядок Рунова сработал.
На следующей странице Сафронов подробно перечислял повреждения помещения, состояние задержанных и показания сопровождавшего их чиновника. Ниже, отдельной строкой, стояло:
«Александр Павлович Бекетов при воспрепятствовании выносу документов получил огнестрельную рану. Скончался в седьмом часу утра».
Кавелин перечитал строку. Потом вернулся к началу страницы и прочёл всё ещё раз, медленно, уже не пропуская ни одного слова.
На этот раз смысл дошёл до него сразу, и от этого стало только тяжелее: никаких сомнений, за которые можно было бы уцепиться, бумага не оставляла. Всё, ради чего последние месяцы ставили дополнительные замки, писали инструкции и заставляли Златоуст не верить даже правильной печати, выдержало проверку.
Чем дольше он читал, тем сильнее становилась злость, причём совсем иная, чем та горячая ярость, которая требует немедленно найти виновного и сорваться с места. Эта была тяжелее: Пётр Алексеевич привык искать причину случившегося, находить ошибку и решать, что следует исправить, а здесь исправлять было уже поздно.
Он слишком хорошо видел теперь всю цепь, чтобы обмануть себя хоть на одном её звене. Обручев нашёл Златоуст, письмо ушло, предупреждение успело следом, Сафронов остановил людей у двери, а Бекетову всё равно достались те несколько секунд, которых оказалось достаточно для выстрела.
Кавелин взял карандаш. Пальцы сами сделали то, что делали тысячи раз над дурным рапортом, неверной ведомостью или спорным расходом: нашли поле рядом со строкой, где следовало оставить помету и потом вернуться к вопросу. Кончик грифеля коснулся бумаги, но пометы так и не появилось. К этому вопросу уже нельзя было вернуться завтра с новой справкой, новым распоряжением или исправленным порядком. Кавелин положил карандаш рядом с донесением слишком аккуратно, почти по линейке, и собственная эта аккуратность неожиданно вызвала в нём такую злость, что пальцы сжались. Пётр Алексеевич прижал ладонь к листу и просидел так некоторое время.
За окном по Двадцать первой линии медленно прошли сани. Колокольчик звякнул возле дома, затих на перекрёстке и вскоре послышался дальше. На краю стола остывал чай. Пётр Алексеевич потянулся к чашке, попробовал и поставил обратно: чай давно сделался холодным.
Бекетов собирался весной переложить под печи. У него оставались журналы, расчёты и работа, которую он сам считал далёкой от завершения. Смерть никак не помещалась рядом со всем этим; она влезла туда грубо, через дверь конторы, вместе с чужим пистолетом, и оборвала жизнь человека посреди обычного рабочего дня.
Почти всё остальное ещё оставалось в его власти. Он мог потребовать новых допросов, закрыть Златоуст, сменить охрану, заставить Рунова поднять людей от Петербурга до Риги и вытащить наружу каждое имя, стоявшее за нападением. В распоряжении Кавелина оставались деньги, связи, государственная машина и тринадцать лет опыта управления этим делом; среди всего этого не находилось только способа вернуть несколько секунд у двери конторы.
Кавелин убрал ладонь с донесения. Злость ещё держалась где-то в груди, тяжёлая, без выхода, но сил на неё постепенно перестало хватать. Плечи опустились сами. Он закрыл глаза и некоторое время сидел так, слыша потрескивание печи и ход часов.
В дверь постучали.
— Войдите.
Слуга остановился у порога с ещё одним пакетом на подносе.
— Только что принесли, Пётр Алексеевич. Из Златоуста.
Кавелин открыл глаза.
— Давай.
Пакет был меньше первого, без особых служебных отметок. На обороте стояла знакомая ему рука Анны Сергеевны. Пётр Алексеевич подержал письмо в руке, затем придвинул свечу, разрезал обёртку тем же ножом и развернул листы поверх донесения Сафронова.
Здесь были те же люди, выстрел, те же несколько часов, только изложенные совсем иначе. Анна шла по случившемуся так же, как годами вела журналы: от одного действия к следующему, ничего не переставляя и не подводя выводов заранее. В её письме нашлись подробности, для которых в рапорте Сафронова просто не существовало графы.
Только возле смерти Бекетова этот порядок сломался. Анна описала выстрел, лекаря, ранение, а затем строка оборвалась. Следующий абзац начинался уже под утро. Кавелин задержал палец на промежутке между ними и долго смотрел на чистую бумагу. Эти несколько часов Анна Сергеевна описывать не стала.
Он сложил письмо по прежним сгибам и некоторое время держал его в руке. Потом открыл нижний ящик стола, где уже лежали бумаги, которые не полагалось видеть никому постороннему, и положил письмо туда.
Рунов приехал в десятом часу. Снег к тому времени усилился; когда слуга открыл дверь кабинета, вслед за Глебом Сергеевичем из передней потянуло холодом. Шинель он оставил там, а перчатки принёс с собой и, садясь напротив Кавелина, положил их на край стола.
— Пётр Алексеевич.
— Глеб Сергеевич, прошу.
Кавелин только теперь заметил, что за последние недели тот осунулся; под глазами легли тени, шейный платок сидел привычно безупречно, но лицо уже плохо поддерживало эту аккуратность.
— Вы с дороги. Чаю?
— Благодарю.
Кавелин позвонил слуге и попросил принести свежий чай. Рунов тем временем заметил на столе донесение Сафронова. Кавелин отпер ящик, вынул письмо Анны и положил перед Глебом Сергеевичем.
— Я так понимаю, второе письмо, от Анны Сергеевны?
— Да. Письмо принесли следом. Подробностей там больше, чем в донесении, хотя о последних часах Бекетова Анна Сергеевна предпочла почти ничего не писать.
— Понимаю.
Слуга внёс чай, поставил второй прибор и вышел. Кавелин дождался, пока дверь закроется, и придвинул к себе донесение Сафронова.
— Пересказывать мне Златоуст не нужно. Я хочу понять другое: как люди, которых ваш новый порядок остановил у двери мастерской, вообще узнали, к какой двери следует приехать?
Рунов отвёл взгляд от письма Анны.
— Через Обручева. И прежде чем вы спросите дальше: я знал, что он поднял уральские ведомости, и сознательно позволил ему продолжать поиск.
Кавелин чуть подался вперёд.
— Почему человек, которого вы держали под наблюдением столько лет, получил возможность довести чужих людей прямо до Златоуста?
— Потому что я ошибся. Считал, что держу в руках выходы Обручева, и потому позволил ему искать. Пока он пользовался прежним способом связи, всё найденное им сначала попадало ко мне. Я рассчитывал прочесть его ответ раньше тех, кому он предназначался, понять, насколько далеко он зашёл, и закрыть дело уже с доказательством в руках. Обручев всего один раз отправил письмо другим путём. Мне понадобилось несколько часов, чтобы понять, что привычный канал молчит.
Пётр Алексеевич всматривался в лицо Рунова, пытаясь понять, что стоит за этим спокойным признанием. Ни вины, ни злости на самого себя он там не увидел, и от этого становилось только хуже.
— Зачем?
— Потому что остановить его в тот момент означало собственными руками подтвердить, что англичане нащупали настоящее дело. Я предпочёл узнать, что именно он сумеет найти по обычным государственным бумагам.
— Узнали?
— Узнал, и цену своего расчёта я теперь тоже знаю, Пётр Алексеевич. Повторять её мне для убедительности не требуется.
— Если бы вы закрыли поиск тогда, Бекетов сейчас был бы жив, — холодно произнёс Кавелин.
Глеб Сергеевич ответил всё тем же спокойным голосом:
— Возможно. А возможно, англичане нашли бы другой путь через месяц или через год. Но Златоуст они нашли сейчас через Обручева, а я позволил ему дойти до адреса. Этой части я с себя не снимаю.
— Части?
— Обручев передал сведения. Кто-то в Лондоне решил ими воспользоваться, нашёл людей, изготовил документы и отправил их через пол-Европы на Урал. Один из этих людей выстрелил в Бекетова. Если вам нужен единственный виновный, Пётр Алексеевич, придётся выбрать его произвольно.
Кавелин нахмурился.
— Мне не нужен единственный виновный, Глеб Сергеевич! Я хочу понять, где именно мы дали им дорогу и что теперь делать, чтобы второй раз они по ней не прошли.
Рунов ответил:
— Златоуст после случившегося перестал быть местом, которое можно защищать прежними средствами. В следующий раз к воротам могут приехать уже без печатей и предписаний.
— И что из этого следует?
— Те, кто послал этих людей, теперь точно знают, где велась работа и что после нападения документы и образцы остались на заводе. Вторую попытку они уже смогут готовить с учётом первой.
Кавелин медленно провёл ладонью по столу, остановившись возле письма Анны.
— Вы предлагаете вывести всё дело с завода?
— Да, архив и образцы. Всё, ради чего имеет смысл возвращаться в Златоуст.
— Куда?
— В Петербург, с описью, раздельным хранением и новым порядком доступа. Под единый государственный надзор.
— Кто будет иметь доступ?
— Это должен определить государь. Я могу сохранить нынешний порядок до нового распоряжения, но вывозить всё из Златоуста по собственной воле уже не имею права. Наши особые полномочия были даны Александром Павловичем лично.
Кавелин медленно провёл большим пальцем по краю бумаги.
— Выходит, пока Николай Павлович не примет решения, всё останется там, где его уже однажды нашли? Вы так и не установили, кто провёл трубы в Горном корпусе. Второй очаг пожара тоже остался без объяснения. И после всего этого вы предлагаете собрать дело здесь, в Петербурге?
Рунов не успел ответить, Кавелин поднял руку, останавливая его:
— Обождите, сударь! После того, что произошло здесь в декабре, я вообще не уверен, что столица сейчас надёжнее Златоуста.
При упоминании декабрьского мятежа рука Рунова на столе сжалась в кулак.
— Решение теперь должно исходить от императора, Пётр Алексеевич. Ни вы, ни я не можем сделать вид, что после смерти государя Александра Павловича ничего в устройстве дела не изменилось. Ваше поручение исходило лично от него. Моё тоже. Мы могли годами спорить о способах, поскольку оба знали, откуда получили полномочия. Теперь человека, который их нам дал, нет.
— Очень вовремя вы вспомнили о пределах полномочий, Глеб Сергеевич.
— Я о них никогда не забывал. Вам было проще: государь Александр Павлович многие решения обсуждал с вами прежде, чем они становились распоряжениями.
— Простите, Пётр Алексеевич. Это было лишнее.
— Нет. Вы сказали именно то, что думаете.
Рунов снова взял чашку, сделал глоток уже холодного чая и поморщился.
— Нам всё равно придётся идти к Николаю Павловичу. Скрывать существование дела уже невозможно, да и права такого у нас нет: четырнадцатый год оно шло за казённый счёт, расходы проходили через Горное ведомство, образцы принимали военные, а теперь попытка добраться до этих работ закончилась смертью Бекетова. Новый государь должен получить полный доклад.
— И что вы ему предложите?
— Создать порядок, который больше не будет зависеть от личных полномочий, данных одним государем нескольким людям. Государственное дело без ответственного лица не существует. Вопрос в другом: сейчас слишком многое держится на нескольких людях и на том, что каждый из них знает лично. Я же предлагаю систему, в которой ошибка одного оставит след и даст другим возможность её остановить.
— Каким бы сложным ни был ваш порядок, Глеб Сергеевич, в конце всё равно окажется человек, способный одним распоряжением соединить разделённое обратно. После Обручева мне трудно считать это защитой: вы наблюдали за ним, знали его привычки, контролировали переписку, а ему хватило одного решения поступить иначе.
— А я после Обручева вижу обратное. Он дошёл до Златоуста потому, что сведения были разбросаны по обычным ведомостям и никто, кроме него, не понимал, что из них можно собрать. Я предлагаю разделить не только бумаги, Пётр Алексеевич. Нужно разделить сам доступ к ним так, чтобы никто не мог пройти весь путь один, а попытка собрать сведения целиком сразу становилась заметна. Это не даст полной защиты. Но собирать такие сведения больше не должно быть возможно лишь потому, что один человек, как я, считает наблюдение достаточной мерой.
— А я боюсь дня, когда человеку вообще не понадобится искать по ведомостям. Достаточно будет получить право открыть все двери сразу.
— Тогда завтра предложите государю другой порядок. Утверждать его всё равно придётся Николаю Павловичу.
Кавелин взглянул на часы.
— Выходит, аудиенция уже назначена?
— Завтра в первом часу. Я испросил её вчера, как только получил своё донесение от Сафронова.
— Значит, вы знали ещё вчера.
— Да. Ваш экземпляр, судя по всему, дошёл позже.
Рунов поднялся. Кавелин проводил его в переднюю, где слуга подал Глебу Сергеевичу шинель.
— Нас примут вместе, — сказал Рунов, продевая руку в рукав. — Его величество пожелал видеть и человека, отвечавшего за содержание опытов, и человека, отвечавшего за их охрану.
Кавелин подошёл к двери.
— Насколько подробно вы докладывали?
— Настолько, чтобы получить аудиенцию.
В передней тикали высокие часы. От входной двери тянуло холодом; снег на плечах шинели Рунова растаял и теперь тёмными пятнами проступал на сукне.
— До завтра, Глеб Сергеевич.
— До завтра.
Зимний дворец. На следующий день.
Ветер с Невы бил в окна кабинета тяжёлыми толчками, стёкла отзывались тонким дребезгом. Николай Павлович, император Всероссийский, стоял у окна и смотрел на реку. Реки не было. Был лёд — серый и надёжный, перечёркнутый пешеходными тропами от берега к берегу. По льду тянулись обозы, и часовой у спуска притоптывал валенками. Фонари вдоль набережной горели все до одного.
За спиной трещали поленья в камине. На столе лежали списки подследственных, разложенные по разрядам: чины Генерального штаба, офицеры гвардейских полков, статские. Не победные донесения: в них стояли фамилии, и добрую треть этих фамилий он знал лично — танцевал с их сёстрами, принимал их разводы, жаловал их чинами. Теперь против фамилий стояли пометы следственной комиссии.
Курьеры везли по дворам Европы весть о новом царствовании, и Европа, ещё вчера гадавшая, которому из братьев присягнёт Россия, теперь спешно вспоминала, как пишется по-французски слово «поздравляю». Николай смотрел на серый лёд и не чувствовал ничего, похожего на торжество.
Торжества в этом царствовании не полагалось с первого дня — с четырнадцатого декабря, с площади, с каре у Сената, с картечи в сумерках. Николай закрыл глаза, и под веками, послушная, как выученный урок, встала площадь.
Хуже всего было то, что память сохранила её обыденность. Утро выдалось морозное, серое, самое обыкновенное, даже в свите поначалу говорили вполголоса о пустяках — никто не верил, что это всерьёз. Каре стояло у монумента чёрной неподвижной массой, над ним вился парок от дыхания, молодой человек двадцати девяти лет, самодержец Всероссийский в первый день своего царствования, сидел на лошади против собственных полков и ждал, что порядок восстановится сам.
Порядок не восстановился. Милорадовича снесло с седла выстрелом в спину, которого не брали пули двенадцатого года. Уговоры кончились. Смеркалось, время уходило, чернь густела за войсками, и все голоса вокруг сливались в один хор: нельзя ждать ночи, государь, ночью город будет их. Он отдал приказ. Своим голосом и своей волей.
Дальше память, вопреки всему, порядка не теряла, она хранила всё подряд, словно протокол. Первый артиллерийский выстрел прошёл поверх голов. После следующих залпов каре дрогнуло и рассыпалось. Люди побежали к Неве, и артиллерийский огонь ломал лёд под бегущими.
К ночи на площади жгли костры и присыпали снегом то, что не успели убрать. Николай открыл глаза. Лёд за окном лежал всё тот же.
Император отошёл от окна и вернулся к столу. Работа была единственным, что он умел противопоставить площади, и работал он теперь по шестнадцать часов в сутки. Следствие шло, и следствие открывало ему империю, которой он не знал. Не заговор его поражал — заговоры случались во все царствования. Его поражало устройство.
Следствие показывало неприятную вещь: тайные общества годами существовали среди гвардейских офицеров и чиновников, со своими уставами, кассами и перепиской, а учреждения почти ничего о них не знали. Николая поражал именно этот разрыв. Люди носили государев мундир, получали чины, принимали присягу — и одновременно жили в другом порядке, основанном на личном доверии.
В бумагах покойного брата он теперь видел другую разновидность той же опасности: личные поручения, особые полномочия, дела, о которых не знал министр. После декабря Николай всё меньше доверял устройству, державшемуся на одном посвящённом человеке. Человек мог умереть, изменить или решить, что собственное суждение выше установленного порядка. Бумага и учреждение хотя бы оставляли след.
Разбор бумаг покойного брата шёл третью неделю, и третью неделю Николай находил в них следы этого личного правления. Большая часть следов вела к делам умершим или пустым. Но один след упрямо не давал себя закрыть.
Среди бумаг брата Николай нашёл маршрут уральской поездки с лишними часами в Златоусте, многолетние особые расходы по горному ведомству и фамилию чиновника шестого класса, слишком часто возникавшую в личной переписке государя. Деньги шли, люди служили, Александр ездил на завод, однако отдельного учреждения, положения или отчёта для этой работы нигде не существовало.
Николай сидел над этими бумагами, сцепив руки, и чувствовал: перед ним снова было государство в государстве — только заведённое не заговорщиками, а самим покойным государем. Что там, в этом деле, он не знал. Может статься, дело было великое, брат умел отличать великое. Тем хуже. Великое, живущее вне порядка, опаснее ничтожного: ничтожное умирает само, а великое однажды предъявляет права. Он видел месяц назад, на площади, как предъявляет права то, что выросло мимо присяги. Второй раз он этого не увидит.
Он мог кончить дело бумагой. Бумага уже сложилась в голове — короткая, в три строки, ему оставалось её записать. Николай подержал перо над листом и отложил.
Бумага годилась для имущества. Здесь имущество было с людьми, и людей этих он желал видеть сам — обоих разом. В переписке брата они шли парой, хотя нигде не стояли рядом. Этот узел брат завязал ещё в декабре двенадцатого года; развязывать его Николай намеревался при обоих свидетелях сразу — так на разводе снимают караул: при смене, в глаза, а не запиской в караулку.
До назначенного часа оставалось ещё четверть, однако дальше второй передней Кавелина и Рунова не пропустили.
Молодой флигель-адъютант принял их фамилии, сверил с листом, лежавшим на высокой конторке, затем попросил подождать. Пётр Алексеевич отдал шляпу камердинеру и остался у окна. С Невы тянуло белым зимним светом; лёд под снегом сливался с противоположным берегом, и только редкие тёмные точки саней показывали, где кончалась река и начиналась набережная.
Коридор Кавелин узнал сразу. Тринадцать лет назад он прошёл здесь ночью почти без остановки. Тогда у дверей стоял один дежурный, секретарь Александра знал его в лицо, а в кабинете горел камин и пахло сургучом. Государь сам обошёл письменный стол, вложил ему в руки запечатанный пакет и предупредил, что отвечать придётся головой. Сургуч тогда ещё сохранял тепло. Теперь у дверей стояли двое гвардейцев.
Глеб Сергеевич расположился у противоположной стены и просматривал какие-то бумаги из своей папки. Ни вчерашний разговор, ни мороз на его лице почти не читались. Флигель-адъютант вышел в первом часу.
— Господа, его величество ждёт.
Кавелин взял портфель и вслед за флигель-адъютантом вошёл в кабинет. Первым Кавелин увидел письменный стол: тот же тёмный массив дерева с широкой кожаной вставкой и латунным углом, возле которого Александр имел привычку оставлять раскрытые бумаги. Только теперь за столом стоял Николай Павлович.
Император был в мундире, застёгнутом до самого воротника, и казался выше, чем запомнился Кавелину по прежним придворным встречам. На столе перед ним лежало несколько листов. Верхний Пётр Алексеевич узнал по размашистым пометам Рунова на полях.
Николай принял их поклоны и указал на два кресла.
— Садитесь, господа. Я прочёл предварительный доклад Глеба Сергеевича. Теперь хочу понять само дело, а не последствия вокруг него.
Кавелин поставил портфель возле ноги.
— С чего угодно вашему величеству начать?
— С результата. Мне доложено, что покойный государь поручил вам эти работы в конце двенадцатого года. Что вы имеете сегодня?
Вопрос был поставлен так, что вся подготовленная Кавелиным вводная часть доклада сразу стала бесполезной.
— Материал, государь, свойства которого мы до сих пор способны описать лишь по результату воздействия. При определённых условиях пластина из него принимает удар пули, остаётся целой и уводит сам удар с первоначального направления. Две последние плавки, изготовленные раздельно, дали один и тот же результат. Военные испытания это подтвердили.
Николай слушал, опираясь пальцами на край стола.
— Значит, изготовление вы освоили?
— При наличии исходного сырья, да.
Государь чуть поднял голову.
— Вот это «при наличии» я уже отметил в письменном докладе Глеба Сергеевича. Объясните.
Кавелин достал из портфеля лист с расчётом остатка, но Николай движением руки оставил бумагу у него.
— Сначала словами.
— В производстве участвует добавка, которую в рабочих журналах обозначили первой В-1. Именно она была использована в удачной сороковой плавке и в двух последующих повторениях. После испытания государя Александра Павловича у нас осталось сырья на пять полных рабочих плавок и ещё две контрольные навески, которые мы сохраняем отдельно для проверки самой первой В-1.
Николай слегка подался вперёд.
— И это весь запас?
— На сегодняшний день именно так, ваше величество.
Пётр Алексеевич ожидал следующего вопроса и продолжил сам:
— Одна рабочая плавка позволяет получить две малые пластины и оставить часть металла для технологических проб. Большая пластина, пригодная для защиты человека, забирает почти весь выход. Поэтому говорить о военном производстве пока нельзя.
Николай взял лежавший перед ним карандаш, задумчиво покрутил в пальцах и сказал:
— Однако вы только что сказали, что способ изготовления знаете.
— Способ плавки знаем. Получать первую В-1 заново пока не умеем.
— Откуда взялась та, которая у вас есть?
— Из академической коллекции. В старых описях её связывали с метеоритным материалом, но прямого происхождения первой В-1 мы так и не восстановили.
— То есть вы полагаете, что она связана с железом, упавшим с неба?
— Полагали. Поэтому я и проверял другие метеоритные массы. Ни одна того же результата не дала. За последний год я получил для проверки образцы нескольких известных метеоритных масс. В отдельных случаях присутствовал при отделении материала лично, чтобы исключить ошибку в происхождении. Мы повторяли режимы первой В-1 настолько точно, насколько позволяли наши приборы. Нужного действия не получили ни разу.
— Что же вы получили?
— Хорошие стали. В отдельных опытах превосходные. В одном случае металл оказался хрупким и пошёл в брак. Но свойства сороковой не повторились.
Николай положил карандаш.
— Значит, дело не просто в небесном железе.
— Нет. Первая В-1 чем-то отличается от остальных образцов, а чем именно, мы пока установить не смогли.
— И нужный вам кусок может находиться где угодно?
Кавелин поправил:
— Может уже вовсе не существовать в доступном нам виде. Либо существовать, а мы пока не знаем признака, по которому его следует искать.
Николай отошёл от стола к окну. Шёл он быстро, тяжело ставя каблук на паркет, и остановился там, где ещё несколько минут назад Кавелин смотрел на Неву из передней.
— Поправьте меня, если я чего-нибудь упустил, Пётр Алексеевич. Идёт четырнадцатый год работы. Вы получили металл, который способен сохранить человеку жизнь при ударе, против которого обычная сталь такой защиты не даёт. Вы знаете порядок плавки и дважды независимо его повторили. Однако изготовить этот материал в количестве, имеющем военный смысл, не можете, поскольку всё зависит от определённого материала из старой академической партии, которую связывали с метеоритным железом, а чем этот материал отличается от проверенных вами образцов, вам неизвестно.
Кавелин выслушал до конца.
— Если изложить без подробностей, государь, именно так.
Николай вернулся к столу.
— После поездки брата в Златоуст работы были остановлены?
— Новые опыты с первой В-1 были запрещены, и запрет исполнялся. С сентября двадцать четвёртого года мы не делали новых пластин и не проводили воздействий. Работу продолжали иначе: Бекетов проверял старые плавки, Аносов раскладывал процесс по отдельным операциям, Анна Сергеевна сводила двенадцать лет журналов в единый порядок. Оснастку проверяли на обычных металлах. Я занимался происхождением первой В-1. К нынешнему январю мы можем передать другому подготовленному металлургу не воспоминания Бекетова, а последовательность работы, которую он сможет повторить при наличии первой В-1.
Николай провёл ладонью по одному из листов.
— Значит, после запрета вы фактически готовили дело к передаче.
— К воспроизведению, государь.
— Разницу я понимаю.
— Хорошо. Теперь объясните другую часть. В докладе Глеба Сергеевича сказано, что при испытаниях наблюдались явления, не относящиеся непосредственно к металлу. Какие?
Рунов повернул голову к Кавелину, к этому вопросу Пётр Алексеевич готовился с ночи.
— После сильного воздействия пластина нагревается. У людей, находившихся рядом либо долго работавших с материалом, в нескольких случаях позднее отмечалось ощущение внутреннего холода, которое обычным охлаждением объяснить нельзя. Были и нарушения памяти.
Николай перестал листать доклад.
— Какие нарушения?
— Короткие провалы времени. Повтор уже заданного вопроса. Человек сохраняет сознание, говорит, действует, но часть этих действий потом не помнит.
— У кого?
Кавелин назвал несколько записанных случаев без подробностей и закончил:
— У Бекетова и… — Пётр Алексеевич сбился, но всё же закончил, ловя требующий взгляд императора. — Самый чистый случай мы получили при опыте государя Александра Павловича.
В кабинете ничего не изменилось. Дрова в камине осели, где-то за стеной прошли люди, затем звук шагов ушёл дальше.
Николай не изменился в лице, и тем же уверенным и спокойным голосом спросил:
— Что произошло с моим братом, Пётр Алексеевич?
Кавелин открыл портфель, достал копию записи опыта и положил её на край стола. На этот раз государь бумагу взял.
— После воздействия он примерно на минуту потерял память о происходившем. Затем повторил уже сказанное, не помня, что произносил эти слова минутой раньше, и пожаловался на холод внутри груди. Двигался нормально, говорил ясно. Внешних повреждений я не обнаружил.
Николай перестал читать и поднял взгляд.
— «Я»? Пётр Алексеевич? Вы сказали «я»?
Кавелин понял, что именно зацепило Николая.
— Государь Александр Павлович сперва запретил звать лекаря. Но я всё-таки вызвал. К тому времени холод уже ослаб, сознание было ясным.
— И вы сочли этого достаточным?
— Нет. Александр Павлович счёл.
Николай Павлович посмотрел на Рунова, потом взгляд его вернулся к Петру Алексеевичу.
— Сколько это продолжалось?
— Провал памяти не повторялся при нас. Ощущение холода сохранялось дольше, но затем ослабло.
— А через год он умер.
— Через четырнадцать месяцев, государь.
Николай положил запись поверх доклада Рунова.
— Я месяц читаю показания людей, которые тоже ставили личную верность выше порядка и присяги. Четырнадцатого декабря я увидел на площади, чем может закончиться дело, устроенное на доверии между посвящёнными. Больше в моём государстве ничто, даже самое великое дело, не будет держаться только на доверии между посвящёнными. То есть вы допускаете, что эта вещь могла причинить вред моему брату?
— Я допускаю, что мне неизвестны все последствия её действия на человека.
— Это очень осторожный ответ.
— Другого у меня нет.
Николай перевёл взгляд на Рунова.
— Теперь Златоуст. Адрес ушёл через Горный департамент?
— Да, государь.
Рунов сидел прямо, ладони лежали на коленях. Николай внимательно посмотрел на него.
— И после вашей ошибки появился новый порядок проверки, который остановил подложную комиссию.
— Да, государь.
— Но Бекетова он не спас.
— Нет.
Рунов произнёс это без попытки что-либо добавить. Николай снова обратился к Кавелину.
— Бекетов был главным металлургом?
— Человеком, который провёл это дело от первых опытов до зрелой плавки.
— И его застрелили, когда он защищал бумаги об этом металле.
— Да.
Николай прошёл вдоль стола и остановился у его дальнего края. Там, где тринадцать лет назад Александр поставил тяжёлый штемпель в красный сургуч, теперь лежала чистая промокательная бумага.
— Продолжайте, Пётр Алексеевич. Что вы собирались делать дальше, если бы нападения не произошло?
Кавелин почувствовал первый настоящий просвет в разговоре.
— Следующий этап уже понятен. Сам состав сороковой доказан настолько, насколько это вообще возможно при нынешних средствах. Теперь следует установить, чем первая В-1 отличается от остальных метеоритных образцов. Если найдём этот признак, сможем либо подобрать замену, либо понять, какой обработкой его воспроизвести. Тогда исчезнет зависимость от остатка сырья, и можно будет говорить уже о серии.
Николай поднял голову.
— Нет.
Кавелин остановился на полуслове. Государь не повысил голос и даже не изменил позы.
— Простите, государь, я, вероятно, плохо объяснил. Речь уже не о поиске самого металла. Открытие состоялось. Следующий этап нужен именно затем, чтобы…
— Я понял вас с первого раза. Следующего этапа не будет.
Он ожидал комиссии, нового начальника, ограничения расходов, возможно, перевода всей работы из Златоуста и повторения опытов уже под непосредственным надзором артиллеристов. К прекращению он подготовлен не был. Николай отодвинул от себя обе бумаги.
— Вы только что сообщили мне, что не можете исключить вред, причинённый этим металлом моему брату. Из-за интереса к вашему делу сведения ушли из Горного департамента за границу. Люди, получившие эти сведения, приехали на казённый завод с подложными полномочиями и застрелили человека, без которого вы сами считаете работу неполной. При этом у вас остаётся пять плавок, а новое сырьё вы получить не умеете. И после всего этого вы предлагаете продолжать поиски исходного материала, которого, по вашим же словам, может вовсе не оказаться в пределах России.
Кавелин заставил себя не перебивать.
— Государь, если остановить работу сейчас, всё, что было сделано за эти годы…
— Останется сделанным.
Николай произнёс жёстко.
— Я не приказываю сжечь ваши журналы, Пётр Алексеевич. Я приказываю прекратить опыты.
— На какой срок?
— Пока государство не будет иметь оснований считать продолжение разумным.
Кавелин посмотрел на лежавшие перед Николаем листы.
— А кто определит, когда такие основания появятся?
— Государь. Всё, что относится к особому металлу, надлежит описать и принять на отдельное хранение. Новых плавок с первой В-1 не проводить. Остаток первой В-1 сохранить полностью. Две уже выделенные контрольные навески также внести в опись отдельно. Рабочие журналы, расчёты, чертежи и образцы собрать вместе с существующими копиями. Дальнейшее изготовление копий прекращается.
Кавелин слушал, а в памяти совсем некстати возник другой лист. Одна незаконченная строка и имя внизу. Когда-нибудь человек, который откроет эти бумаги после нас, должен сразу понять хотя бы одно: мы тоже не знали, что держим в руках. Александр тогда придержал бумагу пальцами, прежде чем отдать её Кавелину.
«Оставь с делом».
Николай говорил дальше:
— Доступ к собранному делу будет только по отдельному разрешению. Никакого перехода образцов из ведомства в ведомство по обычным требованиям, никаких частных выписок, никаких новых исполнителей, о которых узнают после того, как они уже месяц работают. Мне достаточно одного Горного департамента, из которого государственная тайна уехала в Лондон вместе с исправно оформленной корреспонденцией.
Кавелин поднял голову.
— Государь, при таком порядке человек, который однажды вернётся к работе, получит архив, но может уже не получить людей, способных его прочесть.
— Для этого существует опись.
— Опись показывает, что лежит в ящике. Она не всегда объясняет, почему один лист следует читать вместе с другим.
Николай посмотрел на него с явным интересом.
— Тогда сделайте такую опись, которая объяснит.
— Иногда для этого требуется знать само дело.
— Вы знаете.
— Пока.
Николай нахмурился.
— Вы хотите сказать, что знание следует оставить свободным на случай вашей смерти?
— Государь, ради этого всё и начиналось. Чтобы Россия не платила людьми там, где её можно защитить железом. Если мы доведём этот металл до серии, он сохранит тысячи жизней.
— Пётр Алексеевич, вы хранитель этого дела. Вы не его владелец.
Кавелин склонил голову.
— Разумеется, государь.
— Этот щит не принадлежит вам, Пётр Алексеевич. Работы были поручены государем и велись за счёт государства. После его смерти всё это не стало частным наследством нескольких посвящённых. Вы называете это щитом, а сами не можете исключить, что первой его жертвой стал мой брат.
Государь перевёл взгляд на Рунова.
— Глеб Сергеевич, Златоустскую часть примете под личную ответственность.
Рунов поднялся.
— Слушаюсь, государь.
— Все образцы и остаток первой В-1 принять по счёту. Архив сверить с существующими описями. Людей, допущенных к существенным частям работы, установить поимённо и проверить, кому они писали после сентября двадцать четвёртого года. До отдельного распоряжения никаких переводов и отъездов для тех, чьё отсутствие может повредить проверке. Переписку, касающуюся особых работ, пропускать через вас.
Николай посмотрел на рапорт о нападении.
— Арестовывать без основания никого не надо. Мне нужны люди на местах, а не ещё одна толпа в караульных помещениях. Но второй раз человек с подложной бумагой не должен пройти даже до заводской конторы.
— Будет исполнено.
Рунов поклонился, Кавелин уже представлял порядок исполнения: сначала опись, затем изъятие, доставка и особое хранение. Каждое распоряжение само по себе было разумным.
— Пётр Алексеевич, вы свободны. Глеб Сергеевич, останьтесь.
Пётр Алексеевич поклонился. Рунов остался возле кресла. Дверь кабинета открыл тот же флигель-адъютант, который четверть часа назад проверял их фамилии по списку. В коридоре было прохладнее. Пётр Алексеевич надел перчатки, принял у камердинера шляпу и прошёл мимо двух гвардейцев.
У подъезда ждали его сани. Фёдор, заметив Петра Алексеевича на ступенях, подобрал вожжи и подал лошадь ближе.
Кавелин сел, опустил портфель на колени.
— Домой, Фёдор. И побыстрее!
Фёдор если и удивился поспешности, но ничего не спросил, тронул лошадь.
Николай не сразу вернулся к столу. Он ещё слышал удаляющиеся шаги Петра Алексеевича, словно разговор продолжался, и последняя реплика просто не успела прозвучать. Рунов остался возле кресла. Николай придвинул к себе лист с его пометами.
— Златоустскую часть примете лично, как я сказал. Но начинать будете не с неё. Петербургская часть дела должна быть принята немедленно. Переписка Кавелина с покойным государем, ранние журналы, выписки о первой В-1, всё, что не было переведено на Урал. Сегодня.
Рунов поклонился, но вместо ответа уточнил:
— Прошу уточнить предел полномочий, государь. До нынешнего часа Пётр Алексеевич распоряжался содержанием этих работ на основании личного поручения Александра Павловича. Часть бумаг находится у него дома, часть могла никогда не проходить обычной ведомственной описью. Без самого Кавелина отличить личную переписку от материалов дела удастся не сразу.
— Глеб Сергеевич, вы четырнадцатый год охраняете дело, о существовании которого я узнал после того, как одного из его главных исполнителей застрелили на казённом заводе. Не заставляйте меня объяснять вам разницу между осторожностью и промедлением.
— Я не предлагаю медлить, государь. Но принимать бумаги как при обыске человека, который час назад ещё отвечал за них перед государем, считаю преждевременным.
— Кавелин не арестован… Но всё, что относится к делу, с сегодняшнего дня не может быть перемещено, уничтожено или передано без вашего ведома. И поедете вы к нему сейчас. Прямо из дворца, Глеб Сергеевич.
— Государь считает, что он способен нарушить приказ?
Николай взял со стола запись сентябрьского опыта Александра.
— Пока у меня нет причины ограничивать свободу Кавелина. Я предпочёл бы, чтобы она и не появилась.
— До сегодняшнего разговора я бы поручился за него. Но после приказа о прекращении опытов Пётр Алексеевич спорил уже не о порядке исполнения, а с самим решением. Теперь поручаться не стану.
Николай положил запись обратно.
— Вот и я не стану. Он считает, что я хочу похоронить работу брата. Вы с ним согласны?
— Нет, государь. Я согласен с Петром Алексеевичем в другом: если всё, что мы сегодня услышали, верно, этот металл опаснее, чем мы думали прежде. Не только из-за холода или провалов памяти. Если однажды исчезнет зависимость от первой В-1 и его научатся производить тысячами пудов, последствия будут больше любого нынешнего военного изобретения. Чем сильнее вещь, тем меньше права оставлять её судьбу совести нескольких посвящённых. Я боюсь десяти людей, каждый из которых однажды решит, что понимает государственную пользу лучше остальных. И каждый будет уверен, что действует во благо.
— В том числе вас самого?
— В том числе меня самого, государь. Александр Павлович поручил мне охранять не свою личную тайну, а дело России. Пока он был жив, разница почти не имела значения. Теперь это знание не может остаться ни личным наследством Кавелина, ни моей тайной. Оно должно принадлежать России, а порядок хранения пережить каждого из нас.
— И государя?
— Смерть или смена государя тоже не должна разрушать его.
— Хорошо. Именно так и поступите. Ступайте, Глеб Сергеевич. И не опоздайте.
Рунов поклонился и вышел.
До Двадцать первой линии Рунов добрался меньше чем через час после Кавелина. Двух своих людей он оставил в передней: после разговора во дворце приезжать к Кавелину одному уже не считал разумным.
Кавелин встретил его в кабинете. На столе лежали раскрытые бумаги, однако привычного беспорядка работы не было: несколько папок стояли отдельно.
— Государь не теряет времени, — сказал Кавелин вместо приветствия.
— И нам не советует.
Рунов положил на стол лист, на котором ещё во дворце записал распоряжения Николая.
— Вы сами отделите бумаги, относящиеся к работам, от личных. Всё остальное до составления описи останется на своих местах. После того как вы вернулись из дворца, из дома что-нибудь выносили?
— Всё-таки с этого начинаете? Нет, Глеб Сергеевич. Из того, что вы приехали принимать, ничего.
— Из того, что я приехал принимать? А остальное?
— Есть письма, память людей, выводы, которые никогда не заносились в ведомости. Всё это в несколько опечатанных шкафов не уложишь.
— Не играйте словами, Пётр Алексеевич. Я приехал за бумагами и образцами.
— И получите всё, что принадлежит государству.
— Значит, границу вы уже провели. До сих пор вы делали это по личному поручению Александра Павловича.
— Дело осталось, а право решать его судьбу не перешло ни ко мне, ни к вам.
— Верно. Я приехал с государевым приказом, а вы уже успели определить, что в нём для вас обязательно. Оставим описи, Пётр Алексеевич. Речь больше не о бумагах. Кто дал вам право решать, что Россия получит от собственного дела?
Кавелин не шелохнулся. Лицо его оставалось совершенно спокойным.
— Никто.
— Тогда почему вы всё-таки берёте это право на себя?
— Потому что только сегодня понял, в чём ошибался все эти годы.
— Вы ошибались? Все эти годы вы добивались этого металла, довели его до результата, заставили половину Горного ведомства жить вокруг тайны, а теперь, когда государь потребовал вернуть России то, за что она платила с самого начала, обнаружили ошибку?
— Не в металле, Глеб Сергеевич. В Александре Павловиче.
— Осторожнее, Пётр Алексеевич!
— Нет. Именно этого я все эти годы не позволял себе признать. Я видел, зачем Александр начал это дело. Видел Москву, видел, что осталось от армии, слышал его самого. Он хотел дать России щит, чтобы она меньше платила людьми. И я решил, что если однажды мы получим такую силу, то человек на престоле распорядится ею так же.
— Он был императором России.
— Он был Александром! Вот где я ошибся, Глеб Сергеевич. Я принял порядочность одного государя за свойство престола.
— Вы понимаете, что сейчас говорите? После одного разговора с Николаем Павловичем вы уже судите не его самого, а престол.
— Я не сужу Николая Павловича!
Кавелин ударил ладонью по столу так, что край папки съехал на несколько вершков.
— Он сделал то, что на его месте сделал бы почти любой государь. Узнал, что в его распоряжении может оказаться такая сила, и очень скоро разговор пришёл к тому, кому она принадлежит, кто ею распоряжается и как поставить её под замок. А когда услышал о смерти брата, перестал слышать почти всё остальное.
— Вы сами сказали ему, что не можете исключить связь.
— Не могу! И не стану лгать ради собственного дела. Но вы оба слишком быстро превратили неизвестность в приговор. Мы не знаем, имел ли металл хоть какое-то отношение к смерти Александра Павловича, не понимаем до конца его действия на человека и не знаем, где это действие заканчивается. Именно поэтому работа должна продолжаться!
— А я хочу, чтобы до тех пор, пока вы не понимаете последствий, следующая наша ошибка не отдала этот металл чужим. Если его научатся производить в количестве, речь пойдёт уже не о пластине на груди одного человека.
— Вот теперь мы говорим об одном и том же. Не о побочном действии металла, а о силе. Если мы выведем этот металл в производство, он изменит саму войну, а следом флот, крепости, артиллерию, всё, что сейчас держится на том, что удар сильнее защиты. И если эта сила останется только у России, она изменит не только войну. Она изменит отношение России ко всему остальному миру.
— Тем лучше для России.
Кавелин посмотрел на него, покачал головой.
— Вы действительно так думаете?
— А как, по-вашему, должен думать человек на моей службе? Если существует оружие, против которого у остальных нет ответа, я предпочту, чтобы оно было у нас. Если кто-то должен первым получить такую силу, пусть это будет Россия.
— Когда плавок будет не пять, а пять тысяч? Когда пластиной можно будет закрыть не грудь одного человека, а корабль, батарею, армию? Кто поручится за того, кто будет сидеть в Зимнем тогда?
— Государство не строят на догадке, каким окажется человек через пятьдесят лет. Нельзя сегодня лишать Россию силы только потому, что неизвестно, кто будет распоряжаться ею после нас.
— А такую силу именно поэтому и нельзя отдавать целиком в одни руки. Она переживёт вас, меня и нынешнего государя. Я боюсь не того, каким окажется человек через полвека, а того, что он получит вместе с престолом. Если эта сила станет такой, какой мы её теперь представляем, однажды государю может просто не остаться равного противника. Наполеона мы уже видели по другую сторону границы, Глеб Сергеевич. С чего вы решили, что Россия никогда не получит своего?
— Возьмите эти слова обратно, Пётр Алексеевич. Я знаю вас с самого начала этого дела и сейчас прошу не как чиновник.
— Зачем? Чтобы престол сделался безопаснее оттого, что мы не назвали опасность вслух?
— Потому что вы уже говорите не о металле. Вы отказываете государю в праве владеть тем, что создано государством.
— Я отказываю в таком праве любому человеку, Глеб Сергеевич. И прежде всего должен отказаться от него сам.
Кавелин шагнул к нему, и теперь между ними оставалось меньше аршина.
— С самого начала я держал части этого дела в разных руках, сам решал, кому сколько знать, кому доверять и что показывать Александру. Вы правы: я делал именно то, чего теперь боюсь. Только у меня было оправдание, которому я верил.
— Ваше оправдание ничего не меняет, Пётр Алексеевич. Государь смертен, Россия остаётся. И если существует сила, которая может принадлежать либо ей, либо кому-то другому, я выберу Россию.
— Вот поэтому я и сказал, что ошибся. Все эти годы мы называли его щитом, а на самом деле строили преимущество.
Рунов уехал за полночь. Бумаги успели сверить и опечатать. Оба его человека остались у дома: один напротив парадного подъезда, второй у ворот во двор.
Караулом это ещё не было: Кавелину не запрещали принимать людей, а прислуге — выходить из дома. Из окна Пётр Алексеевич видел, как человек Рунова держится через улицу и наблюдает за парадной дверью. Задний двор с этого места не просматривался.
Фёдор спал в каморке при кухне. Кавелин поднял его тихо, в темноте, и говорил недолго — они понимали друг друга с полуслова. Он отдал письмо, деньги и подорожную на чужое имя, которую после сентябрьского опыта велел держать готовой для срочного курьера на Урал. До этой ночи она не понадобилась.
Он велел Фёдору добраться до Златоуста, передать письмо Анне Сергеевне лично и ждать её распоряжений. И предупредил: после возвращения в Петербург в этот дом не являться.
— Понято, Пётр Алексеевич, стало быть, прощаемся.
— К сожалению, Федя.
Из хозяйственного двора существовал проход в соседний дом, которым пользовались прислуга и поставщики. Через него Фёдор и ушёл, вынеся письмо под одеждой. На Двадцать первую линию он вышел уже через другой двор.
Кавелин вернулся к окну и сел. За стеклом светлело. Фонари на улице один за другим гасли. Через улицу темнела неподвижная фигура. Пётр Алексеевич не бежал и бежать не собирался. Пока человек Рунова смотрел на его окна, Фёдор уходил на восток.
Фёдор добрался до Златоуста за двенадцать дней. Лошадей менял на станциях, спал в дороге урывками и последние двое суток почти не ложился.
В Златоуст он въехал в оттепель, мокрым февральским вечером, с засохшей дорожной грязью на сапогах и полах тулупа. В лаборатории ещё горел свет: Анна и Аносов разбирали последние журналы. На стук Анна пошла открывать и не сразу узнала Фёдора.
— Сударыня, письмо велено прочитать, запомнить и сжечь. — Фёдор помедлил. — А мне бы… хоть немного отдохнуть. Вы читайте.
Анна читала письмо стоя, при свече. Аносов читал через её плечо. Когда дошли до конца, оба некоторое время молчали.
— Сколько у нас времени? — спросил Павел Петрович.
— Фёдор был в дороге двенадцать дней, — ответила Анна. — Казённые люди выехали позже, но их везут поспешно, по подорожной с преимуществом. Дня два. Может, меньше.
Аносов бросил письмо в печь и сразу начал перечислять вслух: что уносить, что оставить, как объяснить казённым людям её отъезд и как сделать, чтобы никто не понял, что именно ушло вместе с ней.
— С вашим отъездом проще, — сказал Павел Петрович. — Утром подадите в заводскую контору прошение об освобождении от работ по расстроенному здоровью. Я прослежу, чтобы его приняли и внесли в книгу.
— А отъезд?
— В тот же день запишут, что отбыли к родне.
— Которой у меня нет.
— Казённой книге этого знать необязательно.
Анна слушала вполуха. Она уже знала, что унесёт. Кавелин не решил за неё, а только дал право сделать то, к чему она давно готовилась.
Вторую запись Анна вела ещё с Петербурга, с сороковой плавки. Тогда это была страховка от случайной потери одного журнала. Теперь пришло время решить, что именно эта вторая память должна сохранить.
Собирали недолго. Избранные рисунки — вторые экземпляры сентябрьских и государевых, зарисовки лондонского меча, метки пода. Анна достала из нижнего ящика ещё один журнал и положила его рядом.
Аносов заметил незнакомый переплёт.
— Этого журнала я у вас раньше не видел, Анна Сергеевна. Что вы в нём записывали?
Павел Петрович взял журнал и раскрыл его с начала. Первые листы были исписаны знакомой рукой; дальше шли чистые страницы. Он перелистал ещё несколько.
— Анна Сергеевна, дальше пусто. Для чего вам столько чистой бумаги?
Анна улыбнулась.
— Вы же сами нам с Александром Павловичем открыли простую истину: не вся грязь бесполезна.
Она забрала журнал. Аносов посмотрел на неё, но больше ничего не спросил.
Когда он отошёл к печи, Анна достала две малые свидетельные пластины, обернула их плотной бумагой и спрятала между жёсткими листами в задней части журнала.
Ещё осенью заводской лудильщик по её чертежу изготовил пустой свинцовый пенал и отдельно подогнанную крышку. На вопрос, для чего такая посуда, Анна ответила: для хранения минералогического образца, который следовало беречь от сырости. Больше мастер ничего не видел. С тех пор пенал лежал в нижнем ящике. Теперь Анна достала его впервые за несколько месяцев.
Она развернула приготовленный свёрток и положила в пенал остаток тёмной спечённой затравки — того самого камня, который Бекетов и Аносов научились получать из тяжёлого остатка промывки. Первой В-1 здесь не было ни крупицы. Аносов подогнал крышку и запаял её по краю. Когда свинец остыл, Анна взяла шило и нацарапала у края косой крест.
Для дороги принесли деревянный ящик. На дно Анна уложила несколько обыкновенных минералогических образцов из собственного собрания: куски руды, кварц, тяжёлые уральские камни. Они не имели отношения к делу, зато теперь надпись на ящике отвечала его содержимому и весу. Всё уместилось в один ящик с частным обозначением: «Собрание минералогическое». Вместе с камнями он весил пуд с четвертью.
Оставалось лишь сделать так, чтобы никто не увидел, что именно покидает Златоуст вместе с ней.
— Вот тут сложнее, — сказал Аносов, глядя в окно на заводской двор. — Днём вас проводят десять глаз, ночью — караул. А казённые люди, приехав, первым делом станут считать имущество и спрашивать, кто и что выносил. Нужно, чтобы в час вашего отъезда всем было не до вас.
— И что вы предлагаете?
— Пожар.
Анна посмотрела на него.
— Не для описи, — продолжил он. — Опись пожаром не обманешь: лаборатория останется цела, и считать здесь будут внимательно. Пожар ничего не должен списывать. Он нужен только для того, чтобы никто не увидел, как вы уедете. А что именно должно остаться вне казённого дела, Пётр Алексеевич уже велел решить вам.
— Вы уверены? — спросила Анна.
— Насчёт огня — вполне, — ответил уверенно Аносов. — Нарочно я, правда, пожаров ещё не устраивал.
Анна чуть склонила голову и посмотрела на Павла Петровича. Тот отвёл взгляд.
— Нарочно не устраивали? А ненарочно?
— Анна Сергеевна, — сказал он с достоинством, — сейчас совершенно неподходящее время для исповеди.
— Павел Петрович.
Он вздохнул.
— В Корпусе. У нас в музейной комнате хранились клинки — старые, восточные, с узором по стали. Я о булате тогда бредил, всё хотел понять, отчего он такой, отчего узор. И вот забрался вечером, с огарком, один, чтобы разглядеть узор при косом свете — при свече он играет иначе, чем днём. Разглядывал, поворачивал клинок так и этак, свечу подвинул ближе… — Он развёл руками. — А там штора. Или бумаги, не помню. Загорелось. Я и не заметил сперва — я на клинок смотрел. Потом уже дым.
— И что же?
— И потушить не сумел, поднял крик, сбежались. Комнату отстояли, но обгорела изрядно. — Он помолчал. — А клинок я вынес. Меня потом за это даже похвалили.
Анна смотрела на него.
— А признаться вам тогда духу не хватило? Вы ведь потом ещё и благодарность получили за спасение имущества Горного корпуса.
— Если изложить столь несправедливо, Анна Сергеевна, — ответил Павел Петрович, — то выходит именно так.
И Анна впервые за эти страшные дни засмеялась от того, как нелепо и по-человечески всё устроено, как рядом со смертью, с бегством, с загнанными лошадьми находится место мальчишке, спалившему музей ради узора на клинке.
— Ну хорошо, — решилась Анна. — Жгите. Только людей берегите.
— Людей сберегу, — произнёс Аносов серьёзно. — Огонь у меня будет умный. На этот раз — нарочно.
Уехала Анна в ночь, в дыму.
Аносов поднёс огонь к дальним дровяным сараям в третьем часу, когда завод спал, — и через четверть часа полыхало так, что зарево встало над заводским прудом, и ударили в била. Повалили из казарм и домов заспанные люди с баграми и вёдрами, весь Златоуст сбежался к дальнему углу двора, где Павел Петрович Аносов, управитель оружейной фабрики, распоряжался тушением. Громко, толково, на виду у всех, чтобы потом сотня свидетелей могла подтвердить: пожар тушил, имущество спасал, от огня не отходил.
А в другом конце двора, у задних ворот, где в эту минуту никого не было, стояли сани. Фёдор, отдохнувший насколько позволила спешка, держал вожжи. Анна в последний раз вышла из тёмной мастерской, неся ящик с частным минералогическим обозначением.
Она поставила ящик в сани, села, укрылась. Оглянулась один раз — на зарево, на бегущих людей, на чёрный силуэт Аносова в отсветах огня. Он не мог её видеть и не оглянулся.
— Трогай, Фёдор, — тихо сказала Анна.
Сани выкатились за задние ворота, прочь от зарева, не к большому почтовому тракту, а по боковой заводской дороге. Первую ночь им предстояло идти в обход. К западу Фёдор собирался повернуть позже, не возвращаясь на тракт, по которому должны были прийти казённые люди.
В санях, в холщовом свёртке, лежал свинцовый пенал с косым крестом на крышке.