«Нет власти у человека над днём смерти».
Екклесиаст, 8:8
Петербург, конец ноября 1825 года.
Письма из Златоуста Кавелин читал теперь в особом порядке: сперва аносовские, потом от Анны Сергеевны и лишь после — бекетовские, если они были.
После государева отъезда работа изменилась, хотя почти не замедлилась. Первую В-1 больше не трогали. Новых пластин не делали, старые не заставляли срабатывать: рабочего остатка хватало на пять плавок; две контрольные навески оставались неприкосновенными.
Аносов разбирал процесс по операциям, вылавливая места, где запись ещё зависела от памяти мастера. Бекетов поднял старые плавки и теперь сердился уже не на металл, а на себя прежнего. Там температура записана приблизительно, здесь Анна успела отметить цвет шлака, а время выдержки он счёл тогда настолько очевидным, что вообще его не вписал. Оснастку, порядок работы, поведение обычных сталей проверяли без первой В-1, отделяя собственно технологию от того единственного компонента, который восполнить по-прежнему не умели.
Анна Сергеевна сводила двенадцать лет журналов в общий порядок. Старые обозначения приходилось сопоставлять с новыми, чертежи перечерчивать набело, разрозненные примечания возвращать к тем плавкам, к которым они относились. В Златоусте постепенно появлялось то, чего у дела прежде никогда не было: архив, по которому другой человек смог бы понять не только удачный состав, но и весь путь к нему.
Сам Кавелин весь этот год исполнял другую часть государева распоряжения. Он снова поднял академические описи, старые поступления, бумаги о Палласовой массе, горные реестры и переписанные задним числом обозначения.
Двенадцать лет назад он уже ходил по этому следу вслепую. Теперь знал, что ищет именно происхождение первой В-1. Пользы это знание принесло меньше, чем хотелось. След всё равно уходил назад через чужие руки и старые книги и в нескольких местах обрывался так чисто, словно дальше материала никогда не существовало. Александр велел ему добыть происхождение, а не рецепт.
Из Златоуста приходили и другие строки. Анна иногда добавляла их уже после технической части, отдельно от таблиц и перечней. Александр Павлович по-прежнему чаще остальных мёрз; несколько раз терял нить разговора и возвращался к уже сказанному. Ничего нового в этом не было: о таких случаях Бекетов сам говорил государю ещё в сентябре. Новым было другое — после запрета никаких срабатываний рядом с ним больше не происходило, а отдельные странности никуда до конца не исчезли. Кавелин держал эти строки отдельно от остального. Эти наблюдения по-прежнему ничего не доказывали.
Двадцать седьмого ноября, ближе к полудню, в передней послышался звонок. Потом голоса — сначала обычный голос слуги, затем другой, короткий, служебный. Кавелин продолжал читать выписку, пока дверь кабинета не открылась.
Слуга остался на пороге.
— Пётр Алексеевич. Фельдъегерь.
За его плечом стоял человек в дорожной шинели. Снег на воротнике успел растаять и тёмными каплями уходил в сукно. Фельдъегерей Кавелин видел сотни. Они приносили войну, мир, высочайшие повеления, назначения, выговоры, смерти и никогда не участвовали в содержании того, что несли. Их дело кончалось в ту минуту, когда получатель расписывался за пакет: дальше оставался следующий адрес. Кавелин медленно поднялся.
— Мне?
— Вам, Пётр Алексеевич.
Пакет был казённый, с обычной печатью. Кавелин взял его и только тогда заметил, что фельдъегерь так и держит шапку в руке.
— Когда пришло?
— Сегодня утром.
Посыльный помедлил.
— Из Таганрога, Пётр Алексеевич.
За стеной кто-то прошёл по коридору. Внизу хлопнула входная дверь, с улицы донёсся колокольный звон. Кавелин стоял с пакетом в руках и смотрел на сургуч. Сломать печать требовалось одним движением, но он медлил.
Сургуч треснул под большим пальцем. Пётр Алексеевич вынул лист.
«Государь император Александр Павлович скончался в Таганроге девятнадцатого ноября после краткой болезни».
Дальше сообщалось о присяге и трауре, о порядке, которого надлежало придерживаться учреждениям и чинам. Кавелин дочитал бумагу до подписи. Глаза двигались по строкам привычно, однако всякий раз упирались в первые слова и возвращались к ним. Александр Павлович умер.
Он положил лист на подоконник. За стеклом густо шёл снег, оседал на карнизах, на тёмных плечах прохожих, на крышах экипажей. Несколько минут назад всё это было обычным ноябрьским днём, и Кавелину хотелось рассердиться на город за то, что тот продолжал жить обычной жизнью.
Александру было всего сорок семь. Кавелин помнил его восемнадцатилетним, и эта мысль сразу разрушила всё, чем Пётр Алексеевич последние минуты удерживал себя на ногах. Кавелин медленно опустился на стул у окна.
Кавелин вспомнил тот декабрьский разговор в Зимнем дворце, когда речь впервые зашла о металле, способном принимать на себя удар, потому что страна и без того слишком часто расплачивалась людьми.
«Шучу.»
Кавелин вспомнил его настоящий смех, неожиданно молодой для человека, на лице которого последние годы уже лежала такая усталость. Александр смеялся редко, когда рядом оставались только свои. При дворе улыбался часто. Это были разные вещи, и Кавелин всегда различал их. Он наклонился, упёр локти в колени и закрыл лицо ладонями.
Слёзы пришли совсем не так, как Пётр Алексеевич ожидал от слёз всю жизнь. Без рыданий, но и без облегчения. Дыхание несколько раз сорвалось, и грудь заболела от попытки удержать воздух внутри.
За всю жизнь он видел достаточно смертей, чтобы считать себя к ним приученным. Умирали родственники, сослуживцы, люди, с которыми ещё неделю назад сидели за одним столом; война присылала фамилии сотнями, и каждая требовала подписи, распоряжения, иногда короткого письма семье. Даже самые тяжёлые известия со временем находили в нём место. Горю полагалось пройти через человека, оставить след и уступить дорогу следующему дню.
Почти каждое важное решение последних десятилетий так или иначе упиралось в него: письмо, разговор, спор, высочайшее поручение, короткая записка без подписи, редкий вечер, когда им удавалось говорить без чинов и титулов.
Даже в месяцы, когда они не виделись, Александр существовал где-то впереди как человек, к которому ещё можно прийти, которому можно возразить, которого можно заставить выслушать неприятную правду. Иногда Пётр Алексеевич сердился на него неделями. Иногда выходил после разговора с желанием больше никогда в жизни не переступать порог Зимнего. И всякий раз знал, что переступит. Теперь идти было некуда.
Плечи дрогнули, один раз, другой; он сильнее прижал ладони к лицу, но это уже ничего не меняло. Слёзы текли между пальцами, попадали на манжеты, дыхание срывалось, и несколько минут Пётр Алексеевич даже не пытался взять себя в руки. В кабинете стояла тишина, только в печи потрескивало полено.
Для страны умер император. Уже через несколько дней его жизнь начнут укладывать в речи, манифесты и воспоминания: победитель Наполеона, освободитель Европы, благословенный государь, надежды первых лет царствования, усталость последних. А у Кавелина умер человек, который однажды мог войти в комнату без свиты, бросить перчатки на стол и сказать:
— Петя, ты сейчас опять будешь объяснять мне, почему государь ошибается?
Человек, которому он мог ответить:
— Если государь ошибается, Ваше Величество, кому-то придётся взять на себя эту неблагодарную обязанность.
И Александр смеялся.
Кавелин вспомнил этот смех и снова зажмурился.
Сколько он так просидел, Пётр Алексеевич не знал. В какой-то момент боль в груди стала тише. Он медленно выпрямился, достал платок и вытер лицо. Ткань сразу намокла, и Кавелин оставил её лежать на колене, даже не пытаясь привести себя в порядок. На подоконнике всё ещё лежала казённая бумага. Кавелин посмотрел на неё и впервые за всё это время сумел прочесть первые слова без внутреннего сопротивления.
Александр умер.
И самым страшным в этих двух словах оказалось даже не то, что Россия осталась без государя. Пётр Алексеевич прожил достаточно долго, чтобы знать: государь будет снова. А человека, который называл его Петей, больше не будет никогда.
Златоуст, декабрь 1825 года.
Весть о смерти государя пришла в Златоуст в начале декабря. На один день завод почти замер: служили панихиду, в цехах гасили печи, которые можно было оставить без огня, а мастеровые стояли в церкви и на морозе перед нею тёмной молчаливой толпой.
Анна, стоявшая среди заводских, думала о том, как странно устроено большое горе: тысяча человек оплакивала государя, которого видела единожды, год назад, и оплакивала искренне, потому что он был здесь, прошёл по этим цехам, говорил с этими мастерами.
Через несколько дней пришли бумаги о присяге Константину. В Петербурге, судя по запаздывающим распоряжениям, происходило что-то, чего здесь ещё не понимали.
После панихиды Бекетов несколько дней был тише обычного. Работу не бросал, спорил с Аносовым, сердился на старые журналы, но Анна замечала знакомую зябкость: Александр Павлович чаще подходил к печи, задерживал над жаром руки, однажды снова спросил об уже отправленном письме. Она отметила это в своей отдельной тетради вместе с датой и больше ничего не приписала. После прошлогоднего сентября такие случаи требовали записи, а выводов по-прежнему не давали.
Письмо от Кавелина пришло в середине декабря — короткое, его рукой, без единого лишнего слова. О смерти государя — три строки положенной скорби. Дальше сухо: обстоятельства требуют сугубой осмотрительности. Распоряжение Глеба Сергеевича надлежит исполнять во всей строгости. Любые предписания, откуда бы ни исходили и сколь бы законными ни казались, проверять установленным порядком, невзирая на лица и печати.
Последним абзацем стояла одна строка: «Берегите Александра Павловича. Более ничего пока писать не могу».
Анна сложила письмо и убрала его к распоряжению Рунова. К концу месяца пришли новые бумаги: теперь присягать надлежало Николаю. В этой чехарде присяг, докатывавшейся до Урала с петербургским опозданием, чувствовалось то, чего Анна не помнила за всю свою жизнь: у государства не было хозяина, и государство это знало.
После письма Кавелина ждать пришлось недолго.
Они приехали в конце декабря, под вечер, в казённом возке с бубенцами, — четверо приезжих, и всё в них было правильно. Вместе с ними прибыл чиновник из горного правления — настоящий, здешний, Анна знала его в лицо.
Анна Сергеевна видела, как старший, представившись в конторе, выкладывал бумаги на стол: предписание о ревизии особых работ по случаю кончины государя императора и впредь до особых распоряжений нового царствования. Следом легли лист о полномочиях и подорожная, всё с печатями, нумерами и входящими отметками.
Старший, чиновник статской службы лет пятидесяти, с утомлённым строгим лицом, говорил: время смутное, присяги идут, всякое дело, состоявшее под личным покровительством покойного государя, подлежит освидетельствованию и охранению. Работы приостановить, документы опечатать, опытные образцы изъять в центральное хранение. Руководителю работ господину Бекетову надлежит прибыть в Петербург для объяснений.
При них состоял чиновник из горного правления — настоящий, здешний, Анна знала его в лицо, — и он-то и был убедительнее всех печатей: свой человек привёз, свой человек подтверждал, что бумаги приняты по всей форме.
Их пустили в контору при мастерской: в административную половину, где стояли шкафы с перепиской и хозяйственными книгами.
Бекетов встретил их плохо. Он пришёл из мастерской в рабочем фартуке, с серой полосой угольной пыли на рукаве: до приезда комиссии они с Аносовым проверяли старую оснастку на обыкновенной стали. Выслушал старшего до конца, взял предписание, пробежал первые строки и поднял глаза.
— Особые работы стоят с сентября прошлого года. Что именно вы намерены здесь прекращать?
— Тем проще наша задача, Александр Павлович, — ответил старший. — Мы ничего у вас не отнимаем и ничего продолжать не мешаем. До определения нового порядка требуется лишь удостоверить наличное, опечатать материалы и доставить вас в Петербург для объяснений.
— Для объяснений я приеду, если меня вызовут тем порядком, который здесь установлен.
Старший слегка повернул голову к сопровождавшему их горному чиновнику.
— Вас, кажется, уже вызвали.
— Вот сейчас и узнаем.
Бекетов вернул бумагу Аносову и двинулся к двери, но смотритель Сафронов попросил его остаться до конца проверки. Александр Павлович недовольно поджал губы, спорить не стал и остался возле косяка. Садиться он отказался. Так и простоял там всё время, пока Аносов и Анна читали бумаги.
Павел Петрович прочёл бумаги строку за строкой, затем вернулся к началу, отложил предписание и произнёс негромко, ей одной:
— Составлено грамотно. Даже слишком. Наши петербургские бумаги пишутся хуже — с ошибками, с помарками, впопыхах. Эта — как отлитая.
Анна взяла бумаги после него. Фамилии в листе о полномочиях были ей незнакомы — но и это ничего не значило: Петербург велик, новое царствование тасовало людей. Она искала другое, то, чему выучилась за эти годы: мелкое несходство, заусенец, за который цепляется ноготь. И нашла одно — крохотное, недоказуемое: в предписании работы именовались «опытами над артиллерийскими металлами», полным старым титулом, тем, что стоял в бумагах четырнадцатого года. В нынешней департаментской переписке писали короче и иначе. Тот, кто составлял лист, знал дело по старым его следам. По тем самым, которые можно было собрать в архивах.
Сафронов состоял при мастерской второй год смотрителем по хозяйственной части. Должность серая, никем не замечаемая, и он был человеком Рунова, которому надлежало исполнять установленный порядок. Он и исполнил — буднично, как принимают дрова. Взял у старшего бумаги, переписал нумера, справился о подорожной, поблагодарил. А потом сказал:
— Всё в исправности, ваше высокородие. Остаётся малое: по здешнему делу установлен особый порядок — всякое предписание вступает в силу по получении отдельного подтверждения из Петербурга. Пошлём нынче же, ответ будет недели через три. Дом вам отведём, прогоны запишем. Обождите.
Старший первым наклонил голову.
— Разумеется, порядок есть порядок.
И только после этого добавил, что дело государственное и задержку придётся отметить в отчёте.
— Отметьте, — безразлично ответил Сафронов. — Для того порядок и писан, чтобы его отмечали.
Ещё с четверть часа спор сохранял внешнюю учтивость. Приезжие совещались вполголоса у окна. Здешний горный чиновник, привезший их, растерянно переводил глаза с одних на других.
Старший вернулся к столу после короткого совещания у окна и заговорил уже без прежней предупредительности. Он соглашался ждать ответа из Петербурга, однако предлагал хотя бы теперь, при свидетелях, составить опись образцов и наложить печати. Время, по его словам, требовало особой осторожности; никто не мог поручиться, какие распоряжения ещё находятся в дороге, и чья подпись через неделю сохранит силу.
— Вот потому ничего и не открываем, — сказал Сафронов. — Получим подтверждение, тогда и опишем.
— Вы понимаете, кого задерживаете?
— Пока понимаю только, кого мне велено задерживать при таком предписании.
Горный чиновник, привёзший комиссию, наконец вмешался. Голос у него сделался обиженным: распоряжение прошло через управление, подорожная настоящая, людей он принял по форме, и если теперь выясняется, что его самого используют в какой-то внутренней тяжбе между Петербургом и Златоустом, то он желает получить это письменно.
Сафронов повернулся к нему.
— И вы получите, и господа получат. Как только выясним, кто именно их сюда послал.
Анна смотрела на старшего. До этой фразы старший держался безупречно: усталый чиновник дальней дороги, которому служба давно надоела сильнее, чем люди. Теперь в его лице впервые что-то изменилось.
Он быстро посмотрел на молодого у окна; тот встретился с ним глазами и сразу отвернулся. Затем взгляд старшего скользнул к человеку, всё это время державшемуся чуть позади остальных. Тот остался совершенно неподвижен, даже головы не повернул, и именно эта неподвижность насторожила Анну сильнее всего.
Аносов положил предписание на стол и больше к нему не притронулся. Анна увидела, как Павел Петрович переставил правую ногу чуть назад. Движение было почти незаметным; смысл его Анна поняла только тогда, когда молодой у окна двинулся к двери.
— Сколько займёт ваше подтверждение? — спросил старший.
— Ответ из Петербурга быстро не прилетит. Недели три, думаю.
— Значит, мы три недели должны сидеть здесь под караулом?
— Я слова «под караулом» не произносил.
— А выйти нам позволено?
Сафронов помолчал.
— До выяснения полномочий прошу оставаться при заводе.
Молодой у окна негромко выругался и пошёл к двери.
— Куда вы? — спросил Сафронов.
— За вещами. Они в возке.
Он уже протянул руку к ручке, когда из коридора шагнул караульный. Ничего угрожающего в его появлении не было: тулуп расстёгнут, ружьё висит на ремне, щека красная после мороза.
— Вещи принесут, — произнёс Сафронов. — Назовите какие.
Молодой повернулся и рванул дверь на себя всем телом. Караульный успел поставить ногу между дверью и косяком, получил створкой в плечо и ухватил молодого за ворот. Оба врезались в стену коридора. В ту же секунду старший обеими руками толкнул край стола. Тяжёлая столешница проехала по половицам, сбила стул и ударила Сафронова выше колен. Тот потерял равновесие и навалился на стол. Чернильница опрокинулась, чёрная струя побежала через бумаги и капнула на пол.
Анна услышала скрип дерева, чей-то крик из коридора и сразу вслед за ним короткий металлический щелчок.
Аносов уже двигался. Третий приезжий успел вытащить из-под сюртука короткий пистолет, но поднять ствол на высоту груди ему не дали. Павел Петрович обеими руками перехватил запястье с пистолетом и резко подбил его вверх. Мужчина попытался довернуть кисть обратно, направляя ствол в Аносова, но тот навалился плечом и прижал его к краю стола. Пистолет выстрелил между ними, пуля ушла в потолок.
В тесной комнате грохнуло так, что Анна на мгновение потеряла слух. Над головой посыпалась штукатурка. Пороховой дым ударил в лицо горькой тёплой волной, и всё перед глазами затянуло серым. Она пригнулась сама, раньше всякой мысли, и ладонью нашла край шкафа.
Где-то справа Аносов тяжело дышал и ругался сквозь зубы. Человек с пистолетом бил его свободной рукой в лицо, стараясь оторвать от себя. Павел Петрович пропустил удар в скулу, качнулся, но руку с оружием удержал. Потом резко развернулся корпусом, и оба рухнули на стол. Доски жалобно треснули под их весом.
Сафронов, прихрамывая после удара столом, выбрался в проход и бросился помогать Аносову. Анна уже повернулась к ним, когда у шкафа зашуршала бумага. Она обернулась и увидела четвёртого приезжего у шкафа с описями. Пока остальные сцепились у двери и возле стола, он успел отойти от своих и теперь действовал один, без суеты, словно именно этого момента и ждал с самого начала.
Его рука уже скользила по полке, перебирая лежавшие сверху бумаги, пока не остановилась на прошитой папке со сводной описью. Анна поняла, что он выбрал её, на мгновение раньше, чем тот потянул папку к себе, и сама сорвалась с места.
Она сорвала папку с полки, прижала к груди и отступила. Мужчина шагнул следом и схватил её за предплечье.
— Пустите!
Мужчина рванул папку на себя так резко, что Анну качнуло вперёд, однако она успела вцепиться в переплёт обеими руками и удержала его. Прошивка натянулась между ними, края листов впились ей в ладонь, а чужие пальцы уже перехватывали папку ближе к корешку, пытаясь вывернуть её из рук.
Мужчина ухватился за корешок, и прошивка натянулась. Анна ударила его папкой в лицо, неловко, ребром переплёта, но со всей силы. Мужчина отшатнулся, провёл ладонью по разбитой губе и посмотрел на кровь на пальцах.
— Сука!
Теперь он ударил уже сам. Анна успела повернуться, поэтому кулак пришёлся не в лицо, а в плечо. Её впечатало боком в шкаф, затылок ударился о дерево, а затем она потеряла равновесие и упала на колено. Рука онемела до самых пальцев, папка выскользнула. Мужчина подхватил её раньше, чем Анна успела нагнуться, сунул под полу шинели и пошёл к двери.
Анна попыталась подняться, опёрлась на ушибленную руку и тут же снова опустилась на колено. Она успела только ухватить мужчину за полу шинели.
— Павел Петрович!
Аносов услышал и резко повернул голову, однако вырваться к ней сейчас не мог. Он всё ещё удерживал руку первого стрелявшего, навалившись на неё всем весом, пока подоспевший Сафронов пытался перехватить человека за плечи. В коридоре второй караульный протискивался мимо сцепившихся у двери молодого приезжего и своего товарища.
Мужчина дёрнул шинель на себя. Ткань выскользнула из пальцев Анны, и она едва успела выставить здоровую руку, чтобы снова не удариться о пол.
— Папку оставьте!
Он даже не оглянулся. Анна поднялась на колено, потом на ноги, придерживая больную руку у груди, и увидела, что до двери ему осталось всего несколько шагов. Там всё ещё находился Бекетов.
В начале драки Александр Павлович отступил к стене, когда молодой приезжий сцепился с караульным и створка с грохотом распахнулась внутрь комнаты. Теперь караульные стянули обоих в коридор, проход освободился, и человек с папкой пошёл прямо к нему.
Бекетов сначала посмотрел ему в лицо, потом опустил глаза на выпиравший из-под шинели край знакомого переплёта. Анна увидела, как он нахмурился, и поняла раньше, чем Александр Павлович двинулся, что пропустить человека он уже не даст.
— Александр Павлович! — крикнула она.
Он шагнул вперёд, закрывая собой проход. Человек с папкой остановился всего в двух шагах.
— Отойдите!
— Положи! Не твоё!
Тот качнулся вправо, собираясь проскользнуть между Бекетовым и косяком, но Александр Павлович сместился вместе с ним и ухватил за ворот шинели. Сукно собралось в его кулаке, мужчина дёрнулся назад, папка под полой съехала набок.
— Я сказал, положь!
Чужая ладонь легла Бекетову на запястье. Он попытался сорвать её, одновременно подтягивая человека к себе, и поэтому сначала не заметил вторую руку, ушедшую под шинель.
— Александр Павлович, рука!
Она уже бежала к ним, придерживая ушибленное плечо, когда мужчина выдернул из-под полы короткий пистолет. Они стояли почти вплотную: мужчина втиснул оружие между собой и Бекетовым, ткнул ствол ему под рёбра и выстрелил.
Между двумя мужчинами вырвался серый клуб дыма, запахло горелым сукном и порохом. Бекетов вздрогнул и тяжело навалился на стрелявшего, всё ещё удерживая его за ворот. Анна не сразу поняла, что он ранен: оба мужчины продолжали стоять у двери, тесно сцепившись, а пороховой дым уже расползался между ними и щипал глаза.
Потом рука Александра Павловича медленно соскользнула с чужой шинели. Анна успела подбежать, когда он начал оседать. Стрелявший отшатнулся на шаг и сразу повернулся к двери. Под распахнувшейся полой шинели всё ещё торчал край украденной папки. Бекетов смотрел на Анну, в глазах было растерянное, почти сердитое недоумение, словно тело только что сделало что-то без его разрешения.
— Александр Павлович…
Анна подхватила его под плечи, и почти сразу поняла, что удержать не сможет. Весь вес взрослого мужчины навалился на ушибленную руку. Плечо прострелило болью до локтя. Она попятилась, стараясь не дать ему удариться о пол, и опустилась вместе с ним, сначала на одно колено, потом на другое. Бекетов тяжело лёг на бок, головой ей на сгиб локтя.
— Александр Павлович, слышите меня?
Он попытался ответить, но вместо слов втянул воздух и поморщился. На несколько мгновений всё вокруг для Анны исчезло: опрокинутый стол, крики у двери, Сафронов, караульные. Кровь на её ладони была почти чёрной в зимнем свете. Бекетов смотрел на неё, ожидая, что она сейчас что-нибудь сделает.
За плечом Бекетова Анна увидела стрелявшего: тот протискивался в коридор, придерживая папку под шинелью. Аносов ещё помогал Сафронову удерживать первого нападавшего. Увидев Бекетова на полу и кровь на руках Анны, он передал задержанного караульному и бросился к двери. Похититель успел переступить порог, когда Павел Петрович настиг его и всем телом врезался в спину. Оба ударились о косяк. Пустой пистолет выпал из руки стрелявшего, папка выскользнула из-под шинели и шлёпнулась на пол.
Человек попытался развернуться, но Аносов схватил его за локоть, рванул руку назад и прижал плечом к стене. Тот ударил его затылком в лицо. Павел Петрович отшатнулся, на губе сразу появилась кровь, затем шагнул обратно и ударил сам.
Первый удар пришёлся в лицо, второй — под рёбра; стрелявший закрылся руками, но Аносов продолжал бить, уже почти не разбирая куда.
— Павел Петрович! — Сафронов ухватил его сзади за плечо. — Хватит! Хватит, я тебе говорю! Он нам живой нужен.
Аносов тяжело дышал человеку в лицо, затем наконец отпустил его и отступил. Караульный сразу перехватил пленного, завёл ему руки за спину и прижал к стене.
Анна этого уже почти не замечала. Бекетов лежал у неё на руках тяжело, неудобно, всей массой взрослого мужчины, и под ладонью, которой она поддерживала его под бок, становилось горячо и скользко.
Она осторожно отдёрнула край прожжённого фартука. Под нижними рёбрами в ткани чернела небольшая рваная дыра, вокруг которой быстро расползалось мокрое пятно.
— Александр Павлович, вы меня слышите?
Бекетов открыл глаза не сразу. Вдохнул, поморщился и едва заметно кивнул.
— Слышу.
— Тогда лежите спокойно. Ради Бога, не двигайтесь.
Он попытался приподняться на локте, но боль сразу согнула его обратно.
— Бумаги…
— Здесь. Все здесь.
— Папка?
Анна оглянулась. Папка лежала у порога, куда её выронили во время схватки; один из караульных уже поднял её и держал под мышкой.
— И папка. Ничего не унесли.
Бекетов закрыл глаза, словно только этого ответа ему и не хватало. Кровь не била наружу, а густо пропитывала рубаху под её пальцами. Анна прижала к ране платок и вдруг обнаружила, что никак не может сложить его ровно: руки тряслись, края ткани всё время уходили один под другой. Она выругалась себе под нос, сжала пальцы сильнее и только со второй попытки справилась.
— Лекаря! — крикнула она, не поднимая головы. — Сейчас же лекаря сюда!
Горный чиновник, всё это время державшийся у шкафа, словно только этого приказа и ждал. Он шарахнулся от стены, едва не зацепил опрокинутый стул и выбежал в коридор, на ходу крича караульным, чтобы послали верхового.
— Павел Петрович!
Аносов уже шёл к ней. Только теперь Анна разглядела его лицо: скула наливалась тёмным, губа была разбита, на воротнике осела пороховая копоть. Он опустился рядом с Бекетовым прямо на колено.
— Куда?
— Под ребро, почти в живот.
Аносов посмотрел на мокнущую ткань.
— Сильно?
— Не знаю. Держите здесь, — сказала она и взяла Аносова за запястье, укладывая его ладонь поверх сложенной ткани. — Только не давите всем весом.
Павел Петрович послушался. Бекетов глухо застонал и повернул голову.
— Александр Павлович, — Анна наклонилась к нему. — За лекарем уже послали. Слышите?
— Слышу я вас, — выговорил он раздражённо и даже попытался нахмуриться. — Не оглох.
Анна чуть не рассмеялась, но вместо смеха вышел судорожный вдох.
Теперь, когда Аносов держал рану, её руки остались пустыми, и только тогда Анна почувствовала, как сильно их трясёт. Дрожь шла от пальцев вверх по предплечьям, плечо ныло после удара, в ушах ещё стоял тонкий звон выстрела. Она вытерла окровавленную ладонь о собственную юбку, сразу поняла бессмысленность этого движения и положила руку Бекетову на щёку.
— Не засыпайте пока, оставайтесь со мной, посмотрите на меня.
Александр Павлович с трудом поднял глаза на Анну и тихо произнёс.
— Я и не собирался… Мы ещё старые журналы не добили.
Анна поправила Бекетову волосы, прилипшие ко лбу от пота, и только после этого подняла голову.
Пороховой дым собирался под потолком и медленно уходил в раскрытую дверь. Стол стоял наискось, одна ножка треснула; по полу лежали бумаги, чернильные пятна и осколки разбитой чернильницы. Оба разряженных пистолета Сафронов уже велел убрать на подоконник, подальше от задержанных. Молодого приезжего держали в коридоре двое караульных, старший сидел у стены под присмотром ещё одного, а стрелявший в Бекетова стоял лицом к шкафу с заведёнными за спину руками.
У стены держали людей, которые ещё четверть часа назад показывали печати и требовали исполнения государева распоряжения. Анна посмотрела на них лишь однажды. Бекетов шевельнулся под рукой Аносова, и всё остальное снова перестало для неё существовать.
Бекетова перенесли в комнату при мастерской, где обычно укладывали заболевшего мастерового до прихода лекаря. Аносов и двое караульных несли его на снятой с петель двери: носилок под рукой не оказалось. Анна шла рядом, придерживая свисающий край одеяла и всё время смотрела на лицо Александра Павловича. Один раз он открыл глаза на повороте коридора и потребовал поставить его на ноги. Павел Петрович ответил таким голосом, что спор закончился сразу.
Заводской лекарь приехал меньше чем через час. Был он уже немолод, с тяжёлыми красными веками и руками, привыкшими вытаскивать из людей железную окалину, вправлять раздробленные пальцы и зашивать то, что рвало заводским колесом. Он разрезал рубаху, осмотрел рану, долго и осторожно прощупывал живот, несколько раз велел Бекетову повернуться и каждый раз останавливал его, когда боль становилась слишком сильной.
Пуля вошла под нижними рёбрами. Выходного отверстия лекарь не нашёл. Он велел принести горячую воду, чистое полотно и ещё свечей, хотя в комнате и без того горели три. Анна подавала ему всё, что просил. Аносов держал Бекетова за плечи, когда требовалось приподнять, потом поддерживал голову, пока тот пил. К полуночи руки Павла Петровича были в крови почти до запястий, разбитая губа распухла, одна скула налилась багровым, однако он ни разу не вышел даже умыться.
Лекарь работал долго. Потом выпрямился, медленно вытер руки о полотенце и посмотрел сначала на Аносова, потом на Анну.
— Пуля глубоко. Внутри кровь идёт.
— Достать можно ведь? — спросил Павел Петрович.
Лекарь покачал головой.
— Полезу искать — скорее доконаю.
— Что делать-то, доктор, сама выйдет, что ли?!
— Греть. Покоить. Давать понемногу воды, если сможет пить. Я останусь.
Павел Петрович нехотя кивнул. Больше он ничего спрашивать не стал, как и Анна. По тому, как лекарь отвёл глаза и снова принялся поправлять повязку, обоим стало ясно, что речь теперь идёт уже не о выздоровлении, а о времени, которое ещё осталось.
За стенами продолжалась другая ночь. Задержанных развели по разным помещениям и выставили караул. Сафронов писал первое донесение, опрашивал сопровождавшего комиссию горного чиновника, заставлял дважды пересчитывать бумаги и сам проверял каждую папку. Из коридора доносились шаги, иногда приглушённые голоса, однажды кто-то долго спорил возле двери, куда отправлять верхового.
Анна слышала всё это краем сознания. Для неё ночь сократилась до кровати, таза с темнеющей водой, сложенных на табурете полос полотна и лица Александра Павловича.
Он то приходил в себя, то проваливался в тяжёлое забытьё. Сначала пытался разговаривать и сердился, когда лекарь запрещал. Потом замолчал. Дыхание стало частым и неглубоким, губы побледнели. Он всё время мёрз, хотя печь раскалили так, что Анне стало душно, а Аносов снял сюртук и остался в жилете.
Павел Петрович всю ночь находил себе работу. Подбрасывал дрова, менял воду, переставлял свечи, помогал лекарю поправлять повязку, ходил в соседнюю комнату узнавать о задержанных и через несколько минут возвращался. Анна заметила, что каждый раз, подходя к кровати, он первым делом смотрит на грудь Бекетова и только потом на его лицо.
Около двух часов Александр Павлович заговорил в забытьи.
— Тягу прикрой… перегреешь.
Аносов, стоявший возле печи, резко обернулся. Бекетов лежал с закрытыми глазами. Пальцы правой руки перебирали край одеяла, нащупывая что-то невидимое.
— Слышал? — тихо спросила Анна.
Аносов кивнул, но к кровати не подошёл. Он повернулся к печи и подбросил полено, хотя жара в комнате и без того стояла тяжёлая. Анна посмотрела ему вслед и вдруг поняла, что Павел Петрович просто ищет, куда деть руки.
Бекетов лежал с закрытыми глазами. Лицо осунулось за несколько часов, губы побелели, на виске выступил мелкий пот. Анна держала его за руку и всё время ловила слабые удары пульса под пальцами. Иногда они пропадали, и тогда она замирала, прижимала пальцы сильнее, пока наконец снова не чувствовала короткий толчок. Когда Александр Павлович открыл глаза, она сразу подалась к нему.
Взгляд сначала прошёл мимо неё, остановился где-то у потолка, потом вернулся. Анна увидела в нём узнавание и только тогда заметила, что всё это время почти не дышала.
— Анна Сергеевна.
— Я здесь, Александр Павлович.
Она придвинула стул вплотную к кровати и наклонилась так низко, чтобы ему не приходилось повышать голос.
— Журналы?
На секунду ей захотелось рассердиться: на проклятые журналы, на двенадцать лет бумаги и металла, которые даже сейчас держали его крепче собственного тела. Она сжала его ладонь обеими руками.
— Целы. Все до одного.
Бекетов нахмурился. Анна уже знала это выражение: мысль была где-то рядом, но добраться до неё сейчас стоило ему усилий.
— Сентябрьский?
У неё сдавило горло. Конечно, сентябрьский. Тот самый журнал, где осталась запись о государевом приезде, после которого всё переменилось. Даже сейчас он помнил именно его.
— И сентябрьский цел, — голос Анны дрогнул, и ей пришлось повторить уже твёрже: — Цел, Александр Павлович. И опись вернули. Ничего они не унесли. Слышите? Ничего.
Бекетов прикрыл глаза.
— Александр Павлович?
Анна сразу наклонилась ещё ниже. Он едва заметно шевельнул пальцами в её ладони.
— Здесь я.
Анна прижала его руку ко лбу. Дыхание сорвалось, и удержать первый всхлип уже не получилось. Слёзы уже бежали по её лицу.
— Вот и оставайтесь со мной, Александр Павлович, — произнесла Анна, с трудом протолкнув слова через ком в горле. — Остальное мы сами.
Некоторое время Бекетов дышал молча. Анна считала вдохи, хотя несколько раз велела себе прекратить. На двенадцатом он пошевелился, словно снова вспомнил что-то важное.
— Под печи…
Анна не сразу разобрала слова и приблизила ухо почти к самым его губам.
— Что с подом, Александр Павлович?
— Под. К весне поведёт. Там мелом отмечено… Павлу Петровичу скажите, чтобы переложил.
Аносов подошёл ближе. До этого он держался возле печи, поправлял всё, что можно было поправить, лишь бы руки оставались заняты. Теперь остановился у самой кровати и наклонился к Бекетову.
— Слышу, Александр Павлович. Сам переложу.
Бекетов медленно повернул к нему голову.
— Тогда чего стоите?
Павел Петрович на мгновение прикрыл глаза, и Анна не поняла, то ли он сейчас рассмеётся, то ли заплачет.
— Ночь на дворе, — выговорил он наконец. — До утра под потерпит. Вы давайте, отдыхайте. Потом будете бурчать, а я делать.
— Вечно у тебя отговорки…
Голос Бекетова ослаб на последних словах, но ворчливая интонация осталась прежней. Аносов отвернулся и шумно втянул воздух через нос.
— Переложу, — повторил он уже тише. — Завтра же посмотрю ваши метки. И под переложу, и всё остальное доведу.
Бекетов чуть шевельнул головой.
— Не завтра… выспись сначала. Наломаете ещё.
Павел Петрович опустился на стул возле кровати и посмотрел в пол.
— Александр Павлович, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Вы мне ещё сами объясните, где я наломал.
Бекетов долго молчал. Анна уже решила, что он снова провалился в забытьё, когда его пальцы слабо шевельнулись поверх одеяла.
— Объясню… куда денусь.
Аносов поднял голову. Ответить он уже не смог. Только накрыл ладонью руку Бекетова и остался так сидеть.
После трёх часов стало хуже. Лекарь всё дольше искал пульс, сперва на запястье, потом на шее. Александр Павлович почти перестал открывать глаза. Иногда его начинало трясти, и тогда Анна с Аносовым поправляли одеяла, хотя в комнате стояла такая жара, что у самой Анны волосы под платком давно отсырели, а Павел Петрович остался в одном жилете.
Стакан с водой возле кровати так и стоял нетронутым. Анна несколько раз ловила себя на том, что считает промежутки между его вдохами. За эти годы она привыкла считать всё: минуты нагрева, время выдержки, остывание металла, промежуток между ударом и изменением образца. Раньше от точности счёта хоть что-нибудь зависело. Сейчас она считала дыхание человека и ничего изменить этим счётом уже не могла.
Она сбивалась намеренно, переводила взгляд на окно, на свечу, на собственные руки, а через минуту снова обнаруживала себя на шестом или седьмом вдохе. Ближе к утру лекарь вышел в соседнюю комнату. Перед уходом он задержался возле кровати, ещё раз коснулся пальцами шеи Бекетова и поправил край одеяла.
— Я рядом, — тихо сказал он. — Позовите, если что.
Никто не спросил, что именно теперь может случиться такого, ради чего его следует звать.
Аносов остался на стуле возле кровати. За последние часы он перестал искать себе работу. Больше не подбрасывал дров, не менял воду и не поправлял свечи. Сидел, положив ладони на колени, и иногда переводил взгляд с лица Бекетова на его грудь и обратно.
Анна держала Александра Павловича за руку. Ладонь была холодной, однако пальцы ещё отвечали ей слабым движением. За окном понемногу светлело: сперва из темноты выступила рама, затем показался снег на крыше мастерской, потом чёрная труба над ней. Начиналось обычное заводское утро, и от этой обыкновенности Анне становилось почти дурно.
Бекетов шевельнулся. Анна сразу наклонилась к нему.
— Александр Павлович?
Он открыл глаза не сразу. Взгляд долго блуждал где-то возле её плеча, потом нашёл лицо. Пальцы чуть сжались вокруг её руки.
— Записали?
Анна замерла. Он спрашивал её об этом сотни раз. После удачной плавки и после испорченной, среди ночи у печи, утром над остывшим образцом, уже выходя за дверь и прекрасно зная ответ. Иногда сердито, иногда рассеянно, иногда с той своей довольной усмешкой, когда результат получался именно таким, каким он рассчитывал.
Сейчас в этом вопросе осталось всё это сразу. Горло сдавило так сильно, что Анна сперва только кивнула. Бекетов продолжал смотреть на неё, ожидая ответа, и ей пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем голос вернулся.
— Всё записала, Александр Павлович. Всё.
Его пальцы едва заметно шевельнулись в её ладони.
— Хорошо.
Анна накрыла его руку второй своей и прижала к губам. Слёзы снова потекли, но теперь она их уже не вытирала. Александр Павлович ещё был здесь, слышал её, и плакать при нём вдруг перестало казаться чем-то, что нужно скрывать.
— Вы отдыхайте, — прошептала она. — Я здесь.
Бекетов прикрыл глаза. Анна ждала следующего вдоха и дождалась. Потом ещё одного. Следующий пришёл позже и глубже, с тихим хрипом. Она снова начала считать и дошла до четырёх, прежде чем поняла, что опять делает.
Бекетов вдохнул ещё раз, и после этого пауза растянулась так надолго, что Анна уже начала подниматься с места, когда грудь под одеялом всё-таки едва заметно шевельнулась.
— Вот так, — прошептала она, сильнее сжимая его руку. — Ещё, Александр Павлович. Давайте ещё.
Он, кажется, уже не слышал её, но Анна продолжала говорить, потому что молчать было страшнее. Следующего вдоха пришлось ждать ещё дольше. Она наклонилась почти к самому его лицу, всматриваясь в губы, в веки, в малейшее движение груди, и наконец почувствовала у себя на щеке слабый тёплый выдох. После него тело Бекетова осталось неподвижным.
Анна всё ещё ждала. Держала его руку, всматривалась в лицо и пыталась убедить себя, что следующий вдох просто запаздывает, что он снова придёт через несколько секунд, как приходил до этого.
Аносов поднялся со стула, когда пауза стала слишком долгой. Он обошёл кровать и остановился с другой стороны, но Анна, заметив его движение, сразу покачала головой, словно одним этим могла запретить ему проверять то, чего сама ещё отказывалась признавать.
— Подождите… Александр Павлович…
Она сжала его пальцы. Ответного движения не было. Аносов всё-таки наклонился, приложил пальцы к шее Бекетова и долго держал их там. Потом переставил чуть выше, словно первое место выбрал неверно. Анна смотрела на его руку.
— Павел Петрович?
Он поднял на неё глаза. Анна резко втянула воздух, но вдох оборвался где-то в груди. Она согнулась над Бекетовской рукой, прижала её к лицу и заплакала, уткнувшись лбом в его ладонь, уже ничего не пытаясь удерживать.
Аносов стоял рядом молча. Через какое-то время Анна подняла голову. Щёки горели, в горле саднило. Она всё ещё ждала какого-нибудь движения, какой-нибудь последней бекетовской досады на их преждевременное отчаяние. Когда стало ясно, что дыхание больше не вернётся, Анна подняла глаза на часы. Было десять минут седьмого.
Аносов опустился обратно на стул. Руки его лежали на коленях, совершенно пустые. Всю ночь он носил воду, держал повязки, подкладывал дрова, помогал лекарю, хватался за любую работу, которая ещё оставалась. Теперь работы для него не было.
Анна ещё долго держала Бекетова за руку. Потом осторожно положила её поверх одеяла, расправила согнувшиеся пальцы и подтянула ткань выше. На лбу у него прилипла влажная прядь. Анна убрала её, провела ладонью по волосам и задержала ладонь в его волосах.
За окном уже рассвело. Через двор темнели окна мастерской. За ними на полках стояли двенадцать лет журналов, о которых Бекетов спрашивал даже этой ночью.
На поду остывшей печи оставались меловые отметки в тех местах, где весной он собирался переложить кладку. Анна смотрела на тёмные окна мастерской, пока снаружи не прозвучал заводской колокол.