Гравий у волковского крыльца лежал свежий и крупный, кресло шло по нему тяжело, и последние шаги до ступеней я почти нёс его на весу, а Анастасия придерживала ладонью спицы аппарата, чтобы железо не било по ноге на каждом камне. У машины, как ему и было велено, остался Захар, и от ворот на нас глядели двое чужих шофёров, а делать им было решительно нечего. Наискось падал из высоких окон свет и лежал на камнях длинными жёлтыми полосами, и в этих полосах видно было, как несёт от реки мелкий колючий снег.

Всю дорогу от Стужина она молчала и смотрела в боковое стекло, а у поворота на аллею вдруг велела остановиться и поправила себе воротник обеими руками, придирчиво, как перед выходом к людям, хотя выходить ей было не на чем.

— Отец сегодня при гостях, — обронила она. — Значит, откажет вежливо, а не сразу. Вам это на руку, разве нет?

— А вам? — не удержался я.

— А мне всё равно, — усмехнулась она в стекло. — Катите.

Захар, вылезая, подал мне кресло из кузова, а Ярополк принял его снизу и разложил на гравии сам, потому что руки у меня были в подсохшей грязи с колод и вытирать их было уже негде и некогда.

— Ворота держат настежь, — кивнул Ярополк в темноту за фонарями, где кончалась аллея. — Стало быть, ждут ещё кого-то, и не одного. Тебе это как, нравится?

— Один пойдёшь? — придержал Захар створку вполголоса.

— С княжной, — отозвался я. — Стойте тут оба и мотор не глушите.

Юлиан вышел на верхнюю ступень раньше, чем я поставил ногу на нижнюю, и встал ровно посередине, сложив руки перед собой так, как складывают их люди, привыкшие не пускать вежливо.

— Вечер закрытый, любезный, — начал он, глядя поверх моей головы. — Подвозить велено с той стороны дома, там разгрузка, и там тебе всё…

Кресло я развернул к свету боком, и он оборвался на середине слова, потому что увидел аппарат, следом руку на подлокотнике и лицо.

— Юлиан Карпович, — уронила Анастасия, не поднимая головы. — Долго мне тут сидеть?

— Княжна… вас же не ждали, вас же в больнице…

— Порог у вас высокий, Юлиан Карпович, а колёса низкие, — перебила она. — Понесёте сами или кликнете кого?

Дальше он всё сделал быстро и правильно, как человек, двадцать лет не ошибавшийся с именами: сбежал вниз, придержал створку, крикнул кому-то внутрь про порог и объявил в залу поставленным голосом, что прибыла княжна Анастасия Волкова. А того, кто толкал кресло, объявлять не стал, губы у него при этом шевельнулись впустую, и я прошёл в двери следом за её именем, как проходит вещь, внесённая вместе с хозяйкой.

Залу эту я узнал раньше, чем поднял глаза, — по запаху горячего воска пополам с духами и по тому, как звенит хрусталь под потолком, где звук не глохнет, а поднимается и висит.

— Князь Волков! — окликнул я через головы, не дожидаясь, пока меня разглядят. — Дело к вам, и короткое!

Голоса у ближних столов оборвались не оттого, что кто-то меня узнал, а оттого, что через залу Волковых так не кричат, и человек у камина обернулся с бокалом, не донеся его до губ. Медленно, как поворачиваются к прислуге, разбившей посуду где-то далеко за спиной, повернулся от второго окна князь Игнат.

— Слово рода за меня в Совете, — продолжал я, идя к нему через расступившийся паркет и слыша, как за мной катится шёпот. — Плачу долей с приискового съёма, помесячно, с первой воды.

— Экая манера, — протянул князь и отдал бокал подошедшему лакею. — В дом входят молча, вас не учили?

— Меня в этот дом молча не впустили, — отозвался я. — Так что, князь?

Дорогу мне заступил плотный господин в летах, с орденской ленточкой на лацкане и с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших мирить за столом ссорящихся, и заступил мягко, боком, как заступают приятелю.

— Молодой человек, у нас тут вечер, а не присутствие, — улыбнулся он мне. — Дела делаются в понедельник и через управляющих, неужто не подождёт?

— В понедельник у меня вода пойдёт мимо колод, — обошёл я его. — Сударь, вы не подвинетесь?

Охотно он подвинулся, а после сказал соседу что-то короткое, отчего сосед оглянулся на меня уже с интересом.

Кресло Анастасии отвели к камину две женщины в платьях, и она даже не оглянулась, а отец на неё не посмотрел вовсе, и по тому, как он не посмотрел, было понятно, что не смотреть он собирается весь вечер. У колонны дама сказала своему кавалеру, что нынче, кажется, подают с разговорами, а кавалер ответил ей, что подают, во всяком случае, не скучно. Князь повёл подбородком в сторону оконной ниши, и я пошёл за ним, а гости за спиной заговорили заново, но тише и уже не про то.

В нише пахло сквозняком и мокрым камнем, портьера отсекла свет, и лицо у князя оказалось не сердитое, а скучающее, будто мы с ним торговались уже трижды и оба знали, чем кончится.

— Долю пополам, — обронил он, глядя в тёмное стекло. — И не морщься.

— За что пополам?

— За то, Чернышев, что в свете уже говорят, под чьим надзором ты нынче ходишь, а слово рода за поднадзорного стоит дороже слова за простого голодранца, и разницу платит тот, кто даёт слово, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо, чуть сверху. — Или ты воображал, будто с прииска новость идёт медленнее, чем из присутствия?

— Я воображал, что цену назначают за работу, а не за слухи.

— Слух и есть работа, любезный, чужая и уже сделанная, — усмехнулся он и покачал головой, как качают ею, глядя на плохую лошадь. — Мне за тебя в Совете вставать, а после с людьми Морозовых у себя же в конторе разговаривать, и разговаривать не раз. Дёшево ли это, по-твоему?

— Съём с прииска идёт на полной воде, и половина этого съёма больше, чем ваша контора берёт с межи за год.

— Очерёдность нарядов в гильдии двигают не старшинством и не жребием, а тем, что у нас в конторе зовут смазкой, и смазку эту носят ко мне, — разглядывал он собственное отражение в тёмном стекле, — так что подумай на досуге, отчего твои колоды стоят в очереди третьими и стояли бы четвёртыми, вздумай я поморщиться.

— Ты мне ещё считать начни, — обронил он без злости. — Половина съёма, помесячно. И ещё одно.

— Какое?

Портьера за его плечом качнулась от сквозняка, князь помолчал ровно столько, сколько молчат перед тем, как назвать цену, поглядел мимо меня в залу, на камин, и не назвал ничего.

— Приедешь — скажу, — бросил он, отводя ткань рукой. — Слово моё за тебя будет.

Руки он не подал и вышел к гостям первым, а я постоял в нише, укладывая в голове, что торг мы кончили, а второе его условие висит непроизнесённым, и с этим непроизнесённым я отсюда и уйду. Обратно идти пришлось мимо тех же самых людей, что разбирали меня по косточкам на прошлом приёме. Замолкали они, когда я проходил, но не отворачивались, а это, в общем, была совсем другая порода молчания.

У лестницы кресло стояло поперёк дороги, и объехать его было негде.

— Стойте, Чернышев, — проговорила Анастасия так, чтобы слышали у ближних столов. — Вы ведь не спросили, отчего в этом доме двенадцать лет не выговаривают вашу фамилию?

— Не спросил, — согласился я.

— И не спросите, я знаю, вы всё привыкли доставать сами, — повела она здоровой рукой, отсылая женщину с водой. — Ваша мать приходила сюда просить.

— Сюда?

— В эту самую дверь, зимой, пешком от тракта, в последнюю свою неделю, — говорила она ровно, полулёжа, приподнявшись на локтях, и рука у неё на подлокотнике не дрожала. — Её не приняли и велели не открывать, а она стояла у ворот дотемна, и в доме были гости, вот как нынче, и музыка была.

Стихли шаги у камина, кто-то поставил бокал на мрамор слишком громко, а князь Игнат за моей спиной продолжал разговаривать с гостем, и голос у него не сбился ни на слово.

— Ворота ей открыла девчонка, — договорила княжна и вот теперь подняла глаза. — А дворовым не велено, хозяйской же дочери никто и не думал запрещать, потому что хозяйской дочери такое в голову не приходит. Я её впустила в людскую и напоила чаем, её оттуда вывели при мне, а меня выпороли при дворне, чтобы прочие видели, и ключница считала вслух.

— И фамилию с тех пор в доме не говорят.

— Не говорят, — подтвердила она и усмехнулась одной стороной рта, и усмешка вышла злая. — А я двенадцать лет не поворачивалась ни на чью, в конторе же на вашу повернулась через весь зал, потому что мне её при мне и назвали. Так что не воображайте, будто я вам благодарна или будто мне вас жаль: я тут за своё. Понятно излагаю?

Отвечать на это было решительно нечем, и я не ответил ничего, а она сама тронула колесо здоровой рукой и отъехала к камину, освобождая мне дорогу. Сзади пошёл тот ровный гул, какой поднимается, когда два десятка человек одновременно делают вид, что не слушали.

Держался гул недолго и оборвался сам собою, потому что от дверей потянуло холодом с улицы и по паркету прошёл тот особенный шорох, с каким целая зала разом поворачивает головы в одну сторону. Юлиана среди гостей уже не было, я успел увидеть только его спину в проёме да лакея, бежавшего за ним боком и придерживавшего поднос. Во дворе хлопнули дверцы, раз и другой, по гравию прошли трое, тяжело и не спеша, и свет из высоких окон лёг им на плечи теми же жёлтыми полосами, какими ложился у крыльца на меня.

В залу он вошёл с двумя за плечом, и Юлиан объявил его громко, с удовольствием, как объявляют долгожданного гостя. Морозова знал я до сих пор только издали да по бумагам, а вблизи он оказался моложе, чем я думал, и одет был дороже всех в этой зале.

— Чернышев, — позвал он от дверей, не подходя. — Кривого помнишь?

Разом повернулись гости у камина, и мне пришлось выйти на середину, потому что отвечать из-за чужих спин было нельзя.

— Наёмник нашего дома, — продолжал Ратмир, идя ко мне ровным шагом. — Ночью, у Дровяных складов, лаз со стороны отвалов. Оставили его там живым, а нашли иначе. Я приехал спросить с тебя за него при людях, чтобы после не говорили, будто Морозовы спрашивают втихую.

— И спрашиваю я не как чужой, — прибавил он, не повышая голоса, но так, что слышно стало до самой лестницы. — На том отборе тебя выкликали по списку, а в список тебя вписал я, сам, своей рукой, безродного и поперёк старшины. Так чей это покойник выходит, твой или мой?

— Спрашивай, — отозвался я.

— И пусть зала знает, с кем стоит рядом, — остановился он в трёх шагах и заговорил громче, разворачиваясь вполоборота к гостям. — Чернышев ходит под казённой подпиской. Всякое применение дара обязан доносить письменно следователю, и здесь об этом, надо думать, никто…

— Хожу под подпиской! — перебил я в полный голос, раньше, чем он кончил фразу. — С понедельника. Ведёт меня следователь Гронский, а вы, князь, сказали это зале вторым, потому что первым сказал я.

Не сбился он ни на шаг, и по глазам было видно, что этого он ждал и что заготовлено у него было другое, — а лёд с ладони пошёл у него на середине моего слова, без замаха, коротким толчком в грудь, как бьют, когда хотят не убить, а положить при всех.

Ловить надо было в упор, и я поймал в упор.

Ладонь ожгло сухим холодом, и я потянулся за силой туда, где брал её у себя на прииске, — не в свой запас, потому что свой у меня выбран до донышка ещё на Потоке, а вниз и вбок, за много вёрст отсюда, к нижней колоде, где под мокрым камнем стоит горло жилы, взятое ладонью и отпертое при бригаде. Шла в нём вода на полную, и черпать оттуда оказалось делом простым и понятным, будто из своего ведра у крыльца, и никакого сопротивления я не почувствовал вовсе. Само откликнулось горло, без уговоров и без нажима, сила поднялась по руке снизу вверх, тяжёлая и холодная, с тем самым вкусом мокрого камня, знакомым мне по колодам, и лёд, вцепившийся мне в пальцы, стал мокрым и тёплым, а после его не стало вовсе, и только вода закапала на паркет между нами. Остаток я не удержал в себе и не выпил, а пустил его назад по той самой тонкой ниточке, какая всегда тянется от приёма к хозяину, и Морозов дёрнул плечом, будто его толкнули изнутри, разжал пальцы, и с его ладони на паркет закапало то же самое.

В голове коротко встала строка, которой раньше не было: Статус называл мою ступень Ключом.

Держать горло запертым для этого, выходит, не требовалось вовсе, хватка осталась за мной и на открытой воде, и стоял я не на своём запасе, а на реке, до которой полдня езды, и сообразил я это раньше, чем опустил руку.

Вразнобой выдохнула зала, где-то у окна женщина сказала «ох», лакей с подносом остановился на полушаге да так и стоял, а Морозов смотрел не на моё лицо, а на собственную мокрую ладонь, следом на мою, и смотрел долго, как смотрят на цифру, что не сходится.

У дверей, за плечами лакеев, стоял Ярополк, в залу мною не званый и, стало быть, вошедший следом за морозовскими. Глядел он на воду под моими пальцами и не сказал ничего, ни слова, ни полслова, а молчание это я разобрал лучше, чем разобрал бы любую сказанную им вслух вещь.

— Ты его не съел, а отдал назад, — проговорил Ратмир негромко, будто самому себе. — Это у тебя что было?

— Вернул, — подтвердил я. — Вам же и вернул, князь, до последней капли.

— Юлиан! — крикнул я, не оборачиваясь. — Лист и ручку, быстро!

Распорядитель принёс всё с бокового столика, где лежали карточки для гостей, и я объявил вслух, на всю залу, как подписка того и требует: что дар применён мною здесь, в доме князя Волкова, на гашение чужого удара, и что доношу я об этом немедля. У гостей за спиной кто-то сказал соседу, чтобы тот замолчал, и больше не заговорил никто. Писал я на подоконнике, ставя буквы крупно и разборчиво, потому что читать это будет казённый человек: час, дом и улица, что делал и чем, применение без вреда третьим лицам, полным именем — Чернышев Ярослав Дмитриевич, — и сверху, как учили в сером кабинете, кому: следователю Инквизиции Феликсу Гронскому.

— Юлиан Карпович, подпишите вторым, — повернул я к нему лист. — Что писано при доме и при гостях и что гости были.

— Позвольте, я ведь не…

— Вы распорядитель, вы объявляли обоих, — напомнил я. — Подписывайте.

Он оглянулся на хозяина, хозяин чуть повёл подбородком, и Юлиан подписал. Неровно вышла у него подпись, с длинным хвостом, а лист я сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и ляжет этот лист в присутствии на стол, где его будут читать не спеша.

— Стало быть, вот как это делается, — усмехнулся кто-то у камина.

— Молодой человек, а вы не сядете за такую бумагу? — спросила дама от колонны, и спросила почти весело.

— За такую не сяду, сударыня, — ответил я ей через залу. — Садятся за ту, которую не написали.

Господин с ленточкой взял у Юлиана лист прежде, чем тот сложил его, прочёл сверху вниз, шевеля губами на имени следователя, и вернул мне двумя пальцами, как возвращают чужой счёт.

— Грамотно, — признал он. — А главное, при нас, любезный, ведь так и было задумано?

Кто-то у окна засмеялся коротко и сразу смолк, дама у колонны сказала, что вечер, право, удался, а мокрое пятно на паркете между мной и Морозовым лакей обходил стороной и вытирать не совался.

Тут уж князь Игнат подошёл сам и встал так, чтобы его видели и от дверей, и от лестницы, и заговорил не тише, чем говорил бы про погоду.

— Чернышев, — произнёс он раздельно, — ко мне обедать в четверг. И жилу свою до четверга не заприте, любезный, а то мне вас будет негде взять.

По зале прошло движение, потому что имя моё в этом доме назвали при гостях и назвали по роду, а не по фамилии из конторской книги, и разница между тем и другим здесь понималась всеми без объяснений. Гость у камина поставил бокал на мрамор и подошёл ближе, чем стоял, и следом подвинулись двое или трое от лестницы. Слушал Морозов князя, глядя на мокрый паркет между нами, и на лице у него ничего не двигалось.

— Князь Морозов, вы к столу или как? — спросил его Юлиан осторожно, и спросил единственно затем, чтобы кто-нибудь в этой зале наконец заговорил.

— Спрос за Кривого снимаю, — уронил он в тишину, раньше чем его успели о чём-нибудь спросить. — При тех же людях, при которых спрашивал. Дом Морозовых к Чернышеву по этому делу претензий не имеет.

Двое за его плечом переглянулись, беловолосый шагнул было вперёд, и Ратмир, не оборачиваясь, показал им большим пальцем на двери.

— Тимофей Снегирёв, стоять, — бросил он через плечо. — Оба во двор, к машине, и ждать там. Непонятно разве?

Вышли они, створка стукнула, и в зале стало слышно, как трещат свечи в канделябрах у окна. Морозов подошёл ко мне вплотную, так что говорить дальше он мог уже вполголоса, и пахло от него тем же воском и морозом с улицы, а ладонь у него была мокрая, точно такая же, как у меня.

— Ты сейчас брал не из себя, — разглядывал он мою руку. — В упор бил и видел, что у тебя пусто. Значит, есть откуда взять, и оно стоит не здесь. Далеко стоит-то?

— Стоит, — согласился я.

— Тогда мне с тобой драться незачем и невыгодно, — он мельком глянул на князя, потом на кресло у камина, потом снова на меня, и глаза у него были совершенно спокойные. — Слушай, Чернышев. Сколько у тебя дворов и кто ночует в Стужине?