До конторы Голицына я доехал на метро.

На метро поехал специально, так как такси оставляет цифровой след: маршрут, время и пишет камера в салоне. Метро почти не оставляет следа. В нём я один из пяти миллионов, в пуховике и сером галстуке, с серой папкой под мышкой. В метро я никто.

Малая Бронная в пяти минутах пешком от Пушкинской. Улица тихая, старомосковская, с низкими домами и кофейнями, в которых сидят люди, у которых есть время на неспешные и размеренное времяпровождение.

Контора Голицына располагалась на первом этаже жилого дома это был отдельный вход с латунной табличкой и домофоном. «Нотариус И. С. Голицын. Приём с 10:00 до 18:00. Без выходных».

Без выходных. Обычный московский график работы.

Я нажал кнопку домофона в десять минут одиннадцатого.

— Вам к кому? — ответил женский, молодой голос.

— К Ивану Сергеевичу. Я по личному вопросу.

— Назовите вашу фамилию?

— Воронцов.

Короткая пауза.

— Заходите.

Замок щёлкнул.

Я вошёл. Приёмная была маленькая, но сразу было видно дорогую обстановку.

Не то чтобы кричаще дорогую это была не мрамор и не позолота. Но мебель была настоящая: тёмный дуб, кожаные кресла, на стене висела гравюра с видом старой Москвы в дорогой раме. На столе у секретаря стояла живая орхидея в дизайнерском горшке.

Секретарь, девушка лет двадцати пяти, в белой блузке, с дорогой и модной причёской. Она посмотрела на меня так, как обычно смотрят на людей, которых не ждали, но которые назвали правильную фамилию.

— Иван Сергеевич сейчас занят. Подождёте?

— Хорошо.

— Вам чай, кофе?

— Воду, если можно.

Она налила воды из графина в стакан. Графин тоже видно что дорогой — хрустальный, сияющий. У Голицына даже воду подавали с шиком.

Я сел в кресло, положив папку на колени и стал ждать.

Ждал минут двадцать, довольно таки долго при отсутствии клиентов.

Я понял что это было намеренно. Голицын знал фамилию «Воронцов». Голицын знал договор. Голицын заверял его лично. И сейчас он сидел в кабинете и решал: что же этот Воронцов тут делает, один, без адвоката, в десять утра.

Варианты у Голицына были такие:

Первый — Воронцов пришёл подписывать что-то по договору. Маловероятно: для этого Кравцов бы позвонил заранее.

Второй — Воронцов пришёл скандалить. Возможно. Но скандалисты не приходят в десять утра с папкой. Скандалисты приходят пьяные в шесть вечера.

Третий — Воронцов пришёл с чем-то, чего Голицын не ожидает.

Вот от третьего варианта Голицыну было не по себе.

Через двадцать две минуты дверь кабинета открылась.

— Проходите, Иван Сергеевич, вас ожидает, — сказала секретарь.

Голицын оказался не таким, каким я его себе представлял.

Я ожидал толстого, пожилого человека, с лоснящимся лицом классический образ коррумпированного нотариуса из детектива. Вместо этого за столом сидел мужчина лет сорока, подтянутый, в хорошем костюме, с аккуратно выстриженной бородой и внимательными карими глазами. Лицо умное. Руки ухоженные, с дорогими часами, но без перстней.

Он выглядел как человек, интеллигентный и неподкупный.

С такими договариваться сложнее всего, но я знал что за этой маской скрывается делец любящий деньги.

— Арсений Сергеевич, — сказал он, не вставая. — Чем обязан?

— Иван Сергеевич. Спасибо, что приняли.

— Пожалуйста. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Стул был тоже дубовый, резной с натуральной тёмно-зеленой кожей.

Голицын смотрел на меня спокойно и ждал.

Я положил серую папку на стол. Между нами.

— Иван Сергеевич. У меня к вам не нотариальное дело. У меня к вам разговор.

— Слушаю вас.

— Разговор конфиденциальный.

— Всё, что происходит в этом кабинете, конфиденциально по умолчанию, — сказал Голицын ровно. — Это нотариальная контора.

— Хорошо.

Я открыл папку. Достал первый лист — таблицу. Повернул к нему.

— Тут двадцать два дела из картотеки Мосгорсуда. Период с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцать шестой годы. Истец — «Шуйский Капитал». Предмет дел обращение взыскания на залоговую недвижимость во внесудебном порядке на основании нотариальной исполнительной надписи. Нотариус во всех двадцати двух — вы, Иван Сергеевич.

Голицын не двинулся и не моргнул, лишь краем глаза посмотрел на лист.

— И что здесь такого, это публичная информация, — сказал он через пять секунд. — картотека Мосгорсуда открыта для всех.

— Верно, публичная. Но когда двадцать два дела одного кредитора проходят через одного нотариуса за восемь лет — это уже не публичная информация. Это паттерн. И паттерн, Иван Сергеевич, — это то, на что Следственный комитет обращает внимание.

Пауза.

Первая настоящая пауза в этом разговоре. Голицын не ответил сразу, он лишь взял лист пальцами правой руки, посмотрел ещё раз и положил обратно.

— Вы пришли мне угрожать, Арсений Сергеевич?

— Нет. Я пришёл предложить.

— И что вы мне можете предложить?

Я достал второй лист.

— А это анализ моего конкретного дела. Договор займа от двенадцатого февраля. Пункт пять три — обращение взыскания во внесудебном порядке при условии уведомления должника с подтверждением собственноручной подписью. Подписи нет. Должник на момент якобы доставки уведомлений находился в коме. Медицинские свидетельства прилагаются.

— Это уже вопрос к Кравцову, а не ко мне, — сказал Голицын. — Я заверил договор. Договор действителен. Вопросы по исполнению, к сторонам.

— Иван Сергеевич, — сказал я. — Вы заверили не только договор. Вы совершили исполнительную надпись. На основании уведомления, которое не было подписано должником. Это не вопрос к Кравцову. Это вопрос к вам.

Голицын посмотрел на меня.

Впервые за разговор — внимательно и не как на клиента, а как на проблему.

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Я, Арсений Воронцов.

— Нет. Кто вы на самом деле? Арсений Воронцов, которого я знаю по документам, — это мальчишка, который подписал договор пьяным и въехал в дерево. Тот Арсений не пришёл бы ко мне с компроматом и таблицей.

— Тот Арсений был в коме четыре месяца. А я вот очнулся и пришёл.

Голицын помолчал.

— Допустим. Что вы предлагаете?

Я достал третий лист.

— Статья 202 Уголовного кодекса. Злоупотребление полномочиями частным нотариусом. До трёх лет лишения свободы. Плюс лишение лицензии. Плюс — и это важнее — проверка всех сделок за последние десять лет. Всех двадцати двух. И тех, которых нет в картотеке, потому что должники не дошли до суда.

— Вы мне опять угрожаете.

— Я всего лишь описываю последствия. Угрожают когда говорят «сделай или тебе будет плохо», а я говорю другое: сделай и ничего не будет, совсем ничего. Я уйду, а вы продолжите работать как и раньше и мы друг друга больше не увидим.

Голицын нервически откинулся в кресле.

Я ждал.

И я знал, что сейчас в его голове происходит расчёт. Быстрый и точный, потому что Голицын умный, я это уже понял. Он считает: что я могу сделать, что я не могу, есть ли у меня доказательства кроме картотеки, есть ли у меня адвокат, есть ли у меня деньги на судебный процесс.

И он считает другое: что будет, если я действительно подам заявление. И конечно же его беспокоит не то что будет со мной, а то что будет с ним. С его конторой, с его лицензией, с его двадцатью двумя мутными делами.

Его обдумывания длились с минуту.

— Что конкретно вы хотите? — спросил он.

— Одну лишь маленькую вещь. Вы отменяете исполнительную надпись по моему делу. На основании допустим, технической ошибки при идентификации заёмщика. Это изучил что это законно, так как нотариус вправе отменить надпись при выявлении новых обстоятельств и у вас эти обстоятельства есть. Вы подписываете акт о том, что договор займа от двенадцатого февраля является спорным и подлежит судебному рассмотрению.

— И всё?

— И всё.

Голицын внимательно смотрел на меня.

— Вы понимаете, — сказал он медленно, — что Шуйские узнают об этом через час.

— Понимаю.

— И вы понимаете, что они зададут мне вопрос — почему я это сделал.

— Понимаю. И вам не нужно на него отвечать. Вы нотариус. Вы обнаружили техническую ошибку. Это ваше право и ваша обязанность. Шуйские не могут вас за это наказать — потому что наказывать нотариуса за исполнение закона означает оставлять следы. А Шуйские следов не оставляют.

Голицын чуть улыбнулся, но улыбка была совсем невесёлая.

— Вы хорошо их знаете.

— Я просто, хорошо читаю документы.

— Это я уже заметил.

Он помолчал ещё секунд десять. Потом сказал:

— Четвёртый лист.

— Что?

— В папке. Четвёртый лист. Покажите.

Я достал четвёртый лист, заявление в Следственный комитет, заполненное, подписанное. С завтрашней датой.

Голицын взял его. Внимательно прочитал, с показательным спокойствием перевернул и посмотрел обратную сторону. Она была пустая.

— Завтрашняя дата, — сказал он.

— Да.

— То есть если я сейчас откажу — завтра это уйдёт адресату.

— Да, именно так.

— А если соглашусь?

— Я уничтожу этот лист при вас, прямо здесь и уйду.

Голицын положил заявление на стол. Аккуратно и параллельно краю.

— Арсений Сергеевич.

— Слушаю вас.

— Вы знаете, сколько нотариусов в Москве?

— Восемьсот четырнадцать на конец прошлого года.

Голицын впервые за разговор удивился и выдал что то подобное звуку "Хм" немного дёрнув при этом подбородком.

— Восемьсот четырнадцать, — повторил он. — И из восьмисот четырнадцати, ни один не делает то, что делаю я. И не потому что честные. А потому что не умеют. Схема, которую вы описали, это не просто «нотариус ставит печать». Это система. Строгий документооборот, сроки, последовательность действий и взаимодействие с судебными приставами. Я поэтапно строил эту систему восемь лет.

— Я это знаю.

— И вы думаете, что Шуйские позволят мне всё это поломать из-за одного дела?

— Но вы же не ломаете систему, вы отменяете всего лишь одну надпись, а ваша система остаётся. Все остальные ваши дела остаются не тронутыми. Вы теряете всего лишь одну сделку. Шуйские теряют один особняк. В масштабе восьми лет это мелочь.

— Это не мелочь, это прецедент.

— Прецедент, это когда заявление уходит в Следственный комитет. Тогда это уже серьёзный прецедент. Тогда все двадцать два дела рухнут, вас лишат лицензии и дадут срок, а всего одна отменённая надпись по технической ошибке — это рабочий момент. и такое бывает.

— Но не у меня.

— Значит, будет впервые, и это даже хорошо так как показывает, что вы способны признавать ошибки. Отличное профессиональное качество.

Голицын смотрел на меня долго.

Потом — медленно, аккуратно — придвинул к себе клавиатуру компьютера.

— Номер дела, — сказал он.

Я продиктовал.

Он ввёл. Открыл. Посмотрел на экран.

— Техническая ошибка при идентификации заёмщика, — сказал он, набирая. — Исполнительная надпись отменяется. Договор займа подлежит рассмотрению в судебном порядке.

Он нажал «сохранить». Потом — «печать». Принтер за его спиной зашуршал.

— Акт, — сказал он, доставая лист из принтера. Подписал. Поставил печать. Протянул мне.

Я взял.

— Заявление, — сказал Голицын. — Вы сказали — уничтожите при мне.

Я взял четвёртый лист. Порвал его пополам, потом ещё раз, потом ещё. Положил обрывки ему на стол.

— Таблицу и анализ тоже уничтожьте. — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Это я оставлю себе. Так скажем на память.

Голицын одобрительно кивнул. Он это ожидал.

— Арсений Сергеевич, я вам скажу одну вещь. Не как нотариус, а как человек.

— Слушаю вас.

— Вашего отца я знал. Не лично к сожалению, но по документам. Он был единственный, кого Шуйские не смогли сломать за двенадцать лет. Все остальные сломались, подписали и ушли. Он единственный держался до последнего.

— Я знаю.

— И я должен вас предупредить. То, что вы сейчас сделали, — это далеко не победа. Это всего лишь отсрочка. Шуйские получат ваш особняк. Не через нотариуса, так через суд. Если не через месяц, то через полтора года. Но обязательно получат что хотят. У них ресурсов больше, чем у вас, адвокатов больше и Времени больше. А денег, вообще не сравнить.

— Я знаю.

— Тогда зачем вам всё это?

Я встал. Взял акт. Положил в папку.

— Потому что полтора года — это полтора года, — сказал я. — А за полтора года можно много чего успеть.

— Например?

— Например, заработать.

Голицын впервые за разговор усмехнулся. Не зло, а скорее с уважением или с удивлением.

— Заработать, — повторил он. — Шестьдесят семь миллионов.

— Для начала.

— Удачи вам в этом нелёгком деле, Арсений Сергеевич.

— Спасибо, Иван Сергеевич.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Арсений Сергеевич.

Я обернулся.

Голицын сидел за столом, руки сложены. Лицо спокойное.

— Таблицу с двадцатью двумя делами вы никуда не отправите. Это я знаю. Потому что если отправите — Шуйские узнают, что это вы, и тогда вам будет не до заработка. Но вот что вы можете сделать: вы можете её показать. Допустим не Шуйским, а другим людям. Людям, которым Шуйские тоже должны или которые Шуйским должны, но не хотят отдавать долг.

Я молчал.

— Таких людей, — сказал Голицын, — в Москве больше, чем вы думаете.

Он кивнул. Разговор был окончен.

Я вышел из кабинета. Улыбаясь прошёл мимо секретаря с орхидеей, попрощался и вышел на Малую Бронную.

* * *

На улице было холодно и ясно.

Октябрь кончался. Деревья на Бронной стояли голые. Солнце висело низко, жёлтое, уже не грело. Люди шли мимо — в пальто, в куртках, с кофе в стаканчиках. Никому не было дела до человека с серой папкой, который стоял у нотариальной конторы и дышал всей грудью.

Я дышал и не мог надышаться. Потому что я последние сорок минут, от эмоционального напряжения, почти не дышал.

В папке лежал акт с отменённой надписью. Внесудебное взыскание отменено.

Шуйские теперь могут довести дело только через суд, а суд это полтора года времени.

У меня есть целых полтора года, чтобы решить эту проблему до конца.

Я взял телефон и позвонил Лизе.

— Сеня? — она ответила на первом гудке. — Ты где?

— На Бронной, я был у нотариуса.

— У какого нотариуса?

— У того, который заверял наш договор. Нотариус Голицын, он отменил исполнительную надпись.

Волнительная пауза.

— Сеня, ты это серьёзно.

— Акт у меня в руках.

— Это значит…

— Это значит, что внесудебного взыскания больше нет. Им остаётся только идти суд, а суд это полтора года минимум.

Лиза молчала секунд десять.

— Сеня, — сказала она, и голос у неё был уже другой. Не такой как все эти дни, сухой, уставший, претенциозный, а другой и это был голос любящего человека. — Сеня, приезжай домой, я буду там через час. Никифор Палыч уже чай ставит, я ему написала.

— Еду.

Я убрал телефон. Пошёл к метро.

На полпути остановился, достал телефон ещё раз и открыл контакты. Нашёл контакт «Анна Дмитриевна» — мамин номер.

Набрал.

— Сеня?

— Мама, я с хорошими новостями.

Пауза.

— Заинтриговал, рассказывай.

— Я выиграл нам полтора года. Дом пока наш.

Мама молчала.

Потом сказала:

— Пока?

— Пока, но я над этим работаю.

— Ладно, — сказала мама. — Ладно.

И, помолчав:

— Папа бы тобой гордился. Может быть.

— Может быть?

— Он бы сначала спросил, как именно ты это сделал и потом узнав что это было сделано честно, скорее всего гордился бы.

Я улыбнулся.

— До свидания, мама.

— Целую тебя сыночек, до свидания.

Я спустился в метро.

В вагоне было шумно, людно, тесно, как и всегда в час пик.

Я стоял, держась за поручень, с серой папкой под мышкой. Вокруг меня люди: студенты, пенсионеры, девушка в наушниках, мужик в спецовке, женщина с ребёнком на руках.

Никто из них не знал, что в этом городе есть роды. Что есть люди, у которых на ладонях проступают знаки. Что есть земля, которая отвечает. Что есть беспринципный нотариус на Малой Бронной, который восемь лет помогал одному роду грабить другие.

Они ехали на работу или с работы или к кому-то, или от кого-то. Они платили ипотеку, ругали правительство и ходили за акционными продуктами в «Пятёрочку».

И я стоя среди них, с актом в папке, без дара, без знака, без денег, с чужой памятью в голове и со своей землёй за триста километров отсюда — впервые почувствовал, что я здесь.

Не в чужом теле, не во второй жизни и не в ругой реальности, а здесь.

В Москве, в метро, в октябре.

С папкой, в которой лежит подтверждение моей первой победы.

И со списком дел, который я составлю вечером, в кабинете отца, при настольной лампе.

Дел было много.

Первое, прочитать «Уложение». От корки до корки.

Второе, позвонить Прохору Гаврилычу.

Третье, найти адвоката. Своего, надёжного.

Четвёртое, понять, что Голицын имел в виду, когда сказал: «Людей, которым Шуйские должны, в Москве больше, чем вы думаете».

Пятое, и это было, пожалуй, самое сложное, нужно начать зарабатывать.

Шестьдесят семь миллионов. За полтора года.

И это очень много.

Но я аудитор, я умею считать и я знаю одну вещь, которую знает каждый, кто двенадцать лет провёл в финансах.

Большие деньги не зарабатывают, их находят. В чужих ошибках, в пропущенных строках, в цифрах, которые не сошлись. Деньги всегда где-то лежат и ждут тебя, нужно только прочитать правильный документ.

А читать документы я умею лучше, чем кто-либо в этом вагоне и, может быть, лучше, чем кто-либо в этом городе.

Поезд остановился на «Чистых прудах».

До Колпачного переулка было десять минут пешком.

Я шёл домой.