Поехать в Тверскую завтра не получилось.

Потому что в десять утра позвонил Андрей Лопухин.

* * *

Это было ожидаемо. Я даже немного удивился, что не раньше — Шуйские, если они работали так, как я их себе представлял по архиву отца, должны были запустить Лопухина в дело сразу после визита Кравцова. То ли Кравцов не сразу доложил, то ли Шуйские сначала хотели посмотреть, что я буду делать.

Делать я ничего показного не делал. Сидел в особняке. Не выходил. Не звонил никому, кроме как ответил матери. Не покупал ничего, кроме лекарств. С точки зрения Шуйских, я был ровно тем, кем они хотели меня видеть: больным мальчиком, который очнулся, понял масштаб задницы и сидит дрожит в страхе.

Лопухин, видимо, ехал проверить.

Голос у него был такой, какой я и ожидал, — лёгкий, тёплый, с тем хорошим интонационным богатством, которое отличает людей, выросших в семьях, где разговаривать умеют.

— Сенька! Брат! Я только вчера узнал, что ты очнулся, мне Лизка не сказала, представляешь? Я тебе сейчас приеду, я в районе, я через двадцать минут буду, никуда не уходи.

— Привет, Андрей.

— «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?

— Частично.

— Сенька, я приеду — расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть — преступление.

— Приезжай.

— Уже еду.

Он отключился.

Я положил телефон.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.

— Понял, барин. Чай нести?

— Несите. И…

— Слушаю.

— Пирожки есть?

Старик чуть приподнял бровь.

— Будут, барин. Через двадцать минут будут.

— С мясом пожалуйста.

— Будут с мясом.

Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.

* * *

Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.

Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть и не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.

Я ходил по гостиной и репетировал лицо.

Это было идиотски, я знаю. Но в той — чужой — памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное — не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.

Я был медленным.

Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была — судя по звуку из окна — не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле — финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.

Никифор Палыч проводил его в гостиную.

* * *

Лопухин оказался высоким, худым, с лицом приятным до приторности. Лет двадцати пяти, как и Арсений. Светло-русые волосы зачёсаны назад, рубашка голубая, джинсы тёмные, кроссовки белые — очень белые, такие, какие надевают, когда едут к человеку, на которого нужно произвести хорошее впечатление.

Он вошёл с распростёртыми объятиями, и я встал.

— Сенька!

Он обнял меня. По-настоящему. На пять секунд. Потом отстранился, держа за плечи, и посмотрел в лицо.

— Брат, какой ты худой стал.

— Четыре месяца лёжки бесследно не проходят.

— Так, ну садись, садись. Никифор Павлович, чай-кофе? Чай? Чай давайте.

Никифор Палыч (которого Лопухин почему-то назвал Павловичем, хотя он предпочитает — Палыч) внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой с пирожками. Чай был свежезаваренный, чёрный, крепкий. Пирожки же свежие и ещё горячие, я не понимаю, как Никифор Палыч успел.

Лопухин сел напротив меня. С удобством — широко по хозяйски, нога на ногу, локоть на спинке. Так обычно садятся в своих гостиных.

— Сенька, я в шоке, — начал он. — В полном шоке, брат. Я тебя видел в больнице, много раз приходил, лежишь, бледный, врачи говорили что мол «прогнозы неопределённые», я уж подумал — ну всё, плохо дело. А ты — раз — и очнулся. Ты пойми дружище, я просто счастлив. Я говорю Машке мол вчера Сенька очнулся, она такая — ой, Андрюш, ну слава Богу!

— Какой ещё Машке?

— Жене. Моей жене. Машка. Ты не помнишь?

— Нет.

— Ну ёлки палки. Мы с тобой у нас на свадьбе были, то есть ты у нас на свадьбе был — два года назад. Шафером.

— Не помню, хоть убей.

— Сенька, ну это просто пиздец! — Он развёл руками довольно таки искренне. — Извини. А я оказывается совсем не понимал масштаб трагедии. У тебя что вообще ничего в памяти не осталось?

— Так, кусками. Что-то помню, что-то нет.

— А я? Меня то хоть помнишь?

Я сделал паузу.

— Помню только фамилию, лица не помню, что-то про университет чуток помню.

Лопухин кивнул при этом был очень серьёзен, сочувственен. Сделал глоток чая и откусил пирожок.

— Ну жесть. Да и ладно. Значит будем заново знакомиться. Я Андрюха Лопухин, мы с тобой с первого курса юрфака МГУ, ты мой лучший друг, я твой лучший друг. У нас с тобой было почти все, ну понимаешь эти: запойные ночи, экзамены за час до сдачи, даже две истории с криминалом и одна совместная влюблённость — и она нас, кстати, чуть не поссорила, но мы выстояли. Ты потом ушёл из юрфака после третьего курса, а я вот доучился. Я сейчас работаю — у Шуйских в юротделе младшим так сказать "научным сотрудником". Платят сносно и для опыта норм.

Он сказал, что работает «у Шуйских» как то абсолютно ровно и можно сказать, что даже буднично. Как сказал бы «в «Газпроме»» или «в Сбере». Ни какого увиливания в его пояснениях я не увидел.

И это было грамотно сделано.

Я в ответ кивнул.

— И ты со мной значит общался перед тем как я попал в больницу попал?

— Конечно, брат. Каждую неделю минимум по два раза встречались. В «Альбатросе» в основном, ты там все ночи напролёт последний год проводил, прям как безумный, я тебя пытался оттуда вытащить, но ты не поддавался. — Он усмехнулся горько. — Сенька, я и не знаю, как тебе сказать… Ты в последний год сильно покатился по наклонной. Очень сильно, брат. Я за тебя переживал. Я тебе постоянно говорил, мол «Сенька, остановись», а ты в ответ — «Андрюх, ты ни чего не понимаешь, у меня всё под контролем, я обязательно отыграюсь». Ну какой контроль. Ты вот потом за руль сел пьяный и в дерево въехал.

— А ты в тот вечер был со мной?

Это был ключевой вопрос.

Я задал спокойно и медленно, как задал бы клиенту вопрос про спорную строку в отчёте, без подозрения, а просто уточнить.

Но Лопухин даже не дрогнул.

— Был. До часу примерно. Потом я уехал, там у Машки температура была, я тебе про это тогда говорил, ты сказал «ладно, езжай, я ещё посижу, потом такси закажу». А потом, такси ты так и не заказал. Меня до сих пор это гложет. Я думаю если остался бы я, может и не пустил бы тебя за руль. — Он покачал головой. — Я как узнал утром — у меня просто всё опустилось. Я к Машке, говорю ей, Маша, Сенька в коме, она такая — Андрюш, да к чёрту эту температуру, едем в больницу и мы поехали.

Он говорил как то очень гладко. Прям очень, очень гладко. История стыковалась чётко: час ночи, жена с температурой, поехал домой, утром позвонили. Лучший друг переживает, заезжает в больницу.

И всё было бы убедительно, если бы у меня в столе наверху не лежала папка «Шуйские. Переписка», в которой было письмо отца от 2015 года, где он писал, что Лопухин — внедрённый ресурс, и просил Арсения с ним разорвать общение.

И если бы у меня в голове не сидела фраза Никифора Палыча: «Сергей Андреевич примерно с пятнадцатого года категорически не пускал Андрея Андреевича в дом. По совокупности».

И всё же я улыбнулся.

— Андрюх, — сказал я. — Спасибо, что приехал.

— Сеня. — Он по свойски положил руку мне на плечо. — Слушай. Я знаю, что у тебя сейчас сложная ситуация. С домом, с долгом. Я в курсе и знай у меня доступ есть, я в юротделе сижу, я видел документы. И вот что я тебе скажу.

— Рассказывай

— Я могу тебе помочь.

Я молчал и внимательно слушал его.

— Я работаю у Шуйских и они нормальные люди, — продолжал он. — Я понимаю, в их сторону у тебя сейчас, наверное, неприязнь, потому что они твоим долгом манипулируют. Но я там работаю, я знаю их кухню изнутри. Это нормальные мужики. С ними можно договариваться. У меня хорошие отношения с Игорем Витальевичем с главой рода. Я могу тебе с ним встречу. Не с его адвокатом Кравцовым этим жлобом, а лично с Игорем Витальевичем. По-мирному поговорите с ним и я уверен, что обязательно найдёте решение.

— Какое ещё решение, Андрей?

— Ну, рассрочку, например. Снижение процентов и тому подобное. Они могут это сделать для своих, с кем хотят сохранить отношения. И я думаю, Игорь Витальевич может пойти тебе навстречу.

— Зачем это ему?

Лопухин чуть запнулся.

— В смысле зачем?

— Скажи мне, зачем Игорю Витальевичу идти мне навстречу. Я ему кто. Должник, без денег. Что я могу ему дать, чтобы он мне снизил проценты.

Лопухин выдержал паузу.

Очень короткую, буквально на секунды.

Но я её увидел.

И это была рабочая пауза. Не то что «опа, я об этом не подумал», а пауза «надо подумать, как правильно сказать».

— Сень. Не всё в этом мире делается через вин-вин, понимаешь? Бывает и такое, что человек видит что другой человек в беде, и просто помогает. Игорь Витальевич ведь мужик старой школы как говорится с понятиями. Он видит, что род Воронцовых на грани, наследник был в коме, особняк в залоге, и он может, как сильный, протянуть руку и вытащить тебя.

— И что он попросит взамен?

— Сенька, ну ты циник.

— Я аудитор, — сказал я.

И сразу понял, что ляпнул я это на автомате и могу об этом пожалеть.

Лопухин чуть наклонил голову, прищурился и спросил.

— Кто ты?

— Что?

— Ты сейчас сказал «я аудитор».

Я моргнул.

Я моргнул честно и как то естественно, как обычно моргает человек, который сам не понял, что сказал.

— Извини. — Я провёл рукой по лицу. — У меня в голову последние дни лезет всякое. Слова, фразы, какие-то воспоминания, которые непонятно мои или из фильма. Я не знаю, откуда «аудитор». Может, сериал когда то смотрел.

— А, — Лопухин кивнул. — Понятно. Это нормально, после комы у людей и не такое бывает. Мне Машка рассказывала — она с медициной связана — что вообще в первые недели у человека после долгой комы каша в голове. Это пройдёт. Ты лавное, не пугайся.

— Да я не пугаюсь.

— Ну и молодцом!

Он улыбнулся.

Я улыбнулся ему в ответ.

Лопухин услышал слово «аудитор» и он знает, что Арсений Воронцов никогда в жизни не имел отношения к аудиту. И существует вариант что он это запомнит и доложит Шуйским вечером.

И Шуйские задумаются.

И вот это было моей ошибкой.

Но ошибки бывают и полезные. Эта была почти полезная. Потому что теперь Шуйские будут не просто давить — они будут смотреть и изучать. А когда на тебя изучающе смотрят то тебе виднее, кто на тебя смотрит. Когда на тебя только давят то ты ничего не видишь, кроме давления.

— Андрюх.

— Да, Сень.

— Передай Игорю Витальевичу спасибо и что я подумаю о встрече. Дай мне неделю — я приду в себя ещё чуть, и тогда поговорим. Сейчас я просто не выдержу разговор такого уровня, так как у меня Голова сейчас совсем не варит.

— Конечно, конечно. — Лопухин встал. — Сень, я к тебе на той неделе ещё забегу, ок?

— Забегай.

— Не пропадай, брат.

— Не пропаду.

Мы обнялись. Он чуть похлопал меня по спине — тепло, дружески, профессионально.

— Никифор Павлович, спасибо за пирожки, — кинул он в коридор. — Жене расскажу, она обзавидуется.

Никифор Палыч у двери молча поклонился.

Лопухин вышел.

Я услышал, как он сел в машину, как машина завелась и как уехала.

Никифор Палыч закрыл дверь.

Я постоял в гостиной минуту. Потом сел обратно на диван.

— Никифор Палыч.

— Слушаю вас, барин.

— Он назвал вас Павловичем.

— Так точно.

— Вы же предпочитаете Палыч?

— Да.

— А он вас всегда так называл? Павловичем?

— Всегда, барин. с самого начал.

— И вы его не поправляли?

Старик чуть приподнял бровь.

— А зачем, барин?

Я посмотрел на него.

И понял, наверное, главное про Никифора Палыча.

Он не поправлял Лопухина много лет, потому что знал. С самого начала знал, что этому человеку не место в доме, и знал, что Сергей Андреевич это знал, и знал, что Сергей Андреевич ничего не сможет сделать, пока Арсений сам не выберет, кого слушать.

Никифор Палыч всего лишь просто ждал.

Семь лет.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Поедем в Тверскую завтра в шесть утра.

— Я уже всё собрал, барин.

— Когда успели?

— Пока вы с Андреем Андреевичем разговаривали.

Он немного поклонился и ушёл на кухню.

Я же остался в гостиной.

За окном дождь шёл уже немного тише и старая липа постукивала об стекло.

Я сидел и думал…

О том, что я сделал ошибку, что ляпнул про «аудитора». Шуйские теперь будут смотреть на меня пристальнее, и это очень плохо.

И что Лопухин, выходя, сказал «не пропадай, брат». И сказал это так тепло и искренне, что я почти ему поверил, но не надолго. И в это время я почувствовал, как легко было быть Арсением Воронцовым до меня. Как легко было верить лучшему другу. Как легко было беспробудно пить, проигрывать состояние, подписывать не глядя документацию.

Я понимал теперь, как это произошло.

И я уже не презирал прошлого Арсения, а жалел его.

Жалость это плохое чувство для аудитора, но хорошее для человека.

* * *

Вечером Лиза приехала с тяжёлым пакетом продуктов и плохой новостью.

— Сеня. Кравцов прислал мне на почту «новое предложение».

— Уже?

— Представляешь, почти сразу же после визита Лопухина.

— И что там?

Лиза села на диван, открыла телефон, протянула мне.

Я прочёл.

Предложение Игоря Витальевича было таким: «…«Шуйский Капитал» готов простить весь долг — 67 миллионов 612 тысяч — в обмен на передачу в долгосрочную аренду (49 лет) земельного участка Воронцовых в Тверской области, площадью 312 гектаров, без права досрочного расторжения, с символической арендной платой 1 рубль в год.»

Я перечитал письмо несколько раз

Поднял глаза на Лизу.

— Они показывают нам свои карты, — сказал я.

— Это как?

— Им не нужен особняк, им нужна наша земля в тверской области. И они так быстро прислали это предложение, потому что они уверены, что я ничего не пойму. Они меня уже списали со счетов.

Лиза смотрела на меня. Долго и вдумчиво.

— Сеня, — сказала она тихо. — Ты точно у меня тот же Сеня?

Я вернул ей телефон.

— Завтра я еду в Тверскую с Никифором Палычем. Хочешь — поехали втроём.

Она немного помолчала, потом твёрдо ответила.

— Поехали.

— В шесть утра будь готова.

— Хорошо, я буду вас ждать.

Я кивнул.

И впервые за два дня мне стало вдруг почти спокойно. И не потому что наше положение улучшилось.

Потому что теперь нас стало трое.