Выписали меня на третий день.

Не потому что я выздоровел — я совсем не выздоровел, я едва ходил, а лишь потому что у меня кончилась страховка, а платить из своего кармана за каждый день в одноместной палате (двухместная, но соседа всё не приводили) у Воронцовых не было.

Это мне сообщила Лиза с тем выражением лица, с каким сообщают плохие новости людям, которые виноваты в этих новостях сами.

— Дома будет нормально, — сказала она. — Никифор тебя выходит.

— Кто?

— Никифор, наш дворецкий.

Я поднял брови.

— У нас есть дворецкий?

— У нас есть Никифор. — Лиза собирала мои вещи в спортивную сумку. — Назвать его дворецким это для дворецкого комплимент. Он у деда служил, у папы служил, теперь вот у нас служит. Возраст его ну, на глаз семьдесят с хвостиком. Делать ничего особо не делает, но из дома его не выгонишь так как он там как несущая стена. Уберёшь его и дом рухнет.

— А он на зарплате?

— На какой зарплате, Сеня. — Лиза застегнула сумку. — У нас на счёте сейчас миллиона полтора. Это всё. Если ты ему предложишь зарплату то он обидится. Серьёзно.

Я молчал.

Полтора миллиона.

На счету наследника одного из «старейших родов».

* * *

Москва за окном такси была обычная.

Совершенно обычная как всегда серая, мокрая, пробки. Машины, светофоры, человек с самокатом наперевес (я отвернулся), кафе «Шоколадница», реклама ипотеки «от четырёх процентов годовых» со звёздочкой шрифтом два пункта.

Никакой магии в окне не было.

Я ожидал чего-то другого. Что увижу, например, светящихся людей. Или летающую штуку. Или хотя бы вывеску «Магическая аптека».

Ничего такого.

— Лиза.

— Что, Сеня?

— А магия — она… где?

— В смысле?

— Ну, я вижу обычный город. Магии не видно.

Лиза посмотрела на меня снисходительно. С тем же выражением, с каким старшие сёстры всю жизнь смотрят на младших братьев, ляпнувших что-то очевидное.

— Сеня, ты в сказке детской, что ли? Магия — она внутри людей. Не на улице. Это не «магический мир» с другой стороны. Это наш мир. Просто у некоторых получается то, что не получается у других.

— И что — никто об этом не знает?

— Знают все, кому надо. И никто, кому не надо.

— Это как?

— Это так. — Лиза посмотрела в окно. — Верхушка государства знает. Верхушка силовых знает. Крупный бизнес скорее всего да, топы знают. Журналисты не знают и простые обыватели не знают. И не потому что это секрет, а потому что это особо никому не интересно. Что ты сделаешь со знанием, что у Шуйских в роду умеют высекать огонь без огнива, а просто из руки? Ничего. Будешь жить так же. Платить ипотеку, ругаться на депутатов и ЖКХ, ходить за едой по красным ценникам в «Пятёрочку».

— А Воронцовы что умеют?

Лиза помолчала.

— Мы Воронцовы — земля. Это значит — стабильность, рост, корни. Когда Воронцов на своей земле, его сложно сдвинуть. Когда у Воронцова есть деньги — они почему-то приумножаются. Когда у Воронцова есть люди — они почему-то ему верны. Это и есть «земля». Не огонь, не вода, не молния. Просто… земля.

— Не самая впечатляющая магия.

— Не самая, — согласилась Лиза. — Но именно поэтому Воронцовы двести лет жили и процветали. Огонь горит и гаснет. А земля — это основа.

— А наша земля — куда делась?

Она посмотрела на меня какое то время.

— Папа умер, — сказала она наконец. — Мама уехала. Ты пил и всё просрал. Я — слабая. Есть, наверное, ещё. Но устала наша земля.

Такси свернуло во двор.

* * *

Особняк в Колпачном переулке оказался… небольшим.

Я почему-то ожидал чего-то размером с консерваторию. На деле это был двухэтажный дом начала двадцатого века, узкий, втиснутый между двумя другими такими же — с облезлой штукатуркой кремового цвета, чёрной кованой решёткой над низеньким крыльцом и одной голой липой во дворе.

Дом был некрасивый.

Но он был старый, настоящий, и стоял на нём номер — «дом 7», латунный, с потёртыми краями. И когда я смотрел на этот «дом 7», что-то внутри и не в голове, а где-то слева, в груди — слабо отозвалось.

Что-то такое для меня ранешнего непонятное.

— Пошли домой, — сказала Лиза.

Мы поднялись на крыльцо. Лиза достала ключ — старый, бронзовый, с витой бородкой. Открыла дверь.

В прихожей пахло старым деревом и едва уловимо — бергамотом. Кто-то недавно пил чай.

— Никифор Палыч! — крикнула Лиза. — Мы приехали!

Из глубины дома раздались шаги.

Он появился через минуту — старик в тёмных брюках, белой рубашке и тёмно-зелёной жилетке, на которой не хватало одной пуговицы. Лицо у него было невозможно вежливое и совершенно нечитаемое в точности как у швейцаров в дореволюционных гостиницах на фотографиях.

— Арсений Сергеевич. — Он коротко поклонился. — С возвращением барин.

— Здравствуйте, Никифор.

— Палыч, — поправил он мягко.

— Никифор Палыч.

— Так. — Он посмотрел на меня внимательно. — Елизавета Сергеевна предупредили, что вы… не вполне в памяти. И я готов вам содействовать.

— Спасибо большое.

— Чай в гостиной. Сырники, как любите, без изюма.

Я замер.

— Без изюма?

— Так точно. Вы изюм не переносите с детства, я помню.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал ничего. Потому что в чужой памяти, которая у меня в голове, мама обычно делала сырники с изюмом, хотя я просил без, двадцать лет просил, а она пренебрегала моими просьбами. А в этой памяти — настоящей моей памяти — мне с детства, оказывается, делали сырники без изюма, как же это приятно.

Это была первая мелочь, в которой реальный Арсений и чужой я совпали. Не на договоре и не на цифрах. На сырниках.

И от этого совпадения у меня впервые за три дня что-то отпустило в груди.

Я не знал, кто я. Но кто-то здесь меня знал. И помнил про изюм в сырниках и моё отношение к этому.

— Спасибо, Никифор Палыч.

— Не за что, барин.

— Не надо «барин».

— Слушаюсь, барин.

Лиза за моей спиной хмыкнула.

— Он всю жизнь так. И ты его не отучишь.

* * *

В гостиной я сел на старый диван. Диван был кожаный, потрескавшийся, продавленный с правой стороны (видимо, на этом месте чаще всего сидел отец). На низком столике стоял чай в изящной, почти прозрачной, тонкой фарфоровой чашке и тарелка сырников.

Я съел один сырник. Он был очень вкусный и без изюма.

Никифор Палыч стоял у дверей, сложив руки за спиной. Лиза села напротив, в кресло.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Можно вопрос?

— Извольте.

— Что вы знаете про договор с Шуйскими?

Старик чуть напрягся. Я это заметил — он стоял ровнее и чуточку выше, чем минуту назад.

— Знаю то, что видел, барин.

— А что вы видели?

Никифор Палыч посмотрел на Лизу. Лиза кивнула.

— Двенадцатого февраля сего года, — начал старик, — около десяти часов вечера к вам прибыл господин. Назвался представителем кампании «Шуйский Капитал». Я доложил и вы его приняли в кабинете. У него ещё был с собой портфель. Через час вы оба вышли и этот господин уехал.

— А я?

— Вы, барин, изволили быть в состоянии… не вполне трезвом. К моменту приезда господина уже очень не вполне. А когда они уехали — совсем пяны в зю-зю.

— Я с ним пил?

— Да, барин. С ним.

— И до этого мы виделись?

— Нет, барин. В этом доме я его не видел. До этого вас в казино «Альбатрос» с ним познакомили. По вашим словам — «приятный человек, понимающий».

— Сколько раз я с ним встречался до подписания?

Старик помолчал.

— Не могу знать точно, барин. Но, полагаю, не более двух-трёх раз. И все — в «Альбатросе».

Я медленно поставил чашку.

«Альбатрос». Подпольное казино для богатеев, под покровительством верхушки власти. Знакомство «приятного человека» и через две-три встречи подписанный договор на Сорок пять миллионов под залог особняка стоимостью в триста.

И это была совсем не сделка, это была обыкновенная подсадка.

Профессиональная и тщательная многоходовка.

И я тот прежний вечно пьяный, вечно играющий и проигрывающий, без памяти и без магического дара был в этой схеме главным расходным материалом. Я подписал то, что мне дали подписать, и въехал в дерево там, где мне дали в него въехать. Я был не был должником, а был всего лишь инструментом.

— Никифор Палыч.

— Слушаю.

— А до казино? До «Альбатроса»? Как я туда вообще попал?

— Барин, простите старика…

— Говорите.

Он вздохнул.

— Вас туда привёл господин Лопухин. Андрей Андреевич. Ваш друг с университета.

Я повернулся к Лизе.

— Я знаю этого Лопухина?

Лиза смотрела в окно. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые уже всё поняли и давно, до тебя, без удивления и без надежды.

— Знаешь, — сказала она. — Андрюша Лопухин. Твой лучший друг с первого курса. Шафером был у меня на несостоявшейся свадьбе.

— И…?

— И, — Лиза перевела на меня глаза, — Лопухины — это вассальный род Шуйских. Уже четвёртое поколение.

Тишина.

Старая липа за окном тихо стучала в стекло одной голой веткой.

Никифор Палыч стоял неподвижно.

Лиза смотрела на меня, и в её глазах впервые за три дня я увидел не претензию и не усталость. Я увидел что-то другое как то не до конца, но узнаваемо.

В её глазах была жалость. И, может быть, что-то ещё очень похожее на надежду.

— Сеня, — сказала она. — Ты в гораздо большей жопе, чем я думала.

Я взял ещё один сырник.

— Я уже заметил, — сказал я.

* * *

Той ночью я долго не мог заснуть.

Спальня была чужая, потолок незнакомый, постель пахла лавандой и свежестью. Я лежал на спине и смотрел в темноту — туда, где должен был быть потолок, но потолка не было видно: только смутный квадрат окна и за ним — фонарь, желтоватый, моргающий.

Я думал.

Я думал, что:

Шуйские — мощный род. У них дар, у них деньги, у них «Шуйский Капитал», у них Кравцов в перчатках не по сезону, у них вассалы — Лопухины, и наверняка не только Лопухины.

У меня — пустой счёт (полтора миллиона, и тех скоро не будет), особняк с просроченным залогом, сестра с минимальным даром, мать в Угличе, дворецкий восьмидесяти лет и одна голая липа во дворе.

И у меня нет знака.

Я медленно поднял руку перед собой, в темноте. Развернул ладонь вверх.

Знака не было.

Но я смотрел на свою ладонь, и думал не о том, чего у меня нет, а о том, что у меня есть.

У меня есть голова. Чужая или своя — неважно, но она работает.

У меня есть пункт 5.3, на котором я уже один раз сломал им игру.

И у меня есть одна неделя.

Одна неделя до того, как Кравцов вернётся с «новым предложением», и две — до того, как Шуйские поймут, что предыдущий Арсений умер в коме, а вместо него теперь лежит в особняке кто-то совсем другой.

Я закрыл глаза.

И впервые за четыре с лишним месяца — новый Арсений, без памяти, без знака, без денег, но с чем-то другим, чему я ещё не подобрал названия, — улыбнулся в темноту.

Не злорадно. Не торжествующе.

Но профессионально.

Так улыбаются аудиторы, когда видят в чужом балансе цифру, которая всё объясняет.