Контора Корнеевой была на Покровке, старый дом третий этаж, без лифта, без вывески и никаких тебе латунных табличек. В подъезде пахло кошатиной и плесенью. Лестница была крутая, узкая, с чугунными перилами и напоминала те исторические лестницы, по которым в девятнадцатом веке поднимались доктора к чахоточным пациентам. Я почему-то считал ступеньки, насчитал шестьдесят четыре. На сорок третьей у меня начала поднывать правая нога, и я вспомнил, про свои четыре месяца комы и понял что организм, который я заставил работать на себя в режиме нон-стоп, рано или поздно выставит счёт.

Лиза шла впереди. Она знала дорогу так как бывала здесь и раньше, по делу о своём несостоявшемся разводе, о котором я до сих пор ничего не знал, кроме того, что развод её не состоялся, как случился её брак я тоже не помнил.

На третьем этаже было всего две квартиры. Левая из них обычная, с ковриком «Добро пожаловать», обитая дерматином который прибит такими гвоздями специальными, декоративными и с хромированными цифрами прикрученными на уже поржавевшие, старые, советские шурупы. Под правой дверью коврика не было, дермантина на двери тоже не было обыкновенная клееная дверь с вышарканным двп. Всё было обычным, старым и не примечательным, только на косяке справа лишь приклеена скотчем визитка: «М. В. Корнеева, адвокат» и номер телефона, а снизу под визиткой дописано ручкой на косяке «Звонить три раза». Да уж, совсем не располагает, куда Лиза меня привела?

Лиза позвонила.

Дверь открыла сама Корнеева.

— Лиза. — м она обняла сестру так, как обнимают людей, с которыми вместе прошли через что-то неприятное и остались им благодарны. — А вы, видимо, брат Арсений.

— Да, я Арсений.

— Марина Вадимовна. Заходите. Кофе не предлагаю так как кофеварка сдохла три дня уже как, я жду мастера и мастер обещал прийти в среду, а сегодня уже пятница, но он как вы видите не особо торопится. Если надумаете то есть чай из пакетика и фильтрованная вода в чайнике.

Она развернулась и пошла вглубь квартиры, не дожидаясь ответа. Мы послушно пошли за ней.

Корнеева была женщиной лет пятидесяти, может и чуть больше, но она была из тех женщин, у которых возраст не считывается с первого взгляда, потому что им на него наплевать. Невысокая, довольно таки крепкая, с короткой стрижкой— не модной, но практичной, из разряда «лишь бы не мешала».

Лицо её было умное, жёсткое и было видно по мелким морщинкам что косметикой она не пользуется. Глаза серые как будто вытсветшие, но очень выразительные. Одета она была очень просто: серый свитер крупной вязки, тёмные брюки, на ногах домашние тапочки с вышитыми на них подсолнухами. И тапочки были единственным весёлым предметом во всей этой обстановке.

Кабинет представлял из себя бывшую гостиную, которая была довольно просторная, но заставленная папками с документами так плотно, что я невольно вспомнил кабинет отца. Только у отца был порядок и все папки подписаны, пронумерованы, расставлены по годам. А у Корнеевой был рабочий хаос: стопки на столе, стопки на полу, стопки на стуле и даже стопки на подоконнике, что было не совсем предусмотрительно. Казалось что это абсолютная энтропия, но она, как я уже успел заметить, безошибочно доставала нужную бумагу из любой стопки очень быстро. Значит, хаос был всего лишь видимостью, а система отлично выстроена в её голове, а не на книжных полках.

На стене в рамках весели, тоже без всякой и не по уровню: Диплом МГУ, юридический факультет, выпуск девяносто восьмого года. Свидетельство Адвокатской палаты Москвы. И фотография кошки — рыжей, толстой, с выражением морды, которое можно описать словами «я Бог, а все вы мои рабы». Живая копия этой кошки спокойно спала на подоконнике, среди бумаг. Живот доверительно вверх, лапы в стороны, искреннее и абсолютное довольство жизнью. Кошку, судя по миске в углу, звали Прецедент.

Мы расселись. Корнеева за своим столом. Мы с Лизой присели на диване напротив. Диван был старый, продавленный, с выпячивающейся пружиной, которую я обнаружил правой ягодицей сразу же, как сел на него.

— Рассказывайте, — сказала Корнеева. — Лиза по телефону сказала что это дело ещё «хуже, чем развод». Заинтриговали, что может быть хуже развода. В моей практике хуже развода бывает только второй развод.

Она сказала это без улыбки, но с интонацией, которая означала, что улыбка подразумевается.

Я рассказал, всё, очень коротко и по делу: договор, кома, долг, пункт 5.3, Голицын, отмена надписи. Без лирики, без часовни, без земли, без магии — только юридику. Корнеева была из обычного мира, и грузить её информацией о родах и дарах было ни к чему. Для неё это должно быть лишь делом «Шуйский Капитал» против Воронцова. ООО против физлица и всё.

Корнеева слушала, положив подбородок на сцепленные руки. Во время разговора один раз встала, подошла к раковине оборудованной в углу кабинета, видимо, Корнеева жила и работала в одном пространстве, и границы между жизнью и работой у неё давно стёрлись. налила воды в стакан, выпила залпом, села обратно и продолжила вдумчиво слушать меня. Когда я закончил, она молчала и думала ровно минуту. Я невольно засёк количество секунд, потому что в тишине было слышно настенные часы, старые, с маятником, и маятник отщёлкал ровно шестьдесят ударов.

— Дайте документы, — попросила она.

Я протянул серую папку. Она открыла. Читала десять минут — медленно, палец по строкам, как я читал договор в больнице. Иногда возвращалась на страницу назад, перечитывала, шла дальше. Один раз достала из стола лупу — посмотрела на подпись Арсения. Положила лупу обратно.

Закрыла папку.

— У меня будет три вопроса, — сказала она.

— Да, задавайте.

— Первый. Нотариус, который отменил надпись, он это сделал добровольно?

— Да, добровольно.

— Добровольно — потому что вы его вежливо попросили, или добровольно — потому что вы ему показали что-то, после чего он пришёл к выводу, что лучше согласиться?

Я секунды три помолчал.

— Второе.

— Понятно. — Она кивнула, я увидел в этом кивке и понимание, и принятие и чёткую границу. — Не рассказывайте мне подробностей, мне как адвокату лучше этого не знать. Если когда-нибудь меня вызовут в суд как свидетеля, а такое, поверьте мне, бывает и я должна иметь возможность честно сказать: «Мне ничего не известно о давлении на нотариуса». Это не трусость, это всего лишь юридическая гигиена.

— Понимаю вас.

— Второй вопрос: у организации «Шуйский Капитал» есть другие дела в судах?

— Двадцать два дела за последние восемь лет. Все из них обращение взыскания на залоговую недвижимость, и все эти дела проходили через одного и того же нотариуса.

— Все Двадцать два дела, — повторила она медленно. — один нотариус, на протяжении восьми лет и один и тот же почерк.

— Да.

— Вы понимаете что это за схема?

— Я знаю.

— Вы знаете, но суд это не то место, где ваше «знаю» имеет значение. Суд это место, где «нужно доказать» что вы знаете. И схема сама по себе не является основанием для отмены вашего конкретного долга. Так как Судья будет рассматривать ваш конкретный договор, вашу подпись и ваши обстоятельства. Двадцать два других дела это лишь фон и контекст, но это не аргумент. Судья нам скажет скорее всего так: «Это любопытно, но к вашему делу отношения не имеет, говорите пожалуйста, по существу».

— Я это хорошо понимаю.

— А вот это очень хорошо, что вы это понимаете, в большинстве случаев мои клиенты этого не понимают. Они обычно приходят с центнером всяких «вот смотрите, какие они плохие», а потом обижаются, когда я говорю, что суду плевать, какие они плохие, суду важно только, какие документы у вас на руках.

Она сказала это не зло, а с усталостью которая накопилась за двадцать лет адвокатской практики.

— Третий вопрос. — Она посмотрела мне в глаза. — Чего вы хотите? Просто протянуть время или выиграть?

— Конечно выиграть.

— Тогда слушайте. — Она откинулась в кресле, кресло скрипнуло. Прецедент на подоконнике открыла один глаз, убедилась, что мир не рушится, и закрыла обратно. — Выиграть в суде и полностью отменить долг возможно одним способом. Доказать, что договор был подписан под воздействием. Не то что «был пьян» это совсем не основание. Пьяный человек дееспособен, если не лишён дееспособности решением суда. Я видела дела, в которых человек подписывал договор с мертвецком опьянении, и суд говорил: «Дееспособен, сам виноват». Пьянство в наше время не защита, мы не во времена Петра Первого живём. А вот воздействие и химическое и медикаментозное вот это уже другое. Это лишение способности понимать значение своих действий. Статья 177 Гражданского кодекса.

— «Препарат группы Б», — сказала Лиза.

Корнеева медленно повернулась к ней, как поворачиваются к человеку, когда тот сказал что-то особо важное.

— Что?

— Когда Арсения привезли в больницу после аварии, в крови кроме алкоголя обнаружили ещё и «препарат группы Б», это есть в выписке. Врачи пояснили мне что это редкое вещество, которое в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах используют.

— В каких кругах?

Лиза посмотрела на меня и я чуть качнул головой мол не здесь.

— В криминальных, — сказала Лиза ровно. — Это препарат используется для подавления воли и человек находясь под воздействием этого вещества выглядит нормально, разговаривает, подписывает бумаги, но не понимает, что делает. Для него всё как будто во сне.

Корнеева молчала секунд пять, потом встала. Подошла опять к раковине и набрала ещё воды, но на этот раз не выпила, а лишь задумчиво держала стакан в руке и смотрела в окно.

— Выписка у вас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Дома. Могу привезти через час.

— Она мне нужна, привезите.

Она вернулась за стол, поставила стакан. Пальцы у неё чуть дергались, как будто что то отсчитывали и я понял, что Корнеева услышала про «подавление воли» и отреагировала по-человечески, а не юридически. На секунду, потом снова собралась.

— Если в крови на момент госпитализации был психоактивный препарат и если можно доказать, что он был в крови и на момент подписания договора. Договор был подписан двенадцатого февраля и авария произошла в ту же ночь. Это значит что временной разрыв минимальный, и это является основанием для признания сделки недействительной. И Суд может, совсем не обязан, но может, признать договор ничтожным.

— А как же пени?

— Если договор ничтожный то пени тоже ничтожны. Проценты ничтожны. Вся сделка пустая как будто её и не было. и вы не должны ни копейки.

Она сделала паузу.

— Но…

Я ждал.

— Для этого нужна экспертиза, медицинская, ретроспективная. Это значит что эксперт берёт выписку, анализирует состав крови, определяет период полувыведения препарата, рассчитывает был ли препарат в крови на двенадцатое февраля, мог ли он влиять на когнитивные функции. Это очень сложная работа. Экспертов, которые это делают качественно, в Москве человек пять. Стоит — от трёхсот тысяч рублей. И это оспоримо: Шуйские наймут своего эксперта, который скажет ровно противоположное. Суд будет слушать обоих и решать, кому верить.

— Сколько у нас шансов на положительный исход?

— Шестьдесят на сорок, в нашу пользу. Если эксперт хороший то семьдесят на тридцать. Но гарантий нет. Гарантий в суде не бывает, кто вам обещает гарантию тот врёт.

— Сколько стоят ваши услуги?

Корнеева посмотрела на Лизу. Потом на меня.

— Дело сложное. Долгое — полтора года минимум. Противоборствующая сторона богатая и адвокаты у них дорогие. Мне нужно будет работать плотно и это не одно заседание в месяц, а постоянная подготовка, ходатайства, экспертизы, встречные иски. Это будет война на бумаге. — Она помедлила. — Миллион. Половина сейчас, половина по результату. Если проиграем — вторую половину не платите.

Миллион. Пятьсот сейчас, пятьсот потом. Плюс триста на экспертизу. Итого — восемьсот из полутора миллионов, которые у нас есть.

Останется семьсот тысяч. На жизнь. На полтора года.

Семьсот тысяч на троих — на меня, на Лизу (она тоже не работает, как я понял), на Никифора Палыча. Это тридцать девять тысяч в месяц на человека. Можно. Если не болеть, не ломаться и не есть ничего, кроме сырников Никифора Палыча и пиццы за пятьсот рублей.

— Согласен, — сказал я.

— Быстро, — сказала Корнеева.

— У меня нет времени думать долго.

— Это правильно. Клиенты, которые думают долго, обычно думают не о деле, а о том, как бы мне не заплатить. Вы, я вижу, не из таких.

— Не из таких.

— Хорошо. — Она достала из ящика бланк договора — напечатанный, видимо, заранее, универсальный, с пустыми полями для фамилии и суммы. Вписала от руки. Подписала. Протянула мне. Я подписал.

— Теперь к делу, — сказала она, убирая договор. — Ещё одно. Не по вашему делу — параллельно. «Шуйский Капитал» я уже знаю. Два года назад ко мне приходила женщина. Пятьдесят четыре года, учительница начальных классов. Нина Павловна — фамилию скажу, если будет нужно. Её муж взял займ у «Шуйский Капитал» под залог квартиры. Двушка в Медведково, ничего особенного — сорок восемь квадратов, хрущёвка. Муж умер через год. Инфаркт. Займ перешёл к ней как к наследнице — автоматически, по закону. Она пришла ко мне с документами, и я увидела тот же рисунок: тот же нотариус, та же схема, те же пени за просрочку, то же «мы готовы простить, если вы отдадите квартиру». Квартира стоила двенадцать миллионов. Долг — пять с половиной. Они хотели забрать двадцатимиллионную квартиру за пять с половиной.

Она помолчала.

— Я тогда не взяла дело, так как у неё совсем не было денег. Учительская зарплата маленькая и пенсия мужа. Она плакала у меня в кабинете прямо вот на этом диване, где вы сейчас сидите. Я дала ей телефон бесплатной юридической помощи и извинилась. Она ушла. Я потом узнала квартиру ей пришлось отдать.

Тишина.

Прецедент на подоконнике перевернулся на другой бок.

— Мне очень стыдно за тот случай, — сказала Корнеева спокойно. — Не потому что я была неправа ведь я адвокат, я работаю за деньги и это нормально, а потому что я видела схему и ничего не сделала. Два года назад, если бы я тогда копнула — может быть, ваш брат не подписал бы свой договор.

— Вы не могли знать.

— Не могла знать, но могла копнуть. И не копнула.

Она посмотрела мне в глаза.

— Поэтому ваше дело я возьму не только из-за денег. Мне нужно закрыть эту историю, для себя.

Я одобрительно кивнул.

— Марина Вадимовна, а контакт той женщины — Нины Павловны — у вас есть?

— Есть. Вам зачем?

— Мне нужны люди, которых Шуйские обидели. Чем больше я их найду тем лучше. Это нужно не для суда, это для другого.

— Для чего — другого?

Я думал три секунды. Корнеева была из обычного мира. Объяснять ей про Совет родов — значит объяснять про роды, дары, землю, огонь. Это долго и это, возможно, ей не нужно.

— Пока не могу сказать. Но это законно. И это поможет не только мне — поможет всем, кого они обобрали.

Корнеева молчала. Смотрела.

— Ладно, — сказала она наконец. — Дам но с условием, что вы ей не врёте и вы её не используете. И что для вас на не ресурс, не свидетель и не инструмент. Учтите что у этой учительницы очень непростые последние два года. Сейчас она одна в хрущёвке и такое ощущение, что у неё остался только кот, герань на окне и фотография покойного мужа на холодильнике. Я у неё была однажды после того как не взялась за дело Приехала, привезла торт, мы с ней сидели, пили чай. Она на меня и не думала обижаться и она вообще не из тех, кто обижается, а из тех, кто терпит.

— Я обещаю что не буду её использовать.

— Хорошо.

Она достала из ящика визитницу — старую, потрёпанную, набитую визитками и бумажками. Нашла листок, написала на нём имя и номер и протянула мне.

Горчакова Нина Павловна. 8 9..

Так Горчакова.

Эта фамилия показалась мне знакомой. Нет не в чужой памяти и не в бухгалтерской, а в этой, новой. Что-то из «Уложения»? Что-то из папок отца? Я листал в голове страницы, которые прочитал за последние дни, и не мог понять где я это видел. Горчаковы… Горчаков. Где-то было. Так и не вспомнил.

Но записал и подчеркнул.

На Покровке было холодно и солнечно.

Тот редкий московский октябрьский день, когда небо чистое, воздух прозрачный, и город выглядит почти красиво — если не обращать внимание на почти голые деревья.

Лиза закурила. Стояла, прислонившись к стене дома, и молча курила. Я стоял рядом.

— Корнеева тебе понравилась? — спросила она через минуту.

— Да. Она из тех, кто не притворяется.

— Она жадная до правды и честная. Таких людей очень мало, а юристов итого меньше. — Лиза выдохнула дым в сторону, чтобы не на меня. — Когда она мой развод вела — ну, расторжение помолвки, формально, — она мне в первый же день сказала: «Лиза, ваш жених козёл, но по закону он прав. Мы проиграем, но проиграем красиво». Мы проиграли красиво. И жених после этого сам отказался от брака.

— Почему?

— Потому что Корнеева на суде сказала про него такое, что он решил: лучше уйти, чем слушать это дальше.

Впервые за несколько дней, я улыбнулся.

— Сеня, — сказала Лиза. — «Для другого» — это ты про Совет?

— Да.

— Ты его реально хочешь поднять? Ты уверен, ведь тридцать три года, он не собирался — а ты соберёшь?

— Да, Лиза, хочу собрать. Начну с Салтыкова. Без председателя Совет это просто пять человек в комнате. С председателем это уже орган, у которого есть полномочия по Уложению.

— И как ты его найдёшь?

— Уже нашёл.

Лиза повернулась.

— Когда ты это успел?

— Вчера ночью. Пётр Ильич Салтыков — бывший председатель — умер в девятнадцатом году, но у него есть внук — Дмитрий Алексеевич Салтыков. Тридцать один год. Зарегистрировал ООО «Салтыков Консалтинг» в двадцать первом. Юридический адрес — Старосадский переулок, дом четыре.

— Старосадский — это же…

— Пять минут от нашего дома.

— Пять минут, — удивлённо повторила она. — Внук председателя Совета родов живёт в пяти минутах от нас?

— Или работает. Юридический адрес — не всегда место жительства. Но это начало.

— И ты к нему пойдёшь?

— Пойду обязательно.

— Когда?

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

— Завтра. Сегодня нужно завезти Корнеевой выписку. Лиза, ты обещала Корнеевой привезти выписку через час.

— Чёрт, уже забыла. Уже еду.

Она развернулась, потом остановилась.

— Сеня.

— Что?

— Ты неделю не спишь нормально, ешь тоже через раз. Вчера была Тверская, сегодня — нотариус и адвокат. Собираешься поднять Совет, найти Салтыкова, обзвонить жертв Шуйских, прочитать трёхсот страничное «Уложение» и заработать шестьдесят семь миллионов за полтора года. Но не забывай что тело у тебя одно Сеня и оно не железное.

— Да, знаю.

— Тогда сегодня едь домой, пообедай и поспи. Минимум четыре часа, обещай мне.

— Обещаю.

Она посмотрела на меня как-то долго и оценивающе, как обычно смотрят сёстры, которые не верят братьям, но очень хотят верить.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Я не пошёл домой сразу, а решил позвонить Прохору Гаврилычу. Я сел на скамейку возле утраченной церкви на Покровке и позвонил.

— Барин, — ответил он. — Слушаю тебя.

— Прохор Гаврилыч, вы слышали о Салтыковых?

Голос старосты изменился так, как будто он подобрался.

— Салтыковы, — повторил он. — Это старый род, барин, очень старый. Огненный род, один из сильнейших в прошлом. Пётр Ильич Салтыков, мой дед его деда знал. Они с Воронцовыми были в нейтралитете. Не были ни врагами, ни друзьями, но друг друга уважали.

— А с Шуйскими какие у них были отношения?

— С Шуйскими у них всё напряжённо было. Огонь с огнём не всегда ладят, а Шуйские это младший огонь, а Салтыковы старший. В старые, добрые времена Салтыковы были над Шуйскими, потом уже поравнялись, а после уже Шуйские поднялись и Салтыковы подсели. Вот как бывает, Барин.

— А сейчас?

— Пётр Ильич умер уже года три или четыре назад. И кто там после него остался, точно не знаю. Слышал, что наследники спорили из-за родового дома, а это плохо когда наследники спорят. Когда наследники спорят, род слабеет, а огонь без единства гаснет.

— У него есть внук, Дмитрий. Тридцать один год. Про него знаете, чего ни будь?

— Не знаю такого, но если Салтыков значит точно огонь. Если почуешь жар от него, значит дар есть. Огонь по крови передаётся как и земля.

— Спасибо, Прохор Гаврилыч.

— Барин, вот ещё что, если вы хотите собрать Совет то с Салтыковых и нужно начинать. Огонь и земля лучшие союзники, так всегда было. В Уложении написано: земля без огня — холодная, огонь без земли — бездомный и вместе они сила. Но нужно быть осторожным с огнём. Салтыковы не злые, но горячие. Если молодой Салтыков похож на деда, то он гордый. Очень гордый, а к гордым нельзя приходить с просьбой. К гордым приходят с предложением.

— Я и приду к нему с предложением.

— Тогда удачи, барин.

Я убрал телефон, посидел ещё минуту.

Я думал о Салтыкове.

Тридцать один год. Внук председателя Совета. Огненный род. Зарегистрировал ООО «Консалтинг» в Старосадском переулке. Что это значит? Что он пытается жить в обычном мире — как обычный бизнесмен, без родовых игр? Или что он использует консалтинг как прикрытие для чего-то связанного с родами? Или что он просто не нашёл себе другого дела и занимается тем, чем занимаются все молодые москвичи с образованием и без идей, — консалтингом?

Я не знал.

Но я знал одно: Прохор Гаврилыч сказал «к гордым приходят с предложением».

У меня пока не было предложения. У меня была нужда, нужда это просьба, а просьба это слабость.

К Салтыкову я приду, когда у меня будет не просьба, а обмен. Когда я смогу ему дать что-то, чего у него нет. Что-то, что ему нужно, а что ему нужно я обязательно узнаю. Через ЕГРЮЛ, через Росреестр, через базу судебных решений. Через те инструменты, которые у меня есть и которые работают лучше любого магического дара.

Но это будет уже завтра, а сегодня, как и обещал Лизе, домой.

Я дошёл до Колпачного за минут двадцать. Ноги были ватными и гудели, и я шёл медленно, останавливаясь у каждого светофора, хотя мог перебежать.

Тело сообщало: хватит. Пора платить по счетам.

Дом 7. Латунная цифра.

Аромат бергамота в прихожей. Тишина. Никифор Палыч в фартуке и с половником в руке.

— Барин, обед готов.

— Что на обед, Никифор Палыч?

— Наваристые щи из свежей капусты и с говядиной. На второе — сырники, как вы любите, без изюма. И компот из сухофруктов, настоявшийся, варил с утра.

Я снял куртку, снял серый галстук, повесил на крючок. Галстук висел рядом с пуховиком серый на чёрном, как визитная карточка человека, у которого в гардеробе два предмета одежды и оба рабочие.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Спасибо.

— Не за что, барин.

— Нет. Спасибо — не за щи. Спасибо — вообще.

Старик посмотрел на меня. Помедлил.

— Кушайте, барин, — сказал он. — Потом благодарить будете. Если щи остынут до того как вы их испробуете я расстроюсь, и благодарность вам не поможет.

Я пошёл есть.

Щи были горячие, ароматные, густые, с крупными кусками говядины. Капуста — мягкая, но не переваренная, на той границе, когда ещё чувствуется текстура. Бульон — с круглыми многочисленными островкам окрашенного в оранжевое жирка, те самые знаменитые — пальчики оближешь.

Я ел медленно. Первый раз за неделю — медленно. Не торопясь, не на ходу, не между двумя звонками. Просто сидел за столом в гостиной, с удовольствие ел щи и смотрел в окно. За окном старая липа качала голыми ветвями. Небо было чистое — на сколько хватит, непонятно, но сейчас — чистое.

После щей на десерт были сырники без изюма и ложкой густой сметаны, как всегда очень вкусные. После сырников был компот, с кусочками кураги.

После компота я сидел минут пять и ничего не делал. Просто сидел. Потом встал, дошёл до дивана в кабинете отца, лёг, укрылся пледом и заснул.

Проспал шесть часов — без снов, без пробуждений, без тревоги.

Шесть часов это мой первый нормальный сон за десять дней.

Когда проснулся уже было темно. За окном горел фонарь. В комнате было темно, но в свете фонаря, я увидел что на столе стоит чашка чая, накрытая блюдцем, чтобы не остыл. Рядом записка от Никифора Палыча: «Елизавета Сергеевна звонили. Выписку отвезли Корнеевой. Всё в порядке. Отдыхайте, барин».

Я выпил чай. Он всё-таки остыл, но это было совсем неважно.

Включил настольную лампу, сел за стол и открыл ноутбук.

Набрал: «Салтыков Дмитрий Алексеевич ЕГРЮЛ».

И начал изучать всё что дал поисковик.

К полуночи я знал о Дмитрии Салтыкове следующее:

ООО «Салтыков Консалтинг» — выручка за прошлый год: два миллиона двести тысяч. Для консалтинговой компании — мало. Очень мало. Один человек, без сотрудников, без офиса (юридический адрес — квартира). Налоги уплачены, долгов нет, но и прибыли, как говорят, кот наплакал.

Квартира в Старосадском в собственности, перешла по наследству от деда в 2020-м. Кадастровая стоимость — двадцать три миллиона. Так скажем Салтыков не бедствует, но и не шикует.

Судебные дела, всего одно. Дмитрий Салтыков против Алексея Салтыкова (отца). Спор о наследстве, 2020–2021 год. Решение суда: в пользу Дмитрия. Квартира в Старосадском отошла ему. Отцу достался загородный дом в Подмосковье и коллекция антиквариата.

Отец и сын судились за наследство деда и это плохо. Значит в семье раскол. Прохор Гаврилыч прав: когда наследники спорят, род слабеет.

В социальных сетях я ничего не нашёл. Ни ВКонтакте, ни в Однокласниках ни в других. Либо он их не ведёт, либо зарегистрирован под другим именем. В наше время отсутствие соцсетей это либо принцип, либо паранойя, либо человеку нечем похвастаться.

Одна фотография в статье «Коммерсанта» о наследственном споре. Дмитрий Салтыков — молодой мужчина, тёмные волосы, резкие черты лица, взгляд прямой, не улыбается. На фотографии он у здания суда, один.

Один.

Это слово меня зацепило.

Я посмотрел ещё раз на всё, что нашёл. У него маленькая компания и квартира доставшаяся от деда, а точнее высуженная у отца. Его нет в соцсетях, о нём нет и упоминаний в прессе, кроме наследственного дела. Нет друзей, партнёров, коллег — по крайней мере, в публичном пространстве я этого не нашёл.

И это означало что Дмитрий Салтыков, тридцать один год от роду, внук председателя Совета родов, наследник огненного рода, был, похоже, один.

Совсем один. Как и я — десять дней назад.

Я закрыл ноутбук.

Как сказал Прохор Гаврилыч — к гордым приходят с предложением.

Предложение у меня теперь было и это не деньги, не власть и не защита. Предложение было проще и, может быть от этого и ценнее — моя компания.

Я выключил лампу и лёг дальше спать. Завтра будет Старосадский переулок. Дом четыре.

Пять минут пешком.