На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

На третий год после щёлчка Бруклин научился жить.

Это получилось не сразу. Первые полтора года город болел — тихо, по-английски, без жалоб. Люди ходили на работу, и работа была наполовину пустая, и они притворялись, что заполняют её собой за двоих. Магазины открывались в восемь, как всегда, только на витринах больше не выкладывали свежий хлеб — пекли по предзаказу, потому что хлеб гнил вдвое быстрее, чем уходил. Жёлтые ленты на фасадах сначала висели на каждом втором доме, потом на каждом четвёртом, потом на одном. К концу второго года ленты убирали тихо, по ночам, без речей. Соседи знали, кто снял свою, но не обсуждали. Это было всё ещё рано.

На третий год снимать ленты начали днём.

Это был маленький сдвиг, но Гарри его заметил. Он каждое утро по дороге к кафе смотрел на фасады и считал в голове, как раньше. У дома на углу осталась одна лента — потускневшая, выцветшая, прибитая гвоздём, на котором висел чёрный мешок для мусора четыре года назад. У дома напротив — ни одной. У дома через дорогу — три, но это были новые ленты, висели они аккуратно, и Гарри понимал, что это уже не пропавшие, а просто украшение, которое кто-то повесил, потому что было модно, потому что был март, потому что вчера было холодно. Жёлтый стал просто жёлтым.

Кафе менялось вместе с городом. На доске мелом — «Эспрессо — 3.00». Цена ходила вверх медленно, по двадцать пять центов в год: в начале второго года Гарри стёр 2.50 и написал 2.75, в начале третьего — 3.00. Двадцать пять центов на чашку уходили в банку с надписью «На новые чашки», которая стояла на полке рядом с олимпийским мишкой. В банке к третьему году было четыреста семнадцать долларов и шесть центов. Гарри их не тратил. Он откладывал на момент, когда нужно будет.

Маргарет исполнилось двенадцать. Косу она перестала заплетать туго и теперь носила её сбоку, через плечо, что было совершенно новым умением, которое она долго отрабатывала перед зеркалом у бабушки. Хедвиг разрешала ей теперь сидеть на руке без сушёных мышей — это была привилегия, заработанная двумя годами регулярных приходов. По средам Маргарет занимала маленький столик у окна, доставала ту же синюю книгу в кожаном переплёте — она читала её уже третий год и никак не могла закончить, потому что иллюстрации в ней шевелились, и Маргарет каждый раз обнаруживала, что страница, на которой она остановилась в прошлую среду, изменилась за неделю. Это её совершенно не смущало. Она была внучка профессора магических существ.

Майкл из библиотеки приходил теперь не за круассаном, а за полноценным завтраком — два яйца, бекон, тост, кофе чёрный. Он садился у окна, читал газету, иногда обменивался с Гарри парой слов про погоду или про какой-нибудь новый закон, который Гарри не понимал, потому что юридические тексты были последним делом в его биографии. У Майкла в кармане лежала фотография жены — старая, заламинированная, потому что он её доставал часто. Гарри это знал, потому что один раз увидел край, когда Майкл наклонился за упавшим ключом.

Стив сидел три раза в неделю — по понедельникам, средам и пятницам. По понедельникам — с кофе с собой, на бегу, как раньше. По средам — час, иногда полтора. По пятницам — иногда до закрытия, потому что в пятницу у него не было групп поддержки, и ему некуда было торопиться. Он научился молчать в кафе так, как другие учатся говорить, — медленно, с уважением к тишине. Иногда они с Гарри обменивались тремя словами за весь визит, и оба считали это успехом.

Наташа приходила по четвергам, на борщ. Это стало ритуалом — Гарри начинал варить в среду вечером, потому что борщ настаивается, и в четверг к двенадцати он стоял на плите, тёплый, густой, со сметаной отдельно в маленькой плошке. Наташа за два с половиной года съела примерно сто восемнадцать таких борщей. Каждый раз она садилась за тот же стол у окна. Каждый раз доедала до конца. Каждый раз говорила одну фразу перед уходом: «Спасибо, Гарри». Это была её самая длинная декларация в кафе.

* * *

На третий год после щёлчка в кафе зашёл Брюс.

Это было в апреле, во вторник, в одиннадцать утра. Гарри стоял у стойки и протирал стакан — это было его обычное состояние, как привычка к шепоту у тех, кто долго работал с детьми. На улице шёл мелкий дождь, такой, какой бывает в Нью-Йорке весной и без которого весна не считается весной. В кафе сидели трое: Маргарет с книгой, Майкл с газетой, и одна женщина за дальним столиком, которую Гарри видел впервые, — она ела свою половинку панини.

Колокольчик звякнул.

В дверь вошёл Брюс Бэннер.

Гарри это понял не сразу. Сначала он увидел человека: очень большого человека, метра два двадцать ростом, с прямой спиной, в светло-сером твидовом пиджаке, в фланелевой рубашке, в очках на тонкой металлической оправе. Человек был зелёный. Гарри это отметил с тем же равнодушием, с каким отмечал, что у кого-то из клиентов сегодня борода новая: у Гарри в кафе уже бывали зелёные, и синие, и иногда полупрозрачные, и серьёзно его это в последние семь лет беспокоило только два раза.

— Доброе утро, — сказал большой зелёный человек.

Голос был тихий, мягкий, очень внимательный. Британский почти — но не британский. Какой-то промежуточный, академический, того типа, каким говорят люди, которые много читали лекций.

Гарри посмотрел внимательнее.

Очки. Жест, которым большой зелёный человек поправил их на переносице, — двумя пальцами, мягко, не толкая, а как бы поднимая. Глаза за очками. Тёплые. Карие, не зелёные. Тревога, прячущаяся за вежливостью, — ровно столько, чтобы быть в курсе, но не настолько, чтобы быть заметной.

— Брюс?

— Брюс, — подтвердил большой зелёный человек. И улыбнулся. Улыбка была брюсовская — извиняющаяся, как будто он пришёл слишком рано на собственный день рождения и теперь не знает, как себя вести.

— Я не сразу узнал.

— Понимаю.

— Садись, куда хочешь. У меня сегодня есть свободные стулья. Не все выдержат, но я укажу.

— Я постараюсь не сломать.

— Я знаю. Я к стойке всё равно бы тебя не пустил — табурет высокий, ножки тонкие. Сядь за тот большой стол у окна. Он дубовый, из Шотландии, я его в две тысячи десятом притащил, и он переживёт нас всех.

Брюс прошёл к столу. Стол был большой, на восемь человек, с резными ножками, и Брюс за ним смотрелся правильно, как старый профессор в библиотеке. Сел осторожно. Стол подержал.

Маргарет на втором столике подняла глаза от книги. Долго смотрела на Брюса с тем выражением, которое было её фирменным выражением, — серьёзным, не удивлённым, оценивающим. Брюс посмотрел на неё. Маргарет посмотрела ещё немного. Потом сказала:

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

— Вы зеленый?

— Да.

— Не болейте, — сказала Маргарет. И вернулась к книге.

Брюс моргнул.

Это была её форма приветствия. Брюс это понял и расслабился.

* * *

Гарри принёс к столу чашку. Большую. Из тех, которые он держал для Тора, — толстое стекло, с двойными стенками, чтобы не обжигалась рука у того, кто не знает своей силы.

— Ромашка с мёдом, — сказал он. — Как раньше.

— Спасибо.

— Ты сейчас Брюс или Халк?

Брюс посмотрел на него. Потом улыбнулся снова.

— Оба, — сказал он. — Это новое.

— Я не очень понимаю.

— Я тоже. — Брюс взял чашку. — Семь месяцев назад я провёл эксперимент. Гамма-камера, пятнадцать гигарентген, восемнадцать часов внутри. Я хотел… я не знаю, что я хотел, если честно. Соединить. Я устал быть двумя людьми. Я устал бояться второго. Я хотел или избавиться от него, или научиться с ним жить. Получилось — научиться. Это новое. Я ещё привыкаю.

— Как ощущение?

— Тихо. Очень тихо. Раньше у меня в голове было двое — я и он. Сейчас один. Это первый раз за десять лет, когда я слышу один голос.

— Это хорошо?

— Я ещё не знаю. Хорошо — не та категория. Это просто другое. Как будто я переехал в новую квартиру, и квартира лучше, но я ещё не знаю, где у меня свет, и в первую неделю буду биться лбом о косяк.

Гарри кивнул.

— Это понятно.

— Я долго не приходил, Гарри.

— Я заметил.

— Мне было… стыдно. Я не знал, как зайти. Я думал — вот я приду, и Гарри посмотрит, и подумает, что я какой-то другой, а я не другой, я тот же. Просто упакован иначе.

— Брюс.

— Что?

— Я тебя узнал по очкам. По очкам и по тому, как ты их поправил. Ты всё ещё тот же.

Брюс не сразу ответил. Сделал глоток. Поставил чашку. Положил руки на стол — большие, с длинными пальцами, не такие, какими были раньше, но узнаваемые.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я зашёл ещё для одного.

— Для чего?

— Я хотел сказать тебе, что я работаю. Над тем, что Фьюри попросил.

Гарри поднял глаза.

— Когда?

— Перед щелчком. Не лично — он передал через сообщение, которое нашли в его машине. Сказал передать тебе, если найдут способ. Я нашёл. Не до конца. Но направление.

— Направление куда.

— Камни. Их разбили — Тор это сделал. Но энергия, которую они в себя забрали, — она сохраняется. Где-то. Не в нашем времени. Но в каком-то — да. И если её найти — может быть, можно её одолжить. На одно действие. Одно. Не больше.

— Одно действие.

— Одно. Большое. Очень большое.

Тишина. Гарри сел напротив Брюса. Это было редко — Гарри почти никогда не садился за столики со своими клиентами. Но сейчас он сел.

— Сколько ещё?

— Год. Может, два. Я работаю один — это медленно. Но я работаю.

— Ты не один.

— Я знаю.

Гарри коротко улыбнулся.

Они сидели. Дождь за окном шёл. Маргарет с книгой переворачивала страницу. Хедвиг откуда-то вылетела — она этого обычно не делала при незнакомых клиентах, но Брюс не был незнакомым — и спокойно села на спинку стула рядом с Брюсом. Брюс не вздрогнул. Поднял палец. Хедвиг к нему наклонилась. Брюс осторожно провёл пальцем по перу на её груди. Хедвиг прикрыла глаза.

— Я давно её не видел, — сказал Брюс.

— Она тебя помнит.

— Я это чувствую.

Они так и просидели час и пятнадцать. Брюс выпил две чашки ромашки и съел один круассан. Расплатился двадцатью долларами и не взял сдачи. Перед уходом постоял у двери, обернулся.

— Гарри.

— Да?

— Когда я найду способ — я приду первым к тебе.

— Я буду здесь.

— Я знаю.

Колокольчик звякнул.

* * *

Тор пришёл осенью того же года. Через полгода после Брюса. Это значит, на третьем году и девятом месяце после щёлчка.

Брунхильда привела его. Гарри это понял раньше, чем колокольчик звякнул, — у него отзвенели обереги, что-то очень тяжёлое подошло к двери и стоит на пороге, не решаясь войти. Обереги Гарри знали Тора. Шесть лет визитов до щёлчка оставили на стене кафе тонкий, ровный, постоянный след — как след от спины, прислонявшейся к одной и той же стенке тысячу раз.

Гарри подошёл к двери сам. Открыл.

На пороге стояла Брунхильда в дорожном плаще. За её плечом — мужчина. Большой, очень большой, с длинной нерасчёсанной бородой, в потёртой жилетке поверх футболки с какой-то надписью, в спортивных штанах. Живот был круглый. Глаза — это были глаза Тора, но они были другие. Не тёмные — потускневшие.

— Тор, — сказал Гарри.

— Бариста, — ответил Тор.

Голос — тот же, что был раньше, только тише. Раньше Тор говорил, и стёкла дрожали. Сейчас он говорил, и Гарри его еле услышал.

— Заходи.

— Я не уверен, что хочу.

Брунхильда тихо толкнула Тора в плечо — это был жест, который мог сломать ребро обычному человеку, и Тор его мягко принял, и шагнул внутрь. Колокольчик звякнул второй раз. Брунхильда осталась снаружи.

— Я подожду здесь, — сказала она через дверь.

— Заходи и ты.

— Я постою. Это его час.

Гарри кивнул. Закрыл дверь. Брунхильда осталась на тротуаре под лёгким дождём, как человек, который четыре года стоял на посту и забыл, как сесть.

Тор прошёл к стойке. Постоял перед табуретом — он не был уверен, что табурет его выдержит. Гарри это видел и без слов выдвинул другой, из подсобки, — низкий, дубовый, с укреплёнными ножками. Гарри его держал именно для таких визитов, последние десять лет.

— Сядь, Тор.

Тор сел. Табурет скрипнул, но выдержал.

Гарри его укрепил.

* * *

— Что налить?

— Не пиво.

— Не пиво?

— И не вино.

— И не вино?

— У тебя есть… что-нибудь. Что-нибудь, что ничего не делает. Ничего не лечит. Ничего не утешает. Я устал от того, что мне всё что-нибудь делает.

Гарри постоял минуту. Потом наклонился под стойку, достал маленький жестяной чайник — старый, с поцарапанной эмалью, с надписью на кириллице, которую никто из посетителей никогда не мог прочесть.

— У меня есть чёрный чай. Без добавок. Я его заварю покрепче. У него один эффект — он горячий.

— Подходит.

Гарри поставил чайник на плиту. Это был самый длинный заказ в его жизни — обычный чёрный чай требовал две минуты. Сегодня он заварил его восемь.

Тор сидел. Сложил руки на коленях. Молчал. Гарри тоже не торопил.

Когда чай был готов, Гарри налил его в большую кружку — простую, белую, без узора, из тех которые покупают на оптовых рынках за два доллара за штуку. Поставил перед Тором. Тор взял её двумя руками. Стал греть ладони.

Они сидели семнадцать минут, прежде чем Тор сказал первое.

— Бариста.

— Да?

— Локи был тут перед тем.

— Перед тем, как…да.

— Он мне налил кофе утром. Я не понял.

— Я знаю.

— Я думал — он мне яд налил. Или какое-то снадобье. Я понюхал, прежде чем пить.

— И?

— Это был кофе. Просто кофе. Я не помню, чтобы Локи мне когда-нибудь варил кофе.

— Это первый и единственный раз был.

— Это ты ему сказал.

— Это я ему предложил. Сказать брату через утренний кофе то, что он не успевает сказать словами.

Тор закрыл глаза. Очень долго. Когда открыл — в них стояла вода, но не текла. Тор уже четыре года держал воду в глазах. Он научился.

— Я успел его обнять перед смертью.

— Я знаю.

— Я держал его за плечо. Он умер у меня на руках. Я ничего не сделал.

— Ты был там. Это всё, что нужно.

— Этого не достаточно.

— Этого никогда не достаточно, Тор. Поэтому это и есть всё, что нужно.

Тор пил чай. Гарри протирал стакан. За окном Брунхильда стояла, как часовой, и на её плечо иногда падали капли с навеса, и она их не сметала.

* * *

— Бариста.

— Да?

— Чашка моя на полке.

— На полке.

— Вижу ее, да.

— Я её мыл каждое утро. Раньше — каждую неделю. После щёлчка — каждый день. Она в форме. Жди когда понадобится.

— Я не знаю, когда я буду готов её взять.

— Это не я решаю. И не ты. Это решает что-то третье. Когда придёт время.

— А пока?

— Пока — приходи и сиди. Хоть раз в неделю. Хоть раз в месяц. Просто чтобы знать, что место есть.

Тор сидел ещё двадцать минут. Допил чай. Поставил кружку. Поднял на Гарри глаза.

— Бариста.

— Да?

— Скажи Локи. Если ты с ним где-нибудь говоришь. У тебя там, в подсобке, я не знаю. Скажи ему, что я понял. Про кофе. Я понял.

Гарри посмотрел на Тора. Ни с кем он поговорить не мог. Тор это знал.

— Я ему скажу.

— Спасибо.

Тор встал. Достал из кармана монету — старую, асгардскую, с гравировкой, которую человеческий глаз не мог проследить. Положил на стойку.

Посмотрел на Гарри. Слезы стояли у него на щеках. Тихонько кивнул и пошел к выходу.

Продолжение следует…

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле