На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

Прошёл год.

Гарри это понял не сразу — он несколько недель смотрел в календарь и пытался уловить дату. Потом перестал. Календарь был неудобный — он отсчитывал не время, а пропавших.

Кафе работало. На доске мелом — «Эспрессо — 2.50». Цена не менялась. Гарри её не двигал — людям и так тяжело, а у него аренды не было. Помещение он держал по чашке чая в неделю — это была сделка со старым хозяином, сквибом по имени мистер Розенберг, которого Гарри в две тысячи восьмом подобрал на улице в дождь и проводил домой. Через две недели мистер Розенберг принёс ему ключи и сказал: «Открывай. Чай не забывай». Через год мистер Розенберг умер от старости. Гарри по-прежнему заваривал чай по средам и оставлял на столе у стойки — на всякий случай. Старики иногда возвращаются.

Профессор Макгонагалл приходила каждый день. Шарф у неё был метров шесть. Внучка иногда заходила вместе с ней — Маргарет, девочка лет одиннадцати, рыжая, с большой косой и серьёзными глазами. Маргарет любила какао и читала «Сказки Барда Бидля» — старую книгу в синем переплёте, которую профессор приносила из дома. Иллюстрации в книге иногда шевелились. Маргарет это уже не удивляло.

* * *

Первые три месяца после щёлчка приходил Стив. Каждое утро. По дороге от тренировочной базы, которая больше не была тренировочной базой, потому что тренировать стало некого. Стив заходил, кивал. «Стив». «Гарри». Двойной чёрный. Пять долларов на стойке. Колокольчик. Всё.

Шесть месяцев так.

В середине октября — какое-то утро, ничем не отличавшееся от других — Гарри сказал: «Сядь».

Стив посмотрел на него. На стаканчик в руках Гарри. На свой бумажник. На дверь.

— У меня дела.

— Какие?

— Группа в три. Поддержка.

— Сейчас одиннадцать.

— Встреча в час.

— С кем?

Стив открыл рот. Закрыл.

— Не помню.

— Сядь.

Стив сел. На второй табурет от стены — тот самый, на котором сидел шесть лет назад с чашкой мяты. Гарри переставил стаканчик. Сделал в керамической. Поставил перед Стивом.

— Я с собой.

— У тебя есть час. Сегодня — здесь.

— У меня нет на это времени, Гарри.

— У тебя только это и есть, Стив. Всё остальное у тебя забрали полгода назад.

* * *

Стив молчал минут десять. Гарри его не торопил. Гарри протирал стакан. Профессор Макгонагалл в углу не поднимала глаз.

Маргарет тоже была там. Маргарет посмотрела на Стива, увидела что-то по его лицу, и тихо сказала бабушке: «Бабушка, я пойду в подсобку». Профессор кивнула. Маргарет ушла к Хедвиг. Хедвиг её любила — Маргарет приносила сушёных мышей.

Стив этого не заметил.

— Гарри, — наконец сказал он.

— Да.

— Я их веду — группы. Я им говорю: найдите то, ради чего жить. Я повторяю это двадцать раз в день. Двадцать. Я в это не верю.

— Сам не нашёл?

— Я даже не помню, как это делается.

Гарри положил тряпку.

— Стив.

— Что?

— Скажи имя. Не подумав. Первое.

— Какое имя?

— Имя, ради которого тебе бы хотелось ещё одну жизнь.

Стив сидел долго.

— Пегги, — сказал он наконец.

Слово вышло из него с трудом — как будто он его держал семь десятков лет и забыл, что оно есть.

— Хорошо, — сказал Гарри.

— Это бесполезно. Ей было девяносто пять, она умерла. Это просто слово.

— Я знаю.

— Зачем ты меня спросил?

— Чтобы ты его сказал. Один раз. Здесь. При мне. Что с ним делать — твоё решение.

Стив смотрел в чашку. Долго. Не пил. Кофе остывал.

* * *

К двенадцати тридцати Стив сделал три глотка.

— Гарри.

— Да?

— Хочу спросить.

— Спрашивай.

— У тебя кто-то уходил?

Гарри посмотрел на него.

— Да.

— Да?

— Раньше. Давно это было.

— Кто?

Гарри помолчал.

— Близкий мне человек.

Стив кивнул. Дальше — нельзя. Сделал ещё глоток. Кофе уже был холодный.

— Я устал, Гарри.

— Я знаю.

— Никогда раньше не уставал. Это ново.

— Это значит, ты не машина. Это значит, есть чувства, эмоции.

— Это много для одного утра.

— Это не одно утро. Это шесть месяцев одного утра.

Стив тихо хмыкнул. Не смех, но что-то вроде. Это был первый звук такого типа из него за полгода.

В двенадцать тридцать пять Стив встал. Положил пять долларов на стойку.

— Завтра.

— Сидеть или с собой?

— Подумаю.

— Подумай.

Колокольчик звякнул.

* * *

Маргарет вернулась из подсобки. Хедвиг сидела у неё на плече.

— Хедвиг, мы про это говорили.

Сова посмотрела на Гарри с тем выражением, которое означало «не сейчас, бариста, у нас с девочкой свои дела».

Маргарет села обратно к бабушке. Сова осталась на её плече и просидела до пяти вечера. Это стало двумя новыми традициями кафе — Маргарет по средам приходила с бабушкой, и Хедвиг по средам выходила в зал.

Гарри это записал в голове. Удачно — потому что после ухода Стива было ещё две недели тишины, и эти две недели были самые тяжёлые с самого щёлчка, и Маргарет с Хедвиг каждую среду спасали его от того, чтобы перестать открывать.

Стив на следующее утро сел.

И на следующее.

И на следующее.

К концу года он уже не покупал кофе с собой. Он его пил здесь. Час, потом сорок минут, потом полчаса. Это было движение. Маленькое. Но движение.

* * *

Через девять месяцев после щёлчка пришла Наташа.

Не первый раз — Наташа заходила пару раз весной, на пять минут, забрать что-то для кого-то. Без сидения. Один раз даже не зашла — постояла у двери, кивнула Гарри через стекло, ушла.

В этот раз она была другой.

Колокольчик звякнул в одиннадцать пятнадцать. Гарри поднял глаза. Наташа стояла у двери. Тёмные круги под глазами, волосы заплетены неаккуратно. На правой щеке след чего-то, может, тонкого крема.

— Гарри.

— Наташа.

— Я ненадолго.

— Это пять минут или два часа?

Она замешкалась.

— Не знаю.

— Сядь.

Она села. За стол у окна — её любимый, тот, на котором она когда-то сидела с Клинтом и со Стивом. Сейчас она сидела одна. Клинт исчез. Никто не знал, где он, но все знали, что он не вернётся, пока не отомстит. Кому, за что — было неясно.

— Что у тебя сейчас? — спросил Гарри.

— Окойе.

— И?

— Налёт на её базу в Ваканде. Не атака. Просто… мальчики. Мародёры. Шесть из выживших, с оружием. Окойя положила их за минуту — это её специальность. Но один успел крикнуть, что она «вдова короны», и Окойя после этого вышла из комнаты и просидела в туалете полтора часа.

— Ты с ней была?

— На звонке. Полтора часа. Молча.

— Это правильно.

— Я ничего не сделала.

— Ты с ней была. Это всё, что нужно.

Наташа посмотрела на него. Глаза у неё были как у людей, которые научились никогда не плакать, потому что это профессионально невыгодно. Гарри видел такие у Игоря, у себя в зеркале, иногда у Стива.

— Гарри.

— Да?

— Что мне сделать?

— Что считаешь нужным.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь принял за меня одно решение. Любое. Кофе, чай, обед, цвет шнурков. Что угодно. Я почти год решаю всё. Каждое утро. Каждый звонок. У меня заканчиваются силы.

Гарри положил тряпку. Пошёл к плите. Достал кастрюлю.

* * *

Через двадцать минут перед Наташей стояла миска.

Борщ. Красный, густой, со сметаной, с укропом, с куском чёрного хлеба сбоку.

Наташа посмотрела на миску. Очень долго.

— Это…

— Борщ.

— Я помню. Русский суп. Нас в Красной Комнате таким же кормили. Раз в неделю. По четвергам. Я в семь лет ела этот борщ. Тот же самый. Я его узнаю по запаху.

Гарри кивнул.

— Это Игорь варил. Один раз показал мне «секретный борщ разведки», и я с тех пор варю по памяти.

— Игорь.

— Мой опекун.

— Повезло тебе…с ним.

Она взяла ложку. Очень осторожно. Сделала глоток.

Сидела минуту. Не двигалась.

— Это другой борщ.

— Тот же.

— Нет. Он сделан с заботой. Тот в Красной Комнате — без. Тот же продукт, та же кастрюля — но другой человек его варил. Я вижу разницу.

Гарри посмотрел на неё.

— Нужно варить с заботой. Это и есть весь секрет.

Наташа доела миску. Хлеб. Сидела долго. К часу выпила чай. К двум встала.

— Сколько с меня.

— Улыбка на лице. И два доллара. За борщ.

Она положила двадцать. Сдачу не взяла.

* * *

Через четырнадцать месяцев после щёлчка пришла валькирия.

Гарри сначала не понял, кто это. Высокая женщина в потёртом плаще, тёмная кожа, шрам через бровь. На стойке оставила запах моря и металла.

— Бариста.

— Доброе утро.

— Меня зовут Бруннгильда. Не уверена, что у нас есть общие знакомые.

— У нас есть.

— Откуда вы..?

— Вы пахнете Асгардом. Тор сидел шесть лет на табурете у стойки. Я этот запах запомнил.

Валькирия моргнула. Усмехнулась.

— Тор сейчас не сидит. Тор лежит. В Норвегии. Правлю теперь я.

— Что значит «правишь».

— Он король Асгарда, который теперь не Асгард, а посёлок на двадцать тысяч человек в Тёнсберге. Тор пьёт. Я правлю.

— Он жив.

— Жив. Не уверена с остальным.

— Это уже немало.

Она заказала эль. Гарри сказал, что эля нет, и она спросила, есть ли что покрепче. Гарри предложил медовый чай с гвоздикой. Она согласилась — «как первая концессия в моей жизни».

Они говорили час. Валькирия рассказывала про асгардских беженцев: как они учатся ловить рыбу, как они учатся жаловаться на дождь, как один маленький Эйнар нашёл в лесу гриб и сварил суп, и теперь все дети у него учатся.

— Тор может прийти? — спросил Гарри.

— Не сейчас. Может, через год. У него внутри сейчас лежит что-то очень тяжёлое, и он не готов поднимать.

— Передай ему.

— Что?

— Что чашка на полке стоит. Если он захочет — может прийти просто посидеть. Без слов. Без выпивки. Я не задам вопросов.

Валькирия посмотрела на Гарри долго.

— Передам.

— И ещё.

— Что?

— Если тебе самой тяжело от того, что ты «правишь» — приходи. Я не помогу тебе править. Но я могу налить чая.

Бруннгильда моргнула.

— Я приду.

Она встала. Положила на стойку маленький камень — гладкий, голубой, с рунической царапиной. Гарри взял.

— Это что?

— На счастье. У нас такое дарят, когда уходят. Это значит «я тебя помню».

Колокольчик звякнул.

* * *

Прошло восемнадцать месяцев.

Гарри сидел в подсобке. Хедвиг на жёрдочке.

— Полтора года.

Хедвиг моргнула.

— Стив сидит. Наташа ест борщ — раз в две недели приходит, на четверг. Валькирия будет приходить. Маргарет каждую среду с сушёными мышами для тебя. Парень с круассаном со дня щёлчка тоже стал заходить — два месяца как. Зовут Майкл. Он работает в библиотеке, и у него умерла жена. Ничего не рассказывает, ест круассан, пьёт чай. Это всё пока, но это — что-то.

Хедвиг ухнула.

— Один человек говорил: «Тёмные годы не лечатся словами. Они лечатся повторением. Каждое утро открывай. Каждое утро вари. Каждое утро вытирай стол. Через год — заметишь. Через два — почувствуешь». Игорь это говорил, когда мне было семнадцать и я хотел всё бросить. Я не бросил. Я открываю каждое утро.

Тишина.

Чашка Игоря — простая железная, с большой ручкой, без узора — стояла на верхней полке. Его любимая чашка.

Рядом — двадцать восемь пустых мест и одна жестяная коробка с олимпийским мишкой.

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле