Колокольный перезвон собора Петропавловской крепости глухо отсчитал два пополуночи. Звук, раскатившись над темной, покрытой битым мартовским льдом Невой, завяз в тяжелых портьерах личных покоев великой княжны Марии Александровны.

Во дворце стояла та особенная, призрачная тишина, какая бывает лишь в жилищах самодержцев: тишина, в которой каждый скрип паркетины кажется доносом, а сквозняк из вентиляционной отдушины — чьим-то затаенным вздохом.

Мария не спала.

Сбросив шелковое стеганое одеяло, царская дочь мерила шагами спальню, не чувствуя холода натертого воском наборного дерева под босыми ступнями. На ней была лишь тонкая батистовая сорочка с брюссельскими кружевами на ключицах, не способная унять внутренний пожар. В груди саднило, словно туда плеснули кипящей смолы.

С той самой минуты, как на балу в Аничковом Захар Натанович разжал пальцы на ее талии, мир вокруг выцвел до серой пыли. Привычный придворный уклад казался теперь невыносимой тюрьмой: надушенные французские принцы с их постными улыбками вызывали тошноту, нравоучения классных дам Смольного института звучали как погребальный вой, а батюшкин тяжелый, подозрительный взгляд давил к земле свинцовой плитой.

Она жаждала яда. Того самого первозданного, черного огня, что жег ее кожу сквозь тонкую перчатку юного князя.

Внезапно стекла в двойных рамах, выходивших на Дворцовую набережную, мелко и тревожно задрожали.

Это не было похоже на шум ветра или далекий орудийный салют. До слуха царевны донесся утробный, низкий рокот, вибрировавший на частоте самой земли — словно в гранитной утробе набережной ворочался исполинский зверь.

Мария замерла, прижав ладонь к бешено заколотившемуся сердцу. На подоконник упал короткий, ядовито-белый отблеск электрических фар.

Он пришел. Без приглашения, без страха перед лейб-гвардейскими караулами и царским гневом.

Оцепенение слетело с нее в единый миг. Действуя вслепую, подчиняясь слепому зову, великая княжна сорвала со спинки кресла шерстяное дорожное платье темного сукна, наспех застегнула десяток крючков на груди, дрожащими пальцами натянула узкие сапожки на меху и укутала плечи тяжелым собольим палантином, набросив капюшон на самые глаза.

Дворцовая стража не ждала побега царской дочери.

Обойти сонных фрейлин и дежурного камердинера оказалось до смешного легко: Мария с детства знала тайный ход за гобеленом петровской работы, выводивший в полутемную галерею малого Эрмитажа к Салтыковскому подъезду. Швейцар у боковой калитки — старый николаевский ветеран с Георгиевской медалью — онемел, увидав пред собой венценосную беглянку, но тяжелый золотой червонец, сунутый в его заскорузлую ладонь, и ледяной шепот: «Молчи, ради Христа, коли жизнь дорога» — сделали свое дело. Кованый засов отошел без единого звука.

Морозный ночной воздух ударил в лицо, смывая духоту дворцовых анфилад.

У самого гранитного спуска к черной воде, прижавшись низким силуэтом к парапету, замерла «Барракуда». Вороненая сталь кузова-фастбэка лоснилась в свете редких газовых рожков, словно мокрая шкура косатки. Машина не глушила двигатель: четырехрядный блок ровно урчал на холостых оборотах, выплевывая из медных труб под днищем две прозрачные, шипящие струи пара.

Захар стоял, небрежно привалившись бедром к крылу, засунув руки в карманы графитового редингота. Трость из мореного дуба висела на сгибе локтя. На князе не было даже картуза: смоляные кудри трепал балтийский ветер, а в янтарных глазах плясала знакомая бесовская усмешка.

— Вы заставили меня ждать целых семь минут, ваше высочество, — негромко произнес он, не шелохнувшись при ее приближении. — Для побега из Зимнего дворца это непростительная медлительность. Батюшка мог бы успеть поднять Преображенский полк по тревоге.

— Вы безумец, Ингрийский, — выдохнула Мария, останавливаясь в двух шагах и тщетно пытаясь унять дрожь в коленях. — Если нас заметят жандармы… если государь узнает…

— Государь сейчас сладко спит, видя сны о бакинских концессиях, — Захар шагнул вперед, сокращая разделявшее их расстояние, и его горячая ладонь властно легла на ее талию прямо поверх соболей. Пальцы юноши чуть сжались, и царевна слабо ахнула, чувствуя, как сквозь шерсть и мех ее прошивает знакомый, нестерпимый ток. — А жандармы… Жандармы этой ночью предпочитают греть носы в кабаках на Сенной. Хватит трусить, Машенька. Вы ведь пришли сюда не ради нравоучений. Садитесь.

Он распахнул перед ней тяжелую низкую дверь.

В нос ударил густой, терпкий запах свежего казанского сафьяна цвета запекшейся крови, машинного масла и горячего металла. Великая княжна заколебалась лишь на долю секунды, но насмешливый взгляд янтарных зрачков подтолкнул ее в спину сильнее любого приказа. Подобрав подол платья, она скользнула в низкое, глубокое кресло, мгновенно утонув в объятиях алой кожи.

Захар захлопнул дверь с глухим, плотным щелчком герметичного замка, обошел машину и легко скользнул за руль.

— Держитесь крепче за поручень, Ваше Высочество. Этот зверь не обучен церемониальным поклонам.

Тумблер на щитке щелкнул. Захар выжал тяжелое сцепление и вбил рычаг коробки в передачу.

«Барракуда» сорвалась с места без малейшей раскачки.

Маговодородный реактор под длинным граненым капотом взорвался яростным, сокрушительным ревом, похожим на рык проснувшегося вулкана. Задние колеса шлифанули мерзлый гранит набережной с визгом жженой рижской резины, выметнув из-под арок тучу снежной пыли, и черная стрела выстрелила вперед, вжимая Марию в спинку сиденья с такой сокрушительной силой, что из ее легких вышибло весь воздух.

Дворцовый мост промелькнул смазанной полосой чугунного кружева.

Город, застывший в вековом гранитном сне, понесся навстречу с безумной, неестественной скоростью. Сорок верст в час… шестьдесят… девяносто! Фонарные столбы по обочинам Васильевского острова слились в сплошные огненные нити, ветер с залива с диким свистом бился в толстое ветровое стекло, а низкий корпус спорткара рассекал морозную мглу, словно артиллерийский снаряд.

Мария судорожно вцепилась обеими руками в полированную латунную ручку на панели. Соболиный капюшон сорвало с ее головы в первое же мгновение; густые золотистые волосы разметались по плечам, летели в лицо, закрывая обзор. Ей казалось, что сердце вот-вот пробьет ребра. Первобытный, леденящий кровь ужас сдавил горло — но следом за ужасом, из самых темных глубин ее естества, хлынула волна дикого, ни с чем не сравнимого восторга.

Она взглянула на Захара.

Княжич вел машину одной рукой, лениво положив локоть на край открытого окна, в которое хлестал ледяной вихрь. На его губах блуждала хищная, сытая улыбка полубога, играющего с законами земной физики. На повороте у Малого проспекта корму бросило в занос; задние колеса взрезали наст до булыжника, осыпав стену старого пакгауза градом ледяного крошева, но Захар коротким, математически выверенным движением руля выровнял тяжелую тушу, даже не моргнув глазом.

— Быстрее! — внезапно для самой себя закричала великая княжна, перекрывая рев водородных цилиндров. Ее щеки пылали, глаза расширились, в них больше не осталось ни капли царственной спеси. — Еще быстрее, черт бы вас побрал, Захар!

Князь бросил на нее быстрый, торжествующий взгляд:

— Сбрасываешь кожу, царская дочка? Вот теперь ты говоришь как живая!

Он утопил педаль акселератора в самый пол.

Двигатель взвыл на запредельных оборотах, переходя в металлический, поющий визг. Машина перелетела мост через Малую Невку, оставила позади редкие дачные заборы Черной речки и вырвалась на глухой, заметенный поземкой тракт, ведущий к Лисьему Носу. Здесь уже не было фонарей — лишь два слепящих конуса электрического света пробивали чернильную тьму векового соснового бора, да белые стволы берез мелькали по сторонам, как частокол могильной ограды.

Они летели сквозь ночь, оставляя за спиной законы, чины, батюшкин трон и всю эту надутую, дряхлую империю. Мария смеялась — громко, хрипло, захлебываясь ледяным воздухом, чувствуя, как скорость выжигает из нее последние остатки придворного лицемерия.

Спустя четверть часа безумной скачки дорога оборвалась.

Широкие резиновые шины тяжело зашуршали по мерзлой гальке и мокрому песку. Захар осадил педаль тормоза; машина замерла, тихо и натужно пощелкивая остывающим металлом, развернувшись хищным носом к бескрайней, ревущей пустоте Финского залива.

Вокруг не было ни души на десять верст окрест. Лишь низкое свинцовое небо, сосны, стонущие под порывами ночного норд-оста, да черная ледяная вода, яростно крошившая остатки весеннего припая о гранитные валуны.

Захар повернул ключ. Двигатель смолк.

В салоне повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, судорожным дыханием девушки.

Мария сидела неподвижно, вжавшись в спинку сиденья. Ее грудь ходила ходуном, пальцы все еще судорожно сжимали латунный поручень, а по мраморным щекам текли слезы — слезы нервного срыва, восторга и слепого, животного возбуждения.

— Зачем… зачем вы привезли меня сюда? — прошептала она, не смея повернуть головы. Голос ее сорвался на влажный хрип. — Вы ведь могли потребовать от батюшки официального сватовства. Он бы не посмел отказать после Кавказа и Сестрорецка…

— Сватовства? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, и в замкнутом пространстве машины этот смех отозвался гулкой вибрацией. — Венчание в Исаакии, постные рожи митрополитов, золотые венцы и брачная ночь по регламенту высочайшего двора? Чтобы потом всю жизнь наблюдать, как ты цедишь сквозь зубы фальшивые любезности на приемах? Мне не нужна послушная кукла с царской фамилией, Маша. Мне нужна твоя душа. Вся, до последней капли. Без остатка.

Князь подался вправо.

Его сильная ладонь жестко, без тени придворной учтивости легла ей на затылок, пальцы зарылись в разметавшиеся золотистые волосы, с силой потянув назад. Голова великой княжны запрокинулась, обнажая длинную, беззащитную шею.

Мария судорожно втянула воздух, глядя в янтарные зрачки юноши, в которых больше не было ничего человеческого. Там клубилась первозданная, голодная бездна.

— Вы чудовище… — простонала она, но губы ее приоткрылись сами собой.

— Я твой единственный господин, — отчеканил он, и его рот накрыл ее губы в жестоком, глубоком, пожирающем поцелуе.

Это не было похоже на ласки светских кавалеров.

Захар целовал ее так, словно выпивал саму жизнь, сминал ее губы до солоноватого привкуса крови, заставляя задыхаться и стонать ему в рот. Свободной рукой он рванул ворот ее дорожного платья: дешевые металлические крючки брызнули в стороны, ударившись о ветровое стекло, плотное сукно затрещало, расходясь до самого пояса вместе с батистовой сорочкой.

Холодный воздух салона коснулся ее обнаженной груди, заставив соски мгновенно затвердеть, но уже в следующую секунду этот холод смело сокрушительным жаром.

Ладонь Захара легла на ее грудь — тяжелая, обжигающая, не знающая пощады. Он сжал податливую плоть властно, до синяков, заставив царскую дочь выгнуться дугой на алом сафьяне и забиться в его руках.

— Захар… пусти… молю… — захрипела она, пытаясь оттолкнуть его стальные плечи, но тело предавало ее с каждым ударом сердца. Низ живота свело тугой, раскаленной судорогой, между бедер разлилась стыдная, липкая влага, требующая не защиты, а полного, безоговорочного сокрушения.

— Ты сама этого хотела, — прошептал князь ей на ухо, и инфернальные вибрации его голоса парализовали остатки ее воли. — Каждую ночь в своей постели ты грезила о том, как я разорву твой царский шелк. Посмотри на себя, великая княжна. Ты дрожишь, как дворовая девка перед барином.

Одним сильным, рывковым движением он перетянул ее через рычаг коробки передач, уложив спиной на два сдвинутых кожаных кресла.

Платье было задрано к самым ребрам. Пальцы Захара жестко раздвинули ее колени, не оставив времени на стыд или колебания. Юноша освободил свою раскаленную, тяжелую плоть и вошел в нее — одним длинным, сокрушительным толчком, вонзаясь на всю глубину, пробивая сопротивление девичьих мышц с неумолимостью тяжелого заводского пресса.

Мария вскрикнула — громко, надрывно, запрокинув голову назад и впиваясь ногтями в жесткую кожу сиденья.

Боль первой секунды была острой, почти слепящей, но сквозь эту боль Захар мгновенно пустил в ее вены поток чистого Инферно. Это был ядовитый, сладчайший нектар первозданной страсти, превращавший страдание в дикий, ненасытный экстаз.

Он двигался внутри нее без жалости: тяжело, мерно, до самого основания, вбивая каждый толчок так, что амортизаторы машины тихо поскрипывали в такт их бешеным движениям. Захар доминировал безраздельно, фиксируя ее бедра своими железными ладонями, заставляя великую княжну метаться под ним, всхлипывать, бессвязно молить о пощаде и тут же жадно, исступленно подаваться навстречу каждому удару.

Ее царская кровь сдалась.

Все поколения венценосных предков, все короны и скипетры сгорели в этом замкнутом кожаном чреве «Барракуды». Она была больше не Романовой — она была самкой, покоренной древним хищником, захлебывающейся в собственном вожделении.

— Чья ты? — прорычал Захар, перехватив ее за горло, прижимая затылком к подголовнику и заглядывая в затуманенные, безумные глаза. — Отвечай, Мария!

— Твоя… — задыхаясь под его пальцами, простонала царевна, выгибаясь навстречу его бедрам, теряя последние крохи рассудка. — Твоя, господи… Твоя до смерти… Делай со мной всё… Сожги меня!..

В этот миг князь выпустил свою истинную силу.

Наклонившись к ее обнаженной груди, прямо над бьющимся сердцем, Захар коснулся ее нежной, взмокшей от пота кожи губами. Но вместо поцелуя из его рта вырвался крошечный, ослепительно-золотой язычок первородного пламени Инферно.

Мария забилась в его руках от нестерпимого, пронзительного жара, пробившего плоть до самых костей.

На левой стороне ее груди, чуть выше соска, прямо на мраморной белизне проступил тончайший, обугленный золотом след — октаэдр, оплетенный рунической вязью абсолютного подчинения. Ментальная печать вплавилась в саму структуру ее души, соединив нервную систему великой княжны с волей Закарии неразрывной цепью.

Она не просто отдала ему тело — она добровольно вручила ему свою судьбу, мысли и кровь.

Кульминация разорвала ее сознание ослепительной белой вспышкой.

Мария Александровна закричала, впившись зубами в лацкан его редингота, содрогаясь в чудовищном, непрекращающемся оргазме, пока Захар изливался в ее лоно тяжелой, раскаленной лавой, запечатывая ритуал на веки вечные.

Первые серые полосы рассвета несмело пробивались сквозь тучи над заливом, окрашивая воду в цвет тусклого олова.

В салоне «Барракуды» пахло мускусом, остывающим потом, солью и терпким табачным дымом.

Захар сидел за рулем, приоткрыв боковое стекло и не спеша затягиваясь крепкой пахитоской. Пепел срывался на мокрую гальку под колесами. На юноше уже сидел безупречно застегнутый сюртук, волосы были уложены, а в глазах снова застыло ледяное, расчетливое спокойствие владыки.

Рядом, полулежа на пассажирском сиденье, поправляла разорванный ворот платья великая княжна.

Но это была уже не та напуганная девочка, что сбегала через Салтыковский подъезд.

Лицо Марии изменилось. Исчезла детская припухлость губ, ушла нервная светская спесь. Кожа царевны казалась фарфорово-прозрачной, а в глубине ее васильковых глаз теперь горели опасные, золотистые искорки чужой, темной мудрости. Под тонким сукном платья, прямо у сердца, глухо пульсировал золотой рубец печати, даруя ей незнакомое прежде ощущение колоссальной, хищной силы.

Она не испытывала стыда. Лишь абсолютную, холодную ясность цели.

— Батюшка сегодня собирает Тайный совет в полдень, — произнесла она ровным, чеканным голосом, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида и закалывая золотые пряди уцелевшей шпилькой. — Шувалов будет настаивать на тайном надзоре за твоими заводами. Генерал Кологривов накануне прислал донос, где утверждает, что твои казаки не пускают казенных ревизоров в четвертый цех.

Захар чуть повернул голову, выпустив струю сизого дыма:

— И каково же будет мнение моей царственной фрейлины?

Мария Александровна медленно повернулась к нему.

На ее искусанных, припухших губах расцвела улыбка — тонкая, жестокая, достойная истинной императрицы грядущей эпохи:

— Шувалов получит выволочку за излишнее рвение. Я лично положу на стол отцу перехваченную депешу о его связях с венскими банкирами. А Кологривова… Кологривова пора отправить командовать гарнизоном в Оренбургские степи. Там как раз не хватает знатоков кавалерийских уставов.

Она протянула тонкую, холеную руку, положив пальцы на ладонь Захара, сжимавшую рычаг коробки, и заглянула ему в глаза с бесстрашной, слепой преданностью высшего хищника:

— Я стану твоим голосом у трона, Захар. Ни одно решение государя не будет принято без нашего ведома. Ты дашь мне власть переломать этот старый, гнилой двор, а я принесу тебе корону этой империи на золотом блюде.

Захар Натанович сыто прищурился.

Рука князя в перчатке легко скользнула по ее щеке, очертив линию подбородка. Сеть замкнулась. Самая недосягаемая крепость Петербурга пала без единого выстрела, распахнув свои тайные ворота перед тьмой Инферно.

— Пора возвращаться, Маша, — бросил князь, бросая окурок за борт и поворачивая ключ зажигания. — В шесть утра караул Преображенцев сменяется у Зимнего. Нам еще нужно успеть явить свету твою безупречную, непорочную августейшую добродетель.

Мотор «Барракуды» отозвался победоносным басовым рокотом.

Парадный особняк Ингрийских на Английской набережной за последние месяцы забыл запах застарелой лекарственной пыли, мышьяка и сырости, в которых четверть века угасал старый князь Натан.

Теперь дворец жил на широкую ногу, ослепляя столичную тьму сотнями электрических ламп Эдисона в хрустальных плафонах, питаемых от бесшумной водородной динамо-машины в цоколе. Гранитные парапеты набережной сверкали свежей полировкой, чугунные ворота с обновленным родовым гербом распахнулись настежь, а вереница лакированных карет, закрытых купе и рычащих заказных ландо тянулась до самого Николаевского моста.

В Белом колонном зале яблоку негде было упасть.

Здесь кружился в едином угаре весь цвет петербургского бомонда. Старые сенаторы, еще недавно грозившие консорциуму судебными карами, теперь подобострастно толпились у мраморных буфетов, выпрашивая у чиновников казенной палаты хотя бы пару сотен облигаций Сестрорецкого арсенала. Вице-адмирал Николай Карлович Краббе, потягивая крымское игристое, зычным басом расписывал прусскому военному агенту прелести беспорочной службы на судах с турбинами «Левиафан». Чуть поодаль главный интендант Аполлон Аристархович Черевин с умилением совал в карман золотой портсигар, полученный за досрочную приемку новой партии армейских тягачей, и клялся в вечной дружбе дому Ингрийских перед ошалевшими купцами первой гильдии.

А над этим блестящим муравейником, на широком полукруглом балконе второго яруса, стоял тот, чья невидимая рука сжимала горло всей этой праздной толпы.

Захар Натанович облокотился на беломраморные перила, лениво покачивая в пальцах тяжелый хрустальный стакан.

Вместо приевшегося придворного шампанского в бокале золотился чистый заокеанский бурбон десятилетней выдержки — крепкий, дымный, с терпкой нотой обожженного дуба, доставленный по тайному заказу прямиком из Нового Орлеана. На молодом князе сидел строгий фрак полуночно-синего сукна работы старого Штерна, без лишних побрякушек, если не считать белого эмалевого креста Святого Георгия и золотой цепочки брегета в жилетном кармане.

Взгляд янтарных глаз юноши скользил по кружащимся парам с ленивым удовольствием гурмана, закончившего сервировку грандиозного обеда.

Все фигуры на доске стояли строго по назначенным клеткам. Империя прочно и безнадежно села на маговодородную иглу. Казначейство зависело от сестрорецких поставок, армия училась воевать пулеметами, а флот больше не мыслил жизни без арктических сердечников. Каждый рубль, каждый снаряд и каждая тонна бакинской нефти теперь так или иначе проходили через гроссбухи Синдиката.

Внизу, у золоченой арки зимнего сада, мелькнул темно-вишневый шелк.

Великая княжна Мария Александровна царственно вела светскую беседу с французским послом, ослепительная в тиаре с уральскими изумрудами. Лицо царской дочери хранило безупречную маску монаршей надменности, но стоило ей на миг поднять ресницы к балкону, как в глубине васильковых глаз вспыхнул знакомый золотистый отблеск. Тонкая рука царевны бессознательно коснулась левой стороны корсета, где прямо под шелком тихо пульсировала золотая печать абсолютного подчинения. Мария была на поводке — надежном, сладком и не знающем жалости.

Чуть правее, в тени пальмовых кадок, графиня Елена Сергеевна Суходольская делала вид, будто слушает очередную нудную байку своего престарелого генерала.

Почувствовав на себе взгляд Захара, молодая генеральша едва заметно вздрогнула всем телом, закусила нижнюю губу и бросила наверх молящий, рабский взгляд, готовая по первому знаку бросить мужа и ползти на четвереньках в любую закрытую залу особняка.

А у рояля щебетала стайка барышень из «Кружка святой Екатерины»: Верочка Суходольская и Лидия Вяземская наперебой хвалили стихи юной Милютиной, зорко высматривая в зале министерских чиновников, чтобы завтра утром принести любимому наставнику свежие слухи из кабинетов отцов.

Княжич сделал глоток обжигающего бурбона, усмехнувшись про себя.

Смертные женщины, смертные генералы, смертный царь. Все они думали, что управляют судьбой Отечества, не подозревая, что являются всего лишь послушными колесиками в колоссальном механизме, запущенном владыкой Инферно.

Тяжелая портьера позади Захара резко колыхнулась.

На балкон шагнул Платон Савельевич фон Ольденборг.

Но на этот раз на лице безупречного аудитора не было привычной лощеной сытости. Всегда накрахмаленный воротничок барона был сбит набок, жилет расстегнут, а тонкие холеные пальцы судорожно комкали узкий латунный цилиндр дипломатической полевой почты со взломанной сургучной печатью чрезвычайной важности. По бледному, взмокшему лбу Платона катилась крупная капля пота.

— Князь… — сипло, забыв о светских условностях, выдохнул Ольденборг, озираясь на шумный зал за перилами. — Беда. Настоящая беда, Захар Натанович.

Захар даже не обернулся, продолжая крутить бурбон в стакане:

— Савельич, ты портишь мне вечер. Если голландцы опять торгуются за фрахт трех крейсеров, перекрой им поставки катализаторов на месяц. Сами приползут на коленях.

— Да если б голландцы! — аудитор шагнул ближе, понизив голос до свистящего шепота. — Полярный Урал, князь. Седьмой геологоразведочный участок на реке Щугор, возле горы Тельпосиз. Тот самый, куда мы три недели назад загнали тяжелые плазменные платформы для вскрытия жилы метеоритного теллура!

Юноша медленно повернул голову. В янтарных глазах мелькнул острый, холодный огонек:

— Что с бурами? Дризен клялся, что фокусирующие кристаллы выдержат давление гранита в сто тысяч атмосфер.

— Буры целы, Захар Натанович… Точнее, были целы, — Платон судорожно сглотнул, доставая из пенала узкую полосу телеграфной ленты, покрытую торопливыми точками и тире военного шифра. Бумага в его руке мелко дрожала. — Они ушли на глубину в триста саженей сквозь вечную мерзлоту. Поначалу плазма резала породу как масло. А вчера в полночь резаки уперлись в черную плиту. Ни базальт, ни гранит, ни руда. Сплошной монолит неизвестной природы, покрытый знаками, от одного взгляда на которые у артефакторов лопались сосуды в глазах.

Князь прищурился, поставив бокал на мраморный парапет:

— И наши инженеры, разумеется, решили прибавить мощности?

— Начальник партии приказал дать полный форсаж, — голос Платона сорвался на сдавленный хрип. — Задействовали все три реактора на пределе отдачи. Ударили концентрированным лучом Первородного Пламени… тем самым, что вы лично запечатали в сердечники в четвертом цеху.

— И что? — вкрадчиво поинтересовался Захар, и воздух вокруг его плеч едва заметно сгустился, вымораживая тепло весенней ночи.

— Ничего! — в глазах Ольденборга плеснул неподдельный, первобытный страх смертного человека перед неведомым. — Огонь не взял породу! Плазма не оставила на плите даже крошечной царапины! Луч просто… отразился назад, втянув в себя температуру из воздуха. А потом плита открылась изнутри.

Аудитор протянул князю конец телеграммы:

— Телеграфист успел отстучать всего четыре строки перед тем, как провод оборвался. Из разлома поднялся холод… не мороз, князь, а мертвая пустота, гасящая любой огонь. Защитные чары лопнули за секунду. Триста человек рабочей артели, два взвода казаков охраны и шестеро наших лучших инженеров… Их не просто убили. Их тела обратились в черное потрескавшееся стекло, а маговодородные двигатели на платформах замерзли в монолитный лед и рассыпались в пыль. Последнее, что передал радист: «Оно проснулось. Оно ползет наверх, и земля под ним обращается в пепел».

Внизу, в сверкающем огнями зале, оркестр грянул мазурку.

Сотни нарядных пар со смехом и шелестом шелка бросились в круг. Великий князь Михаил Николаевич звонко чокался бокалом с генерал-губернатором, смеялись фрейлины, звенели шпоры кавалергардов, а шампанское рекой лилось в хрустальные пирамиды. Жизнь империи текла своим чередом — сытая, беспечная, слепая.

Захар взял телеграфную ленту из пальцев Платона.

Княжич поднес бумагу к глазам. От сухой полоски все еще слабо тянуло не гарью, не порохом — от нее веяло древней, запредельной стужей, спавшей в недрах этой планеты за миллионы лет до появления первого смертного человека и падения первых адских легионов.

Темный дух прислушался к собственным ощущениям.

Глубоко под землей, за тысячи верст от сверкающего Петербурга, в хребтах седого Урала, действительно дрогнула ткань пространства. Проснулось нечто, не знавшее ни законов физики, ни власти золота, ни человеческого страха. Древняя, хтоническая тварь времен сотворения мира, погребенная во льдах титанами первозданной эпохи.

Ольденборг, глядя на господина снизу вверх, ждал приказа об эвакуации заводов, паники или хотя бы тени тревоги.

Но Захар Натанович медленно сжал телеграмму в кулаке.

Пепел вспыхнул на его ладони коротким рубиновым огоньком и развеялся по ветру над набережной. Князь повернулся к залу, оперся бедром о перила и снова взял свой бокал с бурбоном.

На губах архивариуса Инферно расцвела широкая, хищная, сытая улыбка.

В янтарных зрачках юноши вспыхнуло то дикое, пьянящее пламя истинного владыки серных факторий, которого ему так не хватало среди этих душных салонов, бумажных манифестов и мелких чиновничьих интриг.

Смертные игры закончились.

Концессии, балы, губернаторы и царские дочки — все это было лишь прелюдией, подготовкой базы, накоплением стали и свинца. Он выковал армию броневиков, построил заводы и подчинил себе корону не ради того, чтобы почивать на лаврах петербургского вельможи.

— Платон, — произнес Захар тихо, но в его рокочущем басе звенело торжество истинного бога войны.

— Слушаю, ваше сиятельство? — аудитор вытянулся в струнку, завороженный этой внезапной переменой.

— Бал продолжается до утра. Пусть пьют, пляшут и славят дом Ингрийских. Ни звука о происшествии ни государю, ни в жандармерию. Паника нам ни к чему.

Княжич допил бурбон одним глотком и с тихим звоном опустил пустой хрусталь на мрамор:

— Карлу Федоровичу передай: поднять по тревоге три бронепоезда с тяжелыми «Ермаками» в Сестрорецке. Загрузить в платформы двойной боекомплект плазменных мин и все запасы жидкого аргона. Прохору — надеть на пулеметы утяжеленные стволы из метеоритной стали. Через два часа я выезжаю на Варшавский вокзал.

Платон ошалело моргнул:

— Вы… вы лично едете на Урал, князь? Навстречу этой… бездне?

Захар Натанович легко коснулся набалдашника трости, глядя на темные воды Невы, где весенний лед крошился под лучами восходящей луны. В его глазах отражалась грядущая, титаническая буря, способная переплавить весь этот мир в новое, совершенное горнило.

— Мелкие черви в мундирах наскучили мне, Савельич, — усмехнулся князь, и тени за его спиной на мгновение сплелись в исполинские черные крылья. — Пора встретиться с теми, кто помнит истинный вкус первородного огня. Прикажи подать «Барракуду» к подъезду. Мы отправляемся на настоящую охоту.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА ЦИКЛ И АВТОРА, А ТАКЖЕ ОСТАВЛЯЙТЕ КОММЕНТАРИИ, ЛАЙКИ И ДЕЛИТЕСЬ С ДРУЗЬЯМИ, ЕСЛИ ПОНРАВИЛОСЬ.