Сосновый бор под Сестрорецком, ещё недавно глухой и дремучий, за какие-то полтора месяца преобразился до неузнаваемости.
Там, где прежде вились лишь браконьерские тропы да хлюпали торфяные забереги Финского залива, теперь высилась исполинская цитадель нового века. «Ингрийские арсеналы» напоминали не столько фабрику, сколько неприступную тевтонскую крепость, одетую в красный путиловский кирпич, гранит и чугун.
По всему периметру заводской территории тянулась трехсаженная стена с угловыми дозорными башенками, поверху которой змеились витки колючей проволоки — новшества, доселе в России невиданного. На вышках тускло поблескивали тяжелые стволы скорострельных пулеметов, а вдоль широкого рва, наполненного балтийской водой, мерным шагом двигались конные разъезды донских казаков в черных папахах с нарезными карабинами за спиной. Ни один бродяга, ни один немецкий агент или столичный репортер не имел шанса подобраться к внутренним дворам ближе пушечного выстрела.
К полудню к главным воротам, увенчанным чугунным барельефом с шестерней и двуглавым орлом, подкатил целый кортеж закрытых карет и лакированных ландо.
Светский Петербург пожаловал на торжественное освящение и смотр передового предприятия.
Из первой коляски, тяжело опираясь на руку адъютанта, выбрался генерал-губернатор Валериен Платонович Суходольский, увешанный звездами до самого пояса. Следом, звеня шпорами и шумно растирая озябшие уши, ступил на чищеный дощатый настил великий князь Михаил Николаевич Романов, генерал-фельдцейхмейстер и августейший покровитель артиллерии. За ними подтягивались остальные: товарищи министров, генералы Главного артиллерийского управления, ошалевшие от строгой охраны купцы первой гильдии и стайка великосветских дам, укутанных в горностаевые ротонды.
Встречал высоких гостей сам хозяин цитадели.
Захар Натанович стоял на ступенях заводоуправления в черном офицерском сюртуке без эполет, с Георгиевским крестом на шее и безукоризненно накрахмаленным воротником. Рядом замер Платон Савельевич фон Ольденборг, лощеный и строгий, с золотыми часами в жилетном кармане, а чуть позади переминался с ноги на ногу Карл Федорович фон Дризен, судорожно проверявший белизну своих парадных перчаток.
— Добро пожаловать в кузницу будущих побед империи, господа, — княжич отвесил легкий, безупречный поклон, окинув прибывших насмешливым янтарным взглядом. — Оставьте ваши калоши и тревоги у порога. Здесь начинается земля, где правит не чиновничья лень, а чистый математический расчет.
Михаил Николаевич громко крякнул, оглядывая циклопические трубы котельных, из которых, вопреки обыкновению, не валило ни грамма черного дыма:
— Ну и замах у тебя, братец Захар! Ей-богу, словно в Кронштадте крепость срыли и сюда перенесли! А где же копоть? Где угольные кучи? Почему в воздухе лавандой пахнет, а не гарью?
— Уголь — топливо вчерашнего дня, ваше императорское высочество, — улыбнулся Захар, делая приглашающий жест. — Наш пар рождается из воды и чистого эфира. Прошу внутрь, господа. Приготовьтесь забыть все, чему вас учили на казенных мануфактурах.
Тяжелые бронированные двери Главного сборочного корпуса распахнулись, и гости разом замерли на пороге, ошеломленные открывшейся картиной.
Под сводами колоссального цеха, перекрытого ажурными стальными фермами с остекленной крышей в версту длиной, царил порядок, более похожий на монастырский устав или богослужение.
Здесь не было привычной для русских заводов вечной грязи, пьяных мастеровых в засаленных рубахах, валяющихся обрезков железа и матерной ругани. Пол был выложен гладкой торцовой шашкой, политой мастикой. Вдоль всего пространства тянулись параллельные линии — бесконечные движущиеся ленты из толстых стальных пластин, приводимые в движение скрытыми под полом гидравлическими валами.
Идеальный конвейер. Чудо организации труда, опередившее свое время на добрых полвека.
Тысячи рабочих в одинаковых серых парусиновых куртках с номерами на нагрудных клапанах двигались слаженно, без единого лишнего взмаха руки. Каждый стоял на своем посту: один рабочий подхватывал пневматическим манипулятором шпангоут рамы «Ермака», второй осаживал заклепку шипящим прессом, третий с ювелирной точностью подводил карданную передачу. Над их головами, под самым стеклянным куполом, бесшумно скользили электрические мостовые краны, перенося многопудовые броневые плиты так легко, будто это были пуховые подушки.
С левого конца цеха на платформу ложилась голая стальная балка, а через каждые двадцать саженей она обрастала колесами, броней, радиаторами и турелями, превращаясь на глазах у изумленной публики в готового боевого монстра.
Суходольский протер глаза надушенным платком, испуганно пятясь от двигавшейся мимо платформы:
— Господи помилуй… Захар Натанович, голубчик… Да разве ж это люди работают? Ни перекура, ни песни заунывной, ни ругательства в адрес начальства! Они что у тебя, заговоренные? Али механические заводные куклы?
— Дисциплина, Валериен Платонович, — негромко отозвался Захар, покачивая тростью. — Высокий оклад серебром каждую субботу, чистая столовая с мясным пайком, образцовая больница и казачья нагайка за первую же каплю водки на рабочем месте. Человек труда должен чувствовать себя деталью великого государственного механизма. И тогда он творит чудеса.
— Какова же производительность, князь? — сухо, по-военному поинтересовался генерал Милютин, близоруко щурясь на ровный строй уже собранных броневиков в дальнем конце пролета.
Карл Федорович фон Дризен, расправив плечи, выступил вперед с победным блеском в очках:
— Семь тяжелых тягачей «Ермак» в седмицу, ваше превосходительство! Дополнительно — сорок пулеметов Ингрийского с полным комплектом дисков и десять маговодородных судовых установок малого класса в месяц! Армия получит первый механизированный корпус до первых заморозков!
Среди генералов пронесся гул благоговейного ужаса.
Они привыкли, что казенный Ижевский или Тульский завод согласовывал выпуск новой партии штуцеров годами, утопая в переписке, пьянстве подрядчиков и казнокрадстве. Здесь же железо текло полноводной рекой, повинуясь воле одного-единственного семнадцатилетнего демиурга.
Михаил Николаевич подошел к готовому «Ермаку», с наслаждением погладил прохладную никелированную броню башни и повернулся к Захару с широкой, открытой улыбкой:
— Плевать на расходы, Захар! Государь подпишет любые кредиты! Ты создал не завод, ты воздвиг стальной кулак России. Сегодня же телеграфирую в Зимний: все заказы на броневые машины отдать исключительно Сестрорецку!
Платон Савельевич за спиной князя лишь едва заметно, хищно усмехнулся в усы, открывая свою неизменную сафьяновую папку: нужные контракты с печатью Морского и Военного ведомств были заготовлены заранее, оставалось лишь подсунуть их августейшему гостю под бокал шампанского.
К четырем часам пополудни парадная экскурсия завершилась.
В зимнем саду заводоуправления отгремел торжественный обед с ледяным шампанским, стерлядью и тостами за здравие государя и процветание русской промышленности. Высокие гости, совершенно оглушенные увиденным, сытые и довольные, расселись по каретам и под конвоем казачьей сотни отбыли обратно в Петербург — разносить по великосветским салонам вести о непостижимом инженерном гении юного князя Ингрийского.
Завод постепенно затихал.
Сменилась дневная смена рабочих, отгрохотали паровые прессы, погасли огни в огромных цехах. Над Сестрорецком опустилась глухая, чернильная мартовская полночь, пахнущая соленой морской тиной и смолистым еловым лапником. Лишь тяжелые шаги казачьих караулов на внешнем валу да перекличка дозорных нарушали первозданную тишину Балтийского побережья.
В самом сердце заводского комплекса, в глубине подземного гранитного бункера, спали не все.
Перед массивными двустворчатыми воротами, отлитыми из чистого свинца и обшитыми пластинами мерзлого базальта, стояли двое. Прохор Ильич сжимал в руках тяжелую железную палицу, а старый Готлиб Христианович нервно сдувал невидимые пылинки со сложного механического замка. На воротах не было надписей — лишь литая римская цифра «IV» и три высеченных рунических круга, по которым медленно струился бледный, потусторонний холодок.
Сюда, в Цех № 4, был закрыт вход любому смертному под страхом немедленной казни на месте. Ни Дризен, ни рабочие, ни казачьи сотники не знали, что скрывается за свинцовыми плитами.
Легкие шаги возвестили о приближении хозяина.
Захар подошел к воротам один. Он уже сбросил светский мундир, оставшись в глухом черном подряснике из огнеупорного шелка, с расстегнутым воротом и босыми ногами. Взгляд князя в полумраке коридора горел чистым янтарным пламенем.
— Отпирайте, мастера, — тихо бросил юноша. — И ступайте на покой. До утреннего гудка к воротам не приближаться никому. Даже если услышите гром из-под земли.
Готлиб с благоговейным ужасом повернул три массивных ключа в секретных скважинах. Запоры лязгнули, свинцовые створки медленно, с натужным стоном разошлись в стороны.
Мастера поклонились в пояс и торопливо засеменили прочь по темной галерее, боясь обернуться назад. Захар переступил порог, и тяжелые плиты за его спиной сошлись со звуком захлопнувшейся надгробия.
В Цеху № 4 не было станков.
Огромный сводчатый зал, высеченный прямо в коренной гранитной скале, напоминал языческое капище или хранилище адского казначейства. По стенам тянулись массивные графитовые стеллажи, на которых в идеальном геометрическом порядке покоились тысячи готовых каталитических октаэдров.
Каждый сердечник был отлит из сплава метеоритного железа, серебра и теллура. Но сейчас эти граненые камни были мертвы. Они были лишь пустой, холодной скорлупой, искусными железными безделушками, неспособными запустить даже карманные часы. Без живой искры Первородного Пламени ни один маговодородный двигатель в мире не сделал бы ни единого оборота коленчатого вала.
Захар Натанович остановился в самом центре зала, на широкой круглой плите из черного обсидиана.
Юноша глубоко вздохнул, закрыл глаза и сбросил последние оковы смертного тела.
Человеческий облик истончился, словно дешевый театральный занавес.
Во тьме бункера расправил крылья истинный владыка серных факторий, Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно. Его фигура вытянулась, налилась титанической, древней тяжестью, а кожа приобрела цвет раскаленного чугуна. Вокруг головы демона закружилась корона из багрово-золотых плазменных вихрей, а из раскрытых ладоней с сухим, оглушительным треском вырвались два снопа первозданного инфернального огня.
Это не было земное пламя, зависящее от кислорода и дров. Это была чистая, концентрированная энергия созидания и разрушения, выкованная в бездне за миллиарды лет до рождения первого смертного солнца.
— Проснитесь, слуги мои, — пророкотал голос князя, отдаваясь дрожью в гранитных пластах земли под Сестрорецком.
Захар воздел руки к сводам.
Огненные струи ударили в потолок, расплескались по каменным плитам и хлынули вниз десятками тысяч тончайших, светящихся золотом и багрянцем нитей. Пламя Инферно жадно устремилось к графитовым стеллажам, оплетая каждый металлический октаэдр своей горящей паутиной.
Князь начал Великое Насыщение.
Он не просто закачивал энергию в металл — он вплетал в кристаллическую решетку каждого сердечника саму ткань своей демонической воли.
Каждое «Сердце Контракта» получало уникальную квантово-магическую сигнатуру, неразрывно связанную с ритмом дыхания самого Захара. Сердечник оживал: внутри серебряных граней разгорался крошечный, но вечный рубиновый уголек, готовый расщеплять миллионы ведер воды на атомарное топливо, пока жив его создатель.
Но вместе с жизнью артефакт получал и абсолютный закон повиновения.
Захар запечатывал в сплав формулу тотальной монополии. Любая попытка чужого мага, британского артефактора или немецкого профессора вскрыть внешнюю оболочку, измерить плотность поля или скопировать руническую вязь мгновенно превращала октаэдр в детонирующий сгусток плазмы, испепеляющий лаборатории вместе с исследователями.
Никаких патентов. Никаких юридических контор и гербовых бумаг.
Власть дома Ингрийских над новой энергией держалась не на милости царя и не на статьях свода законов Российской империи. Она ковалась прямо здесь, в пылающем подземном горне, на уровне первородных физических законов вселенной.
Пока горит огонь Закарии — двигатели вращают винты корветов и колеса тягачей. Если погаснет его воля — вся индустриальная мощь империи в одно мгновение рассыплется бесполезным, остывшим железом.
Воздух в бункере раскалился добела.
Гранит под ногами демона начал оплывать мутным стеклом, но Захар не чувствовал усталости. Напротив: вливая тысячи джоулей инфернальной мощи в металл, он жадно впитывал эманации покоренной материи, ощущая, как его собственное магическое ядро наливается тяжелой, несокрушимой силой.
Спустя три часа буря улеглась.
Пламя втянулось обратно в ладони князя. Сияние померкло, сменившись ровным, мерным, багровым пульсированием.
На стеллажах ровными рядами, словно замершие солдаты бессмертной армии, светились пятьсот готовых сердечников. Каждый из них был способен давать ход бронепоезду целый год без единой дозаправки.
Захар медленно вернул человеческий облик.
Княжич провел рукой по мокрым от пота волосам, оправил черный шелковый подрясник и подошел к ближайшему стеллажу. Юноша взял в ладонь теплый, мерно вибрирующий октаэдр. Камень тихо замурлыкал под его пальцами, признавая своего единственного и абсолютного господина.
— Вот и готова основа для трона, — негромко произнес князь, и на его губах заиграла сытая, победоносная улыбка.
Смертный мир мог спорить о политике, двигать полки и плести заговоры в дворцовых коридорах. Но невидимый стальной ошейник уже был надет на шею великой державы. И поводок от этого ошейника лежал в крепкой, знающей цену власти руке архивариуса преисподней.
Захар Натанович спрятал сердечник в карман, повернулся к выходу и постучал в свинцовую дверь. Завтра наступал новый день, и этот день должен был принести империи прорыв сквозь гранитные скалы Кавказа.
Свинцовые воды Ладоги остались далеко позади, сменившись угрюмыми гранитными кряжами Северного Приладожья. Здесь, в глубоком карьере близ Сердоболя, откуда полвека возили монолиты для столичных соборов и набережных, даже мартовское солнце казалось чужим и холодным. Отвесные серые утесы вздымались на добрых тридцать саженей, обрываясь к каменному дну, где еще белели полосы слежавшегося, покрытого гранитной крошкой наста.
На деревянном помосте, наскоро сбитом из свежих сосновых плах прямо на краю карьера, ветер яростно трепал полог походного царского шатра.
Государь Александр Николаевич стоял у самого края перил, опершись обеими руками на суковатую трость карельской березы. На монархе была простая походная шинель николаевского сукна с генеральскими петлицами, поднятый бобровый воротник защищал шею от колючей поземки, а в прищуренных серых глазах застыло угрюмое недоверие. За спиной императора зябко переминалась внушительная свита: военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин нервно протирал очки замшей, главный инспектор путей сообщения барон Дельвиг то и дело сверялся с логарифмической линейкой, а генерал-губернатор Суходольский откровенно зевал в кулак, прячась от сквозняка за широкой спиной великого князя Михаила Николаевича.
— И ради этого ты вытащил меня из Зимнего в такую глухомань, Захар Натанович? — глухо, сквозь зубы бросил государь, глядя вниз, на дно карьера. — В Петербурге германский посол третью аудиенцию вымаливает, в Сенате после твоих фокусов половина департаментов без начальников сидит, а мы стоим на ветру и смотрим на мерзлую щебенку.
Захар, стоявший по правую руку от монарха в легком расстегнутом сюртуке флигель-адъютанта, лишь мягко, почти неуловимо улыбнулся:
— Государь, судьба империй решается не за чайным столом с послами. Если бы Петр Алексеевич слушал своих бояр, на берегах Невы до сих пор шумел бы камыш. Взгляните на эту скалу, ваше величество. Пять сотен футов монолитного валаамского гранита, древнейшего и крепчайшего на европейском континенте. Обычная артель взрывников с пороховыми бурами ковыряла бы здесь штольню в пятьдесят саженей добрых полтора года, похоронив треть рабочих под обвалами. Мы пройдем ее насквозь за то время, пока ваш камердинер накрывает к полуденному чаю.
Барон Дельвиг за спиной царя не выдержал и сухо, желчно кашлянул:
— Полноте сказки сказывать, князь! Законы механики и сопротивления материалов еще никому обмануть не удавалось. Проходка Дарьяльского ущелья требует колоссального механического бурения, непрерывной откатки породы и дубовых крепей через каждые два аршина, иначе свод попросту раздавит рабочих! Никакая паровая машина не выдаст потребной мощности на высоте двух тысяч саженей над уровнем моря, там и пару-то взяться неоткуда!
— Паром пусть на фабриках ситец красят, господин инспектор, — Захар не удостоил инженера даже взглядом, повернувшись к краю помоста и подняв затянутую в черную перчатку руку. — Прохор, снимай чехлы. Карл Федорович, контур на боевой взвод!
Внизу, на дне гранитной чаши, закопотались люди.
Брезентовые полотнища слетели с грохотом парусов, подхваченных шквалом, и перед взором царской свиты предстало чудовище, рядом с которым даже недавний «Ермак» показался бы легкой прогулочной коляской.
На восьмиосном гусеничном шасси, собранном из литых броневых траков, покоилась циклопическая стальная платформа. Позади высился уже знакомый граненый корпус водородного энергоблока, только увеличенный вчетверо: три мощных турбокомпрессора тихо свистели, вытягивая воздух сквозь жалюзи радиаторов. А спереди, на тяжелой гидравлической турели толщиной в дубовый ствол, покоился сам проходческий снаряд.
Это не было сверлом в привычном понимании. Никаких зубьев, чугунных коронок или алмазных резцов. Агрегат венчало массивное коническое жерло из закаленной метеоритной бронзы, оплетенное спиралями толстых медных шин и охлаждаемое кольцевыми трубками с жидким аргоном. В центре жерла, глубоко в коническом раструбе, тускло мерцала игла из чистейшего горного хрусталя, окруженная шестью фокусирующими линзами цейсовской шлифовки.
Орудие походило на циклопическую осадную мортиру, нацеленную прямо в гранитное подножие утеса.
Карл Федорович фон Дризен, облаченный в кожаный огнеупорный балахон и круглые шоферские очки с темными стеклами, взбежал на железную площадку управления. Пальцы инженера взлетели над медными тумблерами, послышался сухой треск замыкаемых контактов, и из глубины шасси донесся низкий, утробный рокот.
Это не было шумом мотора — вибрировала сама скальная порода под ногами. «Сердце Контракта» внутри машины отозвалось на ментальный зов своего создателя: рубиновый светлячок в недрах реактора полыхнул ослепительным плазменным жаром, нагнетая в конденсаторы чудовищное давление расщепленной стихии.
Захар извлек из кармана плоский сафьяновый футляр, раскрыл его и протянул императору пару тяжелых очков с толстыми дымчатыми кварцевыми стеклами:
— Наденьте, государь. И вы, господа. Берегите зрение: то, что сейчас явится миру, ярче полуденного солнца над Сахарой.
Александр Николаевич с легким прищуром взглянул на юношу, однако очки надел без лишних споров. Свита поспешно последовала его примеру, неловко натягивая ремешки поверх форменных фуражек и бобровых шапок.
— Зажигай, Карл, — негромко произнес князь, и голос его, не повышаясь, странным эхом прокатился над всем карьером.
Дризен рванул вниз главный маховик гидропривода.
Воздух над карьером в одно мгновение перестал существовать. Раздался не взрыв, не грохот выстрела — раздался сплошной, оглушительный, вибрирующий в самой диафрагме рев чудовищной электрической дуги, помноженный на вой урагана.
Из бронзового сопла бура вырвался слепящий луч.
Даже сквозь темный кварц защитных стекол этот свет казался нестерпимым: конус яростной, бело-фиолетовой плазмы толщиной в человеческий торс ударил в серую гранитную стену на дистанции в двадцать саженей. Температура в ядре луча мгновенно перевалила за десять тысяч градусов.
То, что произошло дальше, заставило бывалых генералов и седых инженеров путейского ведомства в буквальном смысле схватиться за деревянные перила, чтобы не рухнуть на колени.
Гранит не кололся. Он не взлетал на воздух осколками и не трескался от удара.
Вековая порода, державшая на себе тяжесть карельских лесов миллионы лет, под прикосновением плазменного копья просто потекла, как копеечная парафиновая свеча, поднесенная к кузнечному горну. Камень закипел с яростным шипением, обращаясь в ослепительно-белую, бурлящую пену.
Дризен плавно повел рычаг циркулярной развертки. Луч бура начал описывать идеальный круг диаметром в три сажени — ровно под габарит двухпутного железнодорожного состава с запасом под вентиляционные шахты.
Плазменная фреза вгрызалась в толщу горы с немыслимой, пугающей скоростью — аршин за аршином, сажень за саженью. Из жерла рождающегося тоннеля, вздымая клубы едкого белого дыма, пахнущего жженой кремниевой пылью и озоном, хлынули настоящие реки расплавленной магмы. Огненный базальтовый селевой поток с ревом стекал по наклонному желобу на дно карьера, заливая мерзлый щебень кипящей лавой, которая на ледяном воздухе мгновенно покрывалась черной стеклянистой коркой.
Но самым поразительным было другое.
Вдоль внешнего периметра плазменного факела работали кольцевые форсунки с жидким азотом и переохлажденным маговодородом. Раскаленная до жидкого состояния порода на краях выреза не обваливалась: ледяной термоудар мгновенно остужал кипящий гранит, превращая стенки пробиваемой штольни в монолитную, абсолютно гладкую трубу из черного полированного обсидианового стекла. Ни трещин, ни сколов, ни единой деревянной распорки — тоннель сам отливал свою несокрушимую броню из собственной расплавленной плоти.
За пятнадцать минут чудовищная машина ушла вглубь скалы на добрых сорок саженей.
Рев дуги стих так же внезапно, как и начался. Дризен перевел тумблеры на продувку, сопла выбросили в морозный воздух последние клубы белесого пара, и над карьером повисла тяжелая, ошеломленная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего шлака да свистом холодного ветра.
Посреди отвесного гранитного утеса зияло круглое, безупречно ровное жерло нового пути, уходящее во тьму, словно тоннель, пробитый в скале циклопическим раскаленным шомполом.
Император медленно, дрожащими пальцами снял защитные очки.
Лицо самодержца было бледным, как карельский известняк. Монарх шагнул к самому краю помоста, не замечая, как снежная крупа сыплется ему на непокрытую голову. Александр Николаевич смотрел на дымящийся обсидиановый вход, на стекающие по склону струи застывающего стекла, и в глазах правителя огромной империи читалось ошеломление человека, перед которым только что распахнули двери в неведомое грядущее.
Барон Дельвиг сидел на досках, уронив свою логарифмическую линейку в щель настила, и бессмысленно хватал ртом морозный воздух, не в силах вымолвить ни слова. Все расчеты путейского ведомства, все многотомные сметы и вековые инженерные догмы только что сгорели в плазменном луче за четверть часа.
— Государь, — негромко нарушил молчание Захар, подходя к императору вплотную. В янтарных глазах юноши не было хвастовства — лишь спокойная, холодная уверенность победителя. — Перед вами — ключ к Кавказу. Пять таких установок пробьют Главный Кавказский хребет от Владикавказа до Тифлиса за восемнадцать месяцев. Никаких горных завалов, никаких снежных лавин. Поезд с войсками и артиллерией пройдет сквозь каменное брюхо гор за два часа. Британские агенты в Персии не успеют даже заварить свой утренний чай, как русские полки развернут лагеря на берегах Аракса.
Александр Николаевич медленно повернул голову.
Взгляд самодержца долго скользил по молодому, пугающе совершенному лицу князя Ингрийского. В эту минуту царь ясно осознал: перед ним стоит не просто гениальный подданный и не удачливый изобретатель. Перед ним стояла сила, способная одним движением перекраивать континенты, ломать вековые границы и диктовать условия самой природе. И этой силе требовалось платить — щедро, без оглядки на старые законы, пока она служит величию его короны.
— Что ты хочешь за этот тоннель, Захар? — глухо спросил государь, и в его голосе звенела неподдельная монаршая готовность пойти на любую сделку. — Золото? Новые титулы? Фельдмаршальский жезл?
Захар Натанович коротко усмехнулся:
— Титулы у меня есть, государь, а жезлы оставьте для парадов на Марсовом поле. Мне нужна земля. Та, что сейчас лежит мертвым грузом под ногами полудиких кочевников и мелких откупщиков на берегу Каспия.
Князь сделал едва заметный жест рукой.
Из глубины шатра, ступая мягко и бесшумно, словно сытый кот, выступил барон Платон Савельевич фон Ольденборг. В руках аудитора покоилась раскрытая сафьяновая папка императорского сафьяна с массивным золотым гербом, а в пальцах сверкало золотое перо с алмазным наконечником.
Ольденборг склонился в безупречном поклоне, выкладывая лист плотного ватмана с водяными знаками прямо на дощатые перила помоста:
— Именной высочайший указ, ваше императорское величество. Передача консорциуму «Ингрийские арсеналы» в бессрочную монопольную концессию всех нефтеносных земель Бакинского уезда, Апшеронского полуострова и прилегающих каспийских отмелей. С исключительным правом геологической разведки, бурения, прокладки трубопроводов и беспошлинного вывоза сырой и очищенной нефти.
Милютин за спиной государя подался вперед, пытаясь возразить:
— Но позвольте, ваше величество! Баку… Там же казенные соляные и нефтяные откупа! Это доходы палаты государственных имуществ…
— Доходы? — Захар Натанович обернулся к военному министру с легкой, уничтожающей усмешкой. — Тридцать тысяч рублей в год, которые местные беки воруют наполовину, вычерпывая деготь ведрами из ям? Вы мыслите грошами, Дмитрий Алексеевич. Через пять лет эта черная смола будет двигать броненосцы, вращать турбины электростанций и плавить сталь для рельсов. Я превращу гиблый берег Каспия в колоссальный топливный резервуар всей Евразии. Империя получит треть чистой прибыли звонким золотом и полный запас керосина для всей армии по себестоимости. А взамен Синдикат берет на себя все расходы по прокладке тоннеля сквозь Дарьял и строительству сквозной магистрали до Персидского залива. Без единой казенной копейки из государственного казначейства.
Царь долго смотрел на черные строчки указа.
Затем Александр Николаевич решительно отстранил Милютина, взял из пальцев Платона золотое перо и, не колеблясь более ни секунды, размашисто начертал внизу листа твердым почерком:
«Быть по сему. АЛЕКСАНДР».
Тяжелая государственная печать с двуглавым орлом легла на влажный сургуч с глухим, окончательным стуком.
Аудитор ловко подхватил драгоценный документ, осыпал чернила кварцевым песком и упрятал бумагу в недра своего портфеля, бросив на князя взгляд, в котором горело торжество безжалостной финансовой акулы. Величайшая ресурсная кладовая грядущего века только что была вырвана из рук дряхлой бюрократии и легла к ногам адского казначея.
— Готовь технику, Захар, — император тяжело опустил руку в перчатке на плечо юноши, заглянув в его янтарные зрачки с мрачной, затаенной решимостью. — Первый поезд через Кавказ должен пройти к следующей осени. Если ты сделаешь это… клянусь памятью батюшки, я отдам тебе концессию на Транссибирскую магистраль от Урала до самого Тихого океана. Соедини мне империю сталью, князь.
— Она будет соединена, государь, — ответил Захар, склоняя голову. — Сталью, плазмой и волей, не знающей преград.
Когда царский кортеж тронулся в обратный путь к станции, оглашая карельские леса гудками локомотивов, Захар Натанович остался стоять на краю карьера.
Внизу рабочие уже крепили цепи к плазменному буру, готовя монстра к погрузке на железнодорожные платформы для броска на юг. Ветер трепал полы офицерского сюртука князя, а на его губах играла тонкая, победоносная улыбка.
Кавказ был взят без единого выстрела. Бакинская нефть — кровь будущих моторов — принадлежала ему. Континентальная шахматная доска стремительно очищалась от лишних фигур.
Оставался лишь один незакрытый счет в блестящих гостиных Зимнего дворца. Та, чья гордая царская кровь требовала окончательного, сладкого и беспощадного покорения перед тем, как рев стальных машин окончательно сотрет старый мир в пыль.