Утреннее мартовское солнце, пробившееся сквозь пелену невского тумана, косыми холодными лучами освещало парадную столовую британского посольства на Английской набережной.
Здесь всё дышало вековым, незыблемым колониальным покоем, вывезенным прямиком из туманных предместий Лондона: тяжелые портьеры темно-бутылочного бархата глушили звуки столичных мостовых, в камине мерно потрескивал дорогой кардиффский уголь, а на белоснежной дамасской скатерти красовался утренний сервиз тончайшего веджвудского фарфора.
Его превосходительство чрезвычайный и полномочный посол Её Британского Величества, лорд Арчибальд Брэдфорд, неспешно намазывал горький севильский джем на поджаренный тост.
Сэр Арчибальд был образцом викторианской выдержки: безупречно выбритый, в темно-синем домашнем халате с шелковым шнуром, с идеально расчесанными седыми бакенбардами и взглядом человека, привыкшего повелевать туземными царьками от Бенгалии до мыса Доброй Надежды. На серебряной подставке перед послом лежала свежая подшивка «Таймс», доставленная дипломатической почтой, а рядом исходил паром серебряный кофейник.
Единственное, что слегка омрачало утренний аппетит его превосходительства, — отсутствие донесения от мистера Вэнса.
По всем расчетам, молодой артефактор должен был вернуться с Кронштадтского рейда еще к четырем часам утра, доставив либо заветный катализатор, либо пепел на месте русского чудо-корвета. Однако Брэдфорд не слишком тревожился: русские варвары неуклюжи, пьют водку ведрами и не способны противостоять лучшим специалистам королевской секретной службы.
Двойные дубовые двери столовой распахнулись без стука.
Пожилой дворецкий Хиггинс, чье хваленое английское хладнокровие славилось на весь дипломатический корпус, буквально ввалился в комнату с перекошенным лицом, судорожно хватая ртом воздух и роняя серебряный поднос для визиток:
— Милорд… Я умолял подождать в приемной… Экстерриториальность… Но господин офицер…
За спиной прислуги, мягко отодвинув слугу кончиком трости, в залу переступил Захар Натанович.
Княжич выглядел так, будто провел минувшую ночь не среди раскаленного пара и обугленных трупов диверсантов, а в лучших шелках парижских гостиниц. Безупречно скроенный утренний сюртук темно-кофейного сукна облегал широкие плечи, белоснежный шелковый платок был завязан свободным узлом, а на лацкане скромно, но веско поблескивал золотой вензель флигель-адъютанта. В глазах юноши не было и следа усталости — лишь та утренняя, сытая бодрость хищника, вышедшего на прогулку в чужие охотничьи угодья.
Брэдфорд замер с ножом для масла в руке, медленно поднял брови и откинулся на спинку резного стула, надевая маску ледяного дипломатического презрения:
— Князь Ингрийский? Какая поразительная дерзость. Насколько мне известно, законы цивилизованных стран ограждают посольство Ее Величества от визитов без предварительного уведомления. Вы находитесь на суверенной территории Британской империи, молодой человек. Если это попытка устроить очередную гвардейскую выходку…
— Оставьте эти сказки для персидских шахов, лорд Брэдфорд, — Захар небрежно бросил трость на соседний стул, сам сел напротив посла, закинув ногу на ногу, и потянул к себе фарфоровую чашку. — Кофе у вас подают прескверный, сэр Арчибальд, слишком пережигаете зерна на ямайский манер. А вот чай, смею надеяться, еще держит марку Ост-Индской компании? Будьте любезны, плесните кипятку, утренний балтийский ветер чертовски сушит горло.
Брэдфорд побагровел до корней седых волос:
— Вы забываетесь, сэр! Я немедленно направляю курьера к канцлеру Горчакову с нотой протеста! Вас разжалуют и сошлют в полк прежде, чем часы на Адмиралтействе пробьют полдень! Покиньте это здание сию же секунду, иначе я прикажу посольской страже…
— Страже? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, и от этого смеха фарфоровые блюдца на столе едва слышно звякнули. — Вы имеете в виду тех двоих морских пехотинцев у парадного подъезда? Они спят в сугробе, милорд. Спят крепко, без сновидений, и проснутся разве что к обеду, когда ваши лакеи догадаются растереть им уши спиртом. Но я пришел говорить не о караулах. Я пришел вернуть вам кое-какие безделушки, которые ваши люди забыли сегодня ночью в Кронштадте.
Княжич опустил руку в карман сюртука, извлек шелковый платок и небрежно вытряхнул его содержимое прямо на белоснежную скатерть — между серебряной масленкой и вазочкой с джемом.
На тонкий накрахмаленный лен с сухим, мерзким стуком упали два предмета.
Первым был тяжелый серебряный перстень с гравировкой королевской морской пехоты. Металл кольца был почерневшим, оплавленным по краям, а в глубоких бороздах герба намертво запеклась обугленная человеческая плоть, от которой в теплой столовой мгновенно распространился тошнотворный сладковатый дух гари.
Вторым предметом оказалось золотое кольцо с печатью Форин-офиса и выгравированным личным шифром мистера Эдуарда Вэнса. Цепочка, на которой оно висело, была оборвана и покрыта серым налетом спекшегося радиоактивного шлака.
Челюсть лорда Брэдфорда медленно поползла вниз.
Англичанин онемел, уставившись на почерневшее золото расширенными глазами. Вся его вековая оксфордская невозмутимость растаяла без следа, уступив место липкому, ледяному ужасу: шифр на кольце был уникален, его выдавали лично в кабинете министра на Даунинг-стрит, и оказаться в руках русского офицера он мог лишь в одном случае.
— Вэнс… — сипло, потеряв голос, выдавил посол. — Что вы с ними сделали?..
— Ваши диверсанты оказались на редкость бестактными гостями, сэр Арчибальд, — Захар взял серебряную ложечку и принялся лениво размешивать сахар в чашке, позвякивая о стенки фарфора. — Они полезли своими ручками в «Сердце Контракта». А инфернальная термодинамика, знаете ли, не признает дипломатического иммунитета. Трое сержантов сгорели за пару секунд, даже костей для гробов не осталось. А вот ваш ученый атташе… мистер Вэнс жив. Ну, если это можно назвать жизнью. Руки ему, правда, пришлось ампутировать по самые локти, ибо плоть намертво спеклась с чугуном турбины, да и глазки выкипели начисто. Зато язык цел. И сейчас этот джентльмен в казематах форта «Константин» с упоением диктует следователям Третьего отделения полные списки вашей резидентуры в Петербурге, Москве и Варшаве.
Брэдфорд судорожно вцепился пальцами в край стола. Костяшки его рук побелели:
— Это провокация… Вы не посмеете… Это объявление войны! Британия сотрет ваши порты в порошок! Наш флот…
— Какой флот, Арчибальд? — Захар внезапно повысил голос, и в этом звуке прорезался сокрушительный, потусторонний рокот, от которого пламя в камине припало к углям, сменив цвет на ядовито-зеленый.
Князь подался вперед через стол.
Его янтарные глаза полыхнули тем самым древним первозданным пламенем, перед которым меркли империи смертных. Воздух в посольской столовой стал плотным, как свинец, и лорду Брэдфорду показалось, будто гигантская невидимая лапа сдавила его грудную клетку, не давая сделать даже крошечного вдоха.
— Тот самый флот деревянных корыт и неуклюжих броненосцев, что жгут уголь тысячами тонн и еле ползают при встречном ветре? — Захар говорил тихо, но каждое слово падало в сознание посла тяжелым могильным камнем. — Вы всерьез думаете, что «Левиафан» создан лишь для того, чтобы колоть лед в заливе? Вы слепы, как ваши надутые лорды в Адмиралтействе.
Княжич коснулся набалдашником трости спинки стула:
— Маговодородный привод позволяет создать самодвижущуюся подводную мину. Торпеду длиной в три сажени, которая летит под водой со скоростью в сорок узлов на глубине пяти саженей, не оставляя следа на поверхности. Ни один ваш корабль, ни один ваш трехдечный линкор не успеет даже повернуть орудия. Я поставлю такие снаряды на дюжину малых катеров — и через три месяца весь ваш хваленый Флот Ее Величества на рейде Портсмута превратится в груду ржавого тонущего железа. Мы перережем морские пути в Индию, заблокируем Темзу и оставим ваш туманный остров подыхать от голода без колониального зерна. Вы хотите проверить, блефую ли я, милорд?
Лорд Брэдфорд хрипел, широко раскрыв рот и глядя на семнадцатилетнего юношу перед собой.
Сквозь холеную оболочку русского аристократа на дипломата в упор смотрела бездна. Это не было бахвальством победоносного генерала: англичанин с ужасом понимал, что сидящее напротив него существо способно воплотить эту угрозу с той же расчетливой легкостью, с какой бросило на скатерть обугленные перстни. Величие Британской империи, строившееся столетиями на господстве над волнами, висело на тонкой шелковой нити над пропастью.
— Чего… чего вы хотите? — с трудом разжимая одеревеневшие челюсти, выдавил Брэдфорд. По лицу посла градом катился холодный пот, заливая безупречный воротник сорочки.
Захар откинулся на спинку стула, и давящий морок мгновенно рассеялся. В камине снова мирно затрещали угли, воздух вернул свою утреннюю прозрачность, а князь вновь стал безупречным светским денди.
— Разумный вопрос, сэр Арчибальд, — княжич достал золотой портсигар и щелкнул крышкой. — Государь император, разумеется, еще не в курсе ночного инцидента. Я пока не стал передавать признания мистера Вэнса лично в руки Александру Николаевичу. Скандал такого масштаба неизбежно приведет к разрыву дипломатических отношений и войне, к которой вы, признаем честно, совершенно не готовы. Поэтому мы решим этот вопрос по-джентльменски.
Захар загнул первый палец в лайковой перчатке:
— Первое. Лондон немедленно сворачивает любую поддержку польского мятежа. Никаких поставок штуцеров через Кенигсберг, никаких инструкторов, никакой прессы в поддержку «свободной Польши». Те два миллиона фунтов стерлингов золотом, что мы изъяли в Тыкоцинском монастыре, остаются у Синдиката Ингрийских в качестве добровольного пожертвования британского купечества на развитие русских железных дорог.
Брэдфорд судорожно сглотнул, но промолчал. Потеря двух миллионов золотом была чудовищным ударом, но огласка грозила падением кабинета министров.
— Второе, — князь загнул второй палец. — Тайная контрибуция. Через амстердамский банк «Хоутен и сыновья» ваше правительство переведет на счета консорциума «Ингрийские арсеналы» еще полтора миллиона фунтов стерлингов под видом платы за поставку уральского графита. Деньги должны быть в Амстердаме до конца недели.
— Полтора миллиона… — застонал посол. — Это же разорение! Казначейство никогда не согласует такую тайную статью расходов!
— Согласует, Арчибальд, — Захар пустил тонкую струю дыма прямо в чашку с недопитым кофе. — Жизнь вашей балтийской эскадры стоит куда дороже. И третье: Британия снимает любые претензии по статусу Каспийского бассейна и Персидского залива. Вы не суете свой длинный нос в дела Кавказа и молча проглатываете строительство нашей магистрали до Баку. В обмен… — князь усмехнулся, бросив на посла насмешливый взгляд, — мистер Вэнс тихо скончается в кронштадтском лазарете от «случайного приступа болотной лихорадки», а его показания сгорят в камине моего сестрорецкого кабинета.
В столовой повисла гробовая тишина.
Было слышно, как за окном тяжело грохочет коваными колесами по булыжнику набережной крестьянская телега, да в углу мерно отстукивают секунды напольные часы красного дерева.
Брэдфорд медленно опустил голову.
Старый дипломат, вершивший судьбы полумира, выглядел сломленным и постаревшим на добрый десяток лет. Британская корона еще никогда в своей новейшей истории не подвергалась столь циничному, наглому и абсолютно безнаказанному выкручиванию рук прямо в посольских стенах. Но выбора не оставалось: за спиной этого безусого полковника стояла железная мощь нового века, перед которой деревянные борта флота Ее Величества были не прочнее яичной скорлупы.
— Я… я свяжусь с Лондоном по тайному телеграфу через Стокгольм, — едва слышно прошептал посол, глядя в пол. — Деньги будут переведены в срок. Инструкторам в Польше уже отдан приказ уходить в Австрию.
— Вот и славно, сэр Арчибальд, — Захар легко поднялся на ноги, подхватил свою трость и аккуратно положил на край тарелки серебряную монетку в полтинник. — Плачу за кофе. Не люблю оставаться в долгу у иностранцев. А колечки оставьте себе на память. Будет о чем поразмышлять долгими зимними вечерами у камина.
Юноша отвесил безупречный светский поклон, повернулся на каблуках и не спеша зашагал к выходу.
Посол остался сидеть неподвижно посреди роскошной залы, глядя на почерневшее золото диверсантов на ослепительной скатерти. Британский лев только что поджал хвост перед черным волком Инферно, и этот урок лорд Брэдфорд унесет с собой в могилу.
В высоких дубовых чертогах Петербургского Опекунского совета на Казанской улице время текло по своим законам — вязким, пыльным и пахнущим прокисшим сургучом.
Здесь за закрытыми дверями с медными табличками вершились судьбы дворянских имений, закладывались родовые гнезда и прокручивались миллионные аферы под благопристойной вывеской «попечения о вдовах и сиротах». Разорение Порфирия Аввакумовича Щепочкина столичная бюрократическая гидра восприняла не как урок, а как кровную обиду. Старая приказная свора, десятки лет кормившаяся с процентов и подложных межевых книг, не могла простить безродному, по их меркам, выскочке Ингрийскому гибель своего ключевого казначея.
В тайном кабинете за тяжелыми штофами собрались двое достойных продолжателей щепочкинского ремесла.
Председатель межевого департамента, тайный советник Акинфий Панкратьевич Загряжский — высохший старик с желчным лицом цвета старого пергамента и слезящимися крысьими глазками — прижимал костлявым пальцем стопку гербовых бланков. Напротив него, отдуваясь и поправляя на жирном брюхе золотую цепь с брелоками, сидел действительный статский советник Модест Аполлонович Хвощинский, главный ревизор сохранных казен.
— Дело верное, Акинфий Панкратьевич, комар носу не подточит, — сипел Хвощинский, макая перо в медную чернильницу. — Земли под Сестрорецком в ревизских сказках за сорок седьмой год числятся с чересполосицей. Старый князь Натан, когда заводы сынку отписывал, межевой границы с казенными лесами не утвердил! Мы накладываем превентивный судебный арест на всю прибрежную полосу до выяснения прав короны. Строительство остановить, казаков с завода отозвать, счета в Волжско-Камском банке опечатать до окончания следствия.
Загряжский скрипуче, сухо усмехнулся, обнажив редкие прокуренные зубы:
— А мальчишка Ингрийский сейчас в Польше в войну играет, шашкой машет. Пока депеша до Варшавы дойдет, пока он в Петербург прискачет — заводы встанут, неустойка по военным заказам пойдет миллионная. Сам на коленях приползет к нам в ноги, как миленький перепишет и верфи, и угольные копи, лишь бы из долговой ямы выкарабкаться. Ставь печать, Модест. Пора проучить наглеца.
Тяжелый латунный штемпель с двуглавым орлом уже завис над влажной подписью.
Чиновники не ведали, что в этот же самый миг в особняке на Фонтанке Захар Натанович уже пил утренний кофе, слушая неторопливый доклад барона Ольденборга.
— Стряпают определение, князь, — Платон Савельевич стоял у камина, держа в руках перехваченную через писарей копию протокола. — Хотят перекрыть поставки броневой стали на Сестрорецк под предлогом нарушения лесного устава. Прикажете задействовать гвардейцев или… решить вопрос кардинально?
Захар лениво опустил фарфоровую чашку на серебряный поднос, даже не поведя бровью. В его янтарных глазах не вспыхнуло адское пламя — напротив, в них заиграла тонкая, изысканная насмешка гроссмейстера, увидевшего, как противник по собственной глупости подставил под удар ферзя.
— Зачем пачкать порох о канцелярскую моль, Платон? — князь потянулся в кресле, поправляя шелковый халат. — Убить чиновника — значит сделать из него мученика за закон и породить десяток новых просителей на его теплое кресло. Куда занятнее заставить этих пауков пожрать друг друга живьем на глазах у всего честного люда. Напомни-ка мне, что щебетала на третьем заседании нашего милого клуба пухленькая Сонечка Валуева?
Ольденборг мгновенно раскрыл сафьяновый бювар, и его губы тронула понимающая, хищная улыбка:
— Дочь министра внутренних дел изволила упомянуть, что батюшка держит в секретном сейфе компромат на Загряжского касательно растраты сорока тысяч сиротских рублей на покупку доходного дома на Мойке. А прелестная баронесса Милютина призналась, что господин Хвощинский брал тайные взятки французскими железнодорожными облигациями за сокрытие дефицита в сохранной казне.
— Превосходно, — Захар поднялся на ноги. — Смертные рабы своих пороков всегда оставляют следы. Но мы не пойдем к министрам с доносами, это было бы слишком по-мещански. Мы подарим каждому из этих почтенных мужей уверенность, что его лучший друг и подельник уже продал его с потрохами Третьему отделению ради спасения собственной шкуры.
Операция политического уничтожения развернулась с бесшумной стремительностью часового механизма.
В полдень в приемную тайного советника Загряжского курьер доставил невзрачный конверт из тонкой почтовой бумаги без обратного адреса.
Внутри лежал подлинный реестр тайных счетов старика в Лионском банке с припиской, сделанной характерным круглым почерком Хвощинского: «Акинфий, прости, обстоятельства выше нас. Шеф жандармов прижал к стенке, спасаю семью, пришлось открыть твои выписки. Уезжай за границу, пока открыт вокзал». Старик Загряжский, прочитав эти строки, побелел как мел, схватился за костлявую грудь и захрипел от слепой, черной ярости к человеку, с которым тридцать лет делил казенный пирог.
Ровно через сорок минут в особняк Хвощинского на Английском проспекте явился чиновник особых поручений с пакетом, опечатанным личной печатью великой княжны Марии Александровны.
В пакете лежало высочайшее предписание о начале внезапной ревизии сохранных казен под личным надзором флигель-адъютанта князя Ингрийского, а внизу стояла копия доноса, якобы написанного рукой Загряжского, где старик во всех подробностях расписывал французские взятки Модеста Аполлоновича, выгораживая собственную персону как «невинную жертву шантажа».
Капкан захлопнулся. Психологический яд, замешанный на первобытном страхе сибирской каторги, сработал безотказно.
Финал драмы разыгрался на следующий день в Большом зале Сената, где должно было состояться публичное чтение и утверждение злополучного определения об аресте сестрорецких земель.
В зале собралось все высшее судебное и финансовое чиновничество Петербурга.
Сенаторы в шитых золотом мундирах неспешно рассаживались за столами, предвкушая рутинную бумажную процедуру. Однако воздух в зале был странно тяжелым.
Загряжский сидел на своем председательском месте, впившись скрюченными пальцами в подлокотники кресла и буравя вошедшего Хвощинского налитыми кровью глазами. Модест Аполлонович, в свою очередь, задыхался в тугом воротнике, нервно комкал платок и смотрел на председателя с бешеной, затравленной ненавистью загнанного в угол вепря.
И тут двери залы с грохотом распахнулись.
Вместо рядового судебного пристава на пороге застыл церемониймейстер императорского двора:
— Ее Императорское Высочество, Великая княжна Мария Александровна!
По залу пронесся испуганный шелест шелка и скрип отодвигаемых стульев. Сенаторы разом вскочили со своих мест, сгибаясь в подобострастных поклонах.
Царская дочь вошла в сенатскую залу твердым, царственным шагом, взметнув подол строгого темно-синего бархатного платья. На ее лице застыла холодная, не знающая пощады маска самодержицы. Следом за ней, лениво покачивая тростью и с легкой насмешкой разглядывая своды присутствия, шествовал Захар Натанович — ослепительный в мундире с Георгиевским крестом.
Мария не стала подниматься на помост. Она остановилась посреди ковра, обвела замерших стариков ледяным взглядом и бросила звонким, чеканным голосом, разорвавшим тишину:
— Господа сенаторы. До государя императора дошли слухи, будто в этих стенах зреет намерение сорвать поставки брони и моторов для действующей армии на западной границе. Отец поручил мне лично взглянуть на тех ревнителей буквы закона, чье усердие столь странно совпадает с интересами британской короны и польских бунтовщиков. Кто здесь инициатор ареста земель оборонного консорциума?
И тут плотину прорвало.
Нервы Модеста Аполлоновича Хвощинского, подогретые вчерашним письмом и видом царской дочери, лопнули с оглушительным треском. Действительный статский советник побагровел, взвизгнул фальцетом и, позабыв о субординации, чинах и приличиях, ткнул толстым дрожащим пальцем прямо в лицо Загряжскому:
— Он! Это все он, ваше высочество! Этот старый хрыч, мздоимец проклятый! Это Загряжский подсунул бумагу! Он тридцать лет грабит дворянскую опеку! Он сорок тысяч сиротских денег спустил на шлюх и доходный дом на Мойке! У него счета в Лионе! Он Щепочкину помогал казну потрошить, а теперь на меня все свалить вздумал, Иуда, христов продавец!
Загряжский от такой наглой атаки задохнулся, вскочил на ноги, опрокинув массивное дубовое кресло, и с неожиданной для старика прытью метнулся через стол:
— Ах ты, свиное рыло! — взревел тайный советник голосом площадной торговки, вцепляясь сухими когтями в кружевной жабо Хвощинского. — Я — вор?! А кто французские облигации в чулке прячет?! Кто за сокрытие дефицита в казне полтораста тысяч франков от парижских жидов получил?! Вот они, расписки, вот они, голубчик! Я их государю на стол положу! Ты у меня в кандалах по этапу пойдешь, мерзавец! На каторгу, в рудники!
— Врешь, пес шелудивый! — взвизгнул Хвощинский, с размаху влепив председателю увесистую оплеуху по дряблой щеке.
Сухое тело Загряжского отлетело на стол, сбив графин с водой и осыпав сукно осколками хрусталя. Старик в ответ вцепился зубами в лацкан мундира ревизора, выдирая с мясом золотые пуговицы и орден святой Анны.
В Большом зале Правительствующего Сената начался сущий вертеп.
Два почтеннейших сановника империи, увешанные звездами и лентами, катались по полу среди разлетающихся казенных бумаг, колотя друг друга кулаками, выдирая седые клочья бакенбардов и оглашая своды отборной, трехэтажной ямщицкой бранью, попутно вываливая наружу самые грязные, самые сокровенные тайны столичного казнокрадства за последние двадцать лет.
Сенаторы в ужасе жались к стенам, статс-секретари падали в обморок, а пристава не смели подойти к дерущимся сановникам первого ранга.
Великая княжна Мария Александровна скрестила руки на груди, брезгливо приподняв тонкую бровь. Она бросила быстрый, сияющий взгляд на стоявшего рядом Захара. В глазах девушки читался дикий, пьянящий восторг перед тем, с какой дьявольской, ювелирной легкостью этот юноша превратил грозную государственную машину в балаганную драку шутов.
— Какое прискорбное падение нравов, — негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес Захар Натанович, опершись на трость. — И эти люди смели рассуждать о законности и благе Отечества?
Мария повернулась к застывшему у дверей командиру караула:
— Полковник! Прекратите это непотребство. Обоих буянов — в кандалы и в Литовский замок. Все бумаги, архивы и имущество департамента опечатать именами государя. Назначить чрезвычайную ревизию.
Затем царевна сделала шаг к столу, подняла с залитого чернилами пола проект указа об аресте сестрорецких земель, демонстративно, на глазах у онемевшего Сената разорвала его пополам и бросила клочья под ноги дерущимся старикам:
— Консорциум «Ингрийские арсеналы» признается стратегическим оплотом короны. Любая попытка вмешательства в его работу отныне будет караться как государственная измена по законам военного времени. Дело закрыто, господа.
Спустя час весть о грандиозном побоище в Сенате облетела весь Петербург, вызвав шок и панику в министерских кабинетах.
К вечеру Загряжский и Хвощинский уже сидели в сырых одиночных камерах Литовского замка, строча друг на друга сотни страниц доносов и лишаясь чинов, дворянства и родовых поместий в пользу казны. Их прихвостни в панике сжигали архивы, подавали в отставку по болезни и спешно паковали чемоданы для бегства в швейцарские кантоны.
Старая чиновничья стена, веками душившая любые начинания в империи, рухнула в собственную грязь, сгнив изнутри.
Захар Натанович стоял на ступенях Сената под холодным весенним солнцем, не спеша натягивая лайковые перчатки. Дорога на Сестрорецк была расчищена окончательно и бесповоротно. Ни единого выстрела, ни единого заклинания — лишь чистое, безупречное понимание человеческой низости, обращенное в абсолютное оружие темного разума.
Впереди ждали дела куда более чувственные: в губернаторском доме на Английской набережной замерла в истоме графиня Елена Суходольская, чье податливое тело должно было стать последним, завершающим замком на секретах военной администрации столицы.