Кронштадтский рейд в начале марта выглядел суровым ледяным капканом. Свинцовое балтийское небо нависало над фортами так низко, что казалось, гранитные зубцы форта «Константин» царапают брюхо рваным тучам. Весь Финский залив, насколько хватало глаз с сигнальной башни Адмиралтейства, был намертво скован торосистым паковым льдом: ветры нагнали с запада тяжелые ледяные поля, вздыбив забереги на добрую сажень, и ни один винтовой клипер Балтийского флота не смел даже помыслить о выходе в море до майского ледохода.

У гранитной стенки Усть-Рогатки, окутанный редкими клочьями белесого пара, замер виновник негласного адмиралтейского переполоха — броненосный корвет «Рюрик».

Корабль разительно отличался от привычных парусно-паровых судов русского флота. Никаких вздымающихся к небу рангоутов, сложного такелажа и высоких черных дымогарных труб, вечно пачкавших паруса жирной угольной копотью. Корпус «Рюрика» стелился над водой низкой хищной сигарой, обшитой гладкими листами никелированной брони. Но главным чудом инженерного дерзновения был его форштевень: вместо привычного прямого форштевня нос корабля венчал «Северный серп» — массивный клиновидный таран из закаленной титано-чугунной стали, выкованный с обратным серповидным скосом и узкими соплами гидротермического сброса у самой ватерлинии.

На кормовом мостике, кутаясь в подбитую бобром адмиральскую шинель, нервно мерил палубу шагами управляющий Морским министерством вице-адмирал Николай Карлович Краббе.

Рядом, вцепившись посиневшими от балтийской сырости пальцами в фальшборт, переминались двое голландских гостей. Минхер Корнелиус ван Хоутен, один из богатейших судовладельцев Амстердама, напоминал круглый тюлений куль: на нем было надето три суконных пальто, шею укутывал клетчатый шотландский шарф до самого носа, а из-под суконного картуза торчали взмокшие от волнения рыжеватые пейсы. Его компаньон, сухопарый господин Дирк ван дер Билк, непрестанно протирал замшей линзы складной подзорной трубы, с ужасом поглядывая на белые торосы за молом.

— Николай Карлович, ради самого Спасителя, — взмолился ван Хоутен на ломаном русском, и голос негоцианта дрожал мелким бисером. — Вы звали нас смотреть на чудо техники, а привели на плаху! Взгляните на залив! Там полутораметровый пак, там ледяные поля из Ладоги выперло! Деревянный фрегат этот лед расплющит в щепы за пять минут, а железный пароход вспорет борта и ляжет на грунт! Мы вложили в ваши бумаги два миллиона гульденов золотом, а теперь вы хотите утопить наши деньги на глазах у гарнизона?!

Краббе сердито дернул седеющим усом, покосившись на трап:

— Уймитесь, минхер. В Петербурге люди слова на ветер не бросают, тем паче когда дело касается флота Его Величества. Я старый моряк, подо льдом на шлюпках хаживал, и будь здесь хоть капля сомнения — сам бы на борт не ступил. А вот и виновник нашего плавания.

По сходням легко, не держась за поручни, взбежал Захар Натанович.

Княжич явился в расстегнутом морском палатовом полупальто с золотыми адмиралтейскими пуговицами, в фуражке с белым верхом, сдвинутой чуть набок, и с неизменной тростью из мореного дуба. На шее юноши гордо белел крест Святого Георгия, а в янтарных глазах играло то ледяное, спокойное высокомерие, перед которым голландцы инстинктивно подобрали животы и стянули с голов картузы.

— Доброго утра, господа мореплаватели, — Захар отвесил небрежный поклон, окинув взглядом замерзшую гавань. — Погляжу, минхер Корнелиус уже успел составить завещание в пользу амстердамского сиротского приюта? Напрасно. Вам эти деньги еще пригодятся, когда начнете выкупать верфи в Роттердаме под наши двигатели.

— Князь… Захар Натанович! — ван Хоутен судорожно сглотнул, прижимая подзорную трубу к груди. — Мы уважаем вашу смелость на суше, но море не прощает шуток! Поглядите на фарватер — ни один буксир не пробился, Кронштадт заперт льдами до мая! Какой выход в море?!

— Выход скорый и весьма поучительный, минхер, — князь повернулся к адмиралу: — Николай Карлович, механики пар подняли?

— Турбина в контуре, ваше сиятельство, — в голосе старого моряка прорезались глухие, торжественные нотки. — Давление в расширителях держится шестнадцать атмосфер. Кочегаров нет вовсе, в кочегарках пусто, матросы крестятся — тишина стоит, будто в гробу!

— Вот и славно. Меньше копоти — чище мундиры, — Захар шагнул к медному машинному телеграфу и лично перевел рукоять на сектор «Полный вперед».

В глубине стального чрева корвета что-то глухо, утробно щелкнуло.

Не было ни грохота поршней, ни свиста угольных топок, ни тяжелой вибрации, от которой обычно дрожат переборки пароходов. Турбина «Левиафан» отозвалась низким, бархатистым свистом, переходящим в чистый металлический ультразвук. В машинном отделении замкнутый контур с каталитическим «Сердцем Контракта» начал жадно расщеплять забортную морскую воду, обращая ее в чудовищные объемы перегретого водородного пара.

Корвет вздрогнул всем телом, словно гончая, сорвавшаяся со сворки.

Швартовы лопнули бы, не успей матросы сбросить петли с гранитных тумб. Шестилопастной бронзовый винт тяжелого шага вгрызся в воду, вспенив за кормой кипящий бирюзовый бурун, и «Рюрик» без единого дымного облачка вылетел из гавани на простор Большого Кронштадтского рейда.

Скорость нарастала с пугающей, неестественной плавностью. Десять узлов… пятнадцать… двадцать!

Ветер на мостике превратился в ледяной ураган, срывавший брызги с фальшборта. Голландцы в панике вцепились в поручни, ван дер Билк потерял шляпу, улетевшую в пенный след, а адмирал Краббе лишь шире расставил ноги в ботфортах, впиваясь побелевшими пальцами в планширь:

— Святые угодники… Да мы летим быстрее курьерского поезда! Захар Натанович, сбавьте ход! Впереди паковое поле у Толбухина маяка! Мы же разобьемся в дребезги!

В полукабельтове по курсу начиналась белая ледяная пустыня.

Торосы громоздились друг на друга пятиаршинными зубьями, толща зеленоватого морского льда казалась несокрушимой броней, о которую разбивались осенние шторма. На такой скорости столкновение с торосом для любого нормального корабля означало верную гибель: форштевень должно было расплющить, шпангоуты вывернуть наружу, а днище вспороть от носа до кормы.

Захар стоял у самого ветрового козырька, даже не щурясь от бьющей в лицо ледяной крупы:

— Полный форсаж, Николай Карлович! Открыть носовые термоклапаны!

Старший офицер рванул латунный рычаг гидроразрыва.

В ту же секунду «Северный серп» на носу корвета ожил.

Из скрытых форсунок вдоль острого клиновидного лезвия тарана под давлением в триста атмосфер ударили тонкие, как иглы, струи перегретой плазменной взвеси — продукт мгновенного сброса вторичного контура «Левиафана». Сталь форштевня раскалилась до вишневого свечения, создавая перед кораблем кипящую паровую подушку, а обратный скос тарана превратил корпус в колоссальное зубило.

Удар потряс залив.

Но это не был треск ломающегося дерева или скрежет гибнущего железа.

Раздался глухой, раскатистый пушечный гул, словно в чреве ледяного поля взорвали дюжину пороховых мин. Полутораметровый паковый лед не просто треснул — термический удар в сочетании с чудовищной кинетической энергией трех тысяч тонн разогнанного металла буквально аннигилировал ледяной монолит.

Встречные торосы взлетали на воздух, распадаясь на миллионы сверкающих алмазных осколков и превращаясь в белесую ледяную муку.

«Северный серп» не зарывался в торосы: благодаря геометрии тарана нос корабля слегка всплывал на ледяную кромку, дробя ее собственным весом и тут же смывая обломки в стороны мощнейшими бортовыми струями. «Рюрик» даже не сбавил хода. Корвет шел сквозь вековой балтийский пак на безумной скорости в двадцать два узла, оставляя за собой широкий, абсолютно чистый фарватер кипящей черной воды, по краям которого дымились оплавленные ледяные утесы.

Это было не плавание. Это было триумфальное, сокрушительное насилие над самой природой.

Дирк ван дер Билк первым не выдержал зрелища: колени голландского банкира подогнулись, глаза закатились, и он мешком осел на просмоленные доски палубы, лишившись чувств от первобытного ужаса и нервного истощения.

Корнелиус ван Хоутен стоял на четвереньках, намертво обхватив обеими руками чугунную стойку компаса. С его круглого лица градом катился пот, смывая налипшую ледяную крупу, а нижняя челюсть тряслась так, что зубы выбивали дробь. Купец смотрел на пенную дорогу за кормой, на летящую во все стороны ледяную пыль, и в его практичном протестантском мозгу со звоном рушились старые географические карты.

— Боже мой… Боже мой… — бормотал голландец, не замечая, как снег набивается ему в расстегнутый воротник. — Ведь это же… Это не сказки… Северный путь… Мы можем пройти в Китай за три недели! В обход англичан! В обход Суэца и мыса Доброй Надежды! Без единой тонны угля!

Ван Хоутен вскинул голову, глядя снизу вверх на Захара Натановича. В глазах негоцианта больше не было сомнений, не было купеческого торга — в них плескалось чистое, истовое, почти религиозное обожание смертного перед всемогущим божеством:

— Князь! Захар Натанович! Мы подпишем все! Любые концессии! Все верфи Зейдерзее, все доки Амстердама и Роттердама отдадим под ваши патенты! Только дайте нам право первыми поставить эти машины на наши ост-индские клиперы! Мы озолотим вас! Мы завалим Петербург чистым серебром!

Николай Карлович Краббе стоял рядом с юношей, тяжело дыша и сжав кулаки в карманах шинели.

Старый адмирал, повидавший на своем веку унижение Синопа и сожжение севастопольских доков, смотрел вперед — туда, где чистый след корвета резал лед до самого горизонта. В глазах флотоводца стояли злые, скупые мужские слезы.

Он понимал то, чего не могли постичь заморские торгаши.

С этой минуты Балтийский флот переставал быть запертым в ледяной луже пленником. Россия получала круглогодичный ключ ко всем арктическим морям, прямой и неуязвимый путь на Дальний Восток, где ни один британский броненосец не посмеет даже приблизиться к ледяным широтам. Владычество «Владычицы морей» на океанских просторах дало колоссальную, смертельную трещину здесь, у толбухинских банок.

— Захар Натанович… — тихо, сдавленно произнес Краббе, не оборачиваясь. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сотворил?

— Прекрасно понимаю, Николай Карлович, — Захар не спеша достал из кармана золотой портсигар, щелкнул крышкой и прикурил пахитоску, укрыв огонек ладонью от бешеного встречного ветра.

Янтарные зрачки князя довольно сузились.

Ловушка захлопнулась с ювелирной точностью. Адмиралтейство было поймано на крючок навсегда: отныне ни один боевой корабль нового типа не мог сойти со стапелей без маговодородных сердечников, которые производились исключительно в тайных цехах Сестрорецка. Вся морская мощь империи, все ее амбиции и будущие победы теперь намертво завязывались на личную волю юного Ингрийского.

— Поворачивайте к Кронштадту, адмирал, — князь выпустил струю терпкого дыма, растаявшую в ледяном вихре. — Мы показали купцам дорогу, а господам в Лондоне — наше новое расписание. Пусть ван Хоутен готовит векселя, а вы — чертежи для броненосных крейсеров нового класса. И распорядитесь насчет чая в кают-компании: балтийский лед сладок, но от него чертовски мерзнут пальцы. Пора возвращаться на берег, нас ждут дела на суше.

Ночной Кронштадт утопал в липкой, непроглядной сырости. Со стороны залива тянуло мелкой соляной крупой, гасившей редкие масляные фонари вдоль гранитной набережной Николаевского дока. По всем уставам судно на испытаниях полагалось стеречь двойным караулом флотских стрелков, однако вокруг ошвартованного «Рюрика» стояла неестественная, призрачная тишина.

Тени скользнули через чугунную решетку адмиралтейских верфей без единого шороха.

Их было четверо. Все в облегающих куртках из промасленной тюленьей кожи, на ногах — бесшумные войлочные чулки поверх сапог, на лицах — полумаски из тончайшей шелковой сетки. Вел группу мистер Эдуард Вэнс — лучший выпускник Оксфордской школы прикладной тауматургии, числившийся скромным торговым атташе при британской миссии на Английской набережной. За его спиной ступали трое бывших сержантов королевской морской пехоты, прошедших опиумные штурмы в Кантоне и диверсии в Севастополе. В их заплечных мешках тихо позвякивал сложнейший арсенал: алмазные резцы, акустические глушители, серебряные отмычки и запечатанные в свинцовые пеналы антимагические гасители лондонской работы.

Операция казалась оскорбительно простой.

Вэнс самодовольно ухмылялся под маской. Британская корона не могла допустить, чтобы варварская империя перечеркнула вековое владычество Ее Величества на северных широтах одной железной игрушкой. Лорд Брэдфорд требовал либо чертежей и катализатора, либо сожжения корабля дотла. Сводку о смене караулов и схему трюмов они купили через портового писаря всего за триста золотых соверенов — русские чиновники, по мнению британцев, продавали родину с той же готовностью, с какой ямщики пили казенную водку.

Они не могли знать, что за три часа до их вылазки записка с точным списком имен, временем и точкой проникновения уже лежала на столе Захара.

Информация пришла из самого сердца тайной женской паутины. Баронесса Милютина и Сонечка Валуева, совершенно одурманенные демоническим гипнозом на «литературных чтениях», выболтали князю каждую тревожную фразу своих отцов, а княжна Лидия Вяземская, чья горничная приходилась кузиной любовнице британского вице-консула, замкнула цепочку. Захар знал о каждом шаге диверсантов вплоть до марки стали на их фомках.

Вэнс прижал к люку машинного отделения медную трубку слухача, выждал десять ударов пульса и жестом велел взламывать засов.

Замок подался с мягким маслянистым щелчком. Британцы один за другим соскользнули по крутому трапу в глубокое чрево броненосного корвета.

В машинном отсеке царил густой полумрак. Пахло остывающей соленой водой, свежей мастикой и едва уловимым, сухим духом грозового озона. Посреди зала возвышался массивный кожух главной турбины «Левиафан» — граненый броневой колокол, заклепанный тяжелыми болтами.

— Раскладывай инструменты, Маккензи, — шепотом скомандовал Вэнс, доставая из кармана рунический фонарь с линзой из темного берилла. — Режьте заклепки третьего сектора. Сердечник с катализатором должен быть в центральной капсуле. Если сработает защита — бросайте гаситель прямо на фланец.

— Не утруждайте себя резкой заклепок, мистер Вэнс. У Карла Федоровича ушло трое суток, чтобы притереть эти плиты, будет крайне невежливо портить казенное железо.

Голос прозвучал из темного угла, прямо из-за массивного масляного насоса. Спокойный, чистый, с безупречным оксфордским произношением и ленивой хрипотцой.

Сержанты среагировали мгновенно: двое вскинули короткие капсюльные револьверы с глушителями, третий выхватил кривой абордажный тесак, заслоняя инженера.

Зеленый луч бериллового фонаря метнулся во мрак и выхватил фигуру, сидевшую на перевернутом деревянном ящике из-под снарядов.

Захар Натанович сидел, закинув ногу на ногу, небрежно покачивая широким хрустальным бокалом, в котором плескались три пальца темно-янтарного французского коньяка пятидесятилетней выдержки. На князе был домашний шелковый халат глубокого сапфирового цвета поверх тонкой батистовой сорочки с расстегнутым воротом, а на коленях мирно дремала трость из мореного дуба. Ни конвоя, ни обнаженных сабель, ни страха. Лишь насмешливый прищур янтарных глаз, в глубине которых отражался зеленоватый свет фонаря.

— Князь Ингрийский… — выдохнул Вэнс, отступая на полшага. — Откуда вы…

— Садитесь, джентльмены, чаю не предлагаю, сыро здесь, — Захар сделал неспешный глоток, покатал обжигающую влагу на языке и с тихим стуком поставил бокал на медный кожух трубопровода. — Вы ведь проделали такой утомительный путь через весь залив. Хлороформ на часовых у пирса, фальшивые мандаты комендатуры… Право слово, мистер Вэнс, для выпускника столь почтенного колледжа ваш план грешит чудовищной прямолинейностью. Вы всерьез полагали, что можете сунуть нос в механизмы дома Ингрийских, будто в амбар с колониальной пенькой?

Шотландец с тесаком нервно дернул щекой, переглянулся с офицером:

— Сэр, прикончим щенка на месте. Один выстрел в горло — и забираем машину.

— Попробуйте, сержант, — Захар даже бровью не повел, лишь мягко улыбнулся уголком губ. — Только пуля из вашего револьвера застрянет в воздухе, не долетев до моего воротника на вершок. Впрочем, зачем тратить свинец? Вы ведь пришли за сердцем «Левиафана»? Вон оно, прямо перед вами. Смотровой люк на двух латунных барашках. Открутите их, мистер Вэнс. Возьмите то, о чем так сладко грезят ваши лорды в Адмиралтействе. Я даже отвернусь, чтобы не смущать вашу скромность.

Вэнс замер, лихорадочно соображая.

Это была явная, неприкрытая насмешка. Но вид обнаженного агрегата, стоявшего всего в двух шагах, туманил рассудок алчностью. В секретных инструкциях значилось: доставить катализатор любой ценой, от этого зависело спасение британской торговли. Если москальский аристократ настолько глуп, что надеется на какие-то светские приличия или испугался четырех вооруженных ветеранов, тем хуже для него.

— Маккензи, держи его на мушке, — процедил Вэнс, сбрасывая заплечный мешок. — Дрогнет — стреляй в колено.

Инженер шагнул к броневому колоколу.

Пальцы в перчатках легли на массивные латунные барашки. Металл поддался подозрительно легко, резьба пошла с гладким, бархатным шелестом. Вэнс откинул тяжелую круглую крышку смотрового окна.

Внутри, на подвесах из метеоритного серебра, мерно покачивался октаэдр «Сердца Контракта».

Камень казался застывшей каплей темного рубина, внутри которого лениво пульсировал багровый свет. По его граням бежала тончайшая вязь рун, напоминавшая морозный узор на стекле.

Вэнс издал восторженный, придушенный стон. Как артефактор, он сразу оценил невероятную плотность эфирного плетения: это был шедевр неизвестной европейской науке школы. Англичанин вытащил из поясного футляра золотой стилет с руническими насечками — универсальный нейтрализатор чужих чар — и приготовился взрезать связующие нити контура.

— Жаль, что в Оксфорде вас не учили главному правилу архивов, мистер Вэнс, — донесся из темноты негромкий, ледяной голос Захара.

— Какому еще правилу? — сквозь зубы бросил британец, занося лезвие над первой руной.

— Чужие рукописи горят особенно ярко, если совать в них немытые руки.

Стилет коснулся серебряной грани.

В ту же долю секунды рубиновое свечение внутри октаэдра не погасло — оно схлопнулось в одну ослепительную, острую точку размером с песчинку, а затем машинное отделение залило мертвенно-белым, актиническим сиянием чудовищной мощности.

Сработало «Сердце Контракта».

Это не был взрыв пороха или хлопок эфира. Демоническая защита среагировала на попытку взлома с безжалостной, автоматической свирепостью. Замкнутый контур маговодородного расщепления мгновенно перегрузился, всосав весь остаточный потенциал охладителей и обратив его в направленный тепловой импульс температурой в добрых пять тысяч градусов.

Первым ударил ослепляющий свет.

Вэнс даже не успел осознать, что произошло: чудовищное излучение выжгло сетчатку его глаз сквозь прорези шелковой маски за микросекунду. Влага внутри глазных яблок вскипела, лопнув с тихим сухим щелчком, и по щекам инженера хлынула кипящая кровавая сукровица.

Следом пришел дикий, первобытный вой.

— А-а-а-а-а! Мои глаза! Господи, мои глаза-а-а! — завизжал британец, выпуская стилет, но было уже поздно.

Золотое лезвие нейтрализатора мгновенно расплавилось, превратившись в огненную каплю, а тепловой удар настиг руки Вэнса.

Серебряный октаэдр и бронзовые стенки колокола потекли жидким шлаком. Температура была такова, что кости пальцев оксфордского ученого обуглились прямо внутри кожаных перчаток, сгорая до белой золы. Плоть на ладонях и предплечьях зашипела, вскипая пузырями и намертво спекаясь с текучим, раскаленным добела металлом корпуса. Британец повис на броне, приваренный заживо собственными расплавленными руками к пылающему жерлу турбины, истошно вопя на одной нечеловеческой, раздирающей уши ноте.

Двое сержантов сзади отшатнулись, закрывая лица предплечьями, но отраженное от стальных переборок излучение превратило ткань их курток в тлеющие тряпки.

Шотландец с тесаком, ослепленный наполовину, в панике вскинул револьвер, наугад паля в сторону темного угла. Пули ударили в железный настил под ногами князя, высекая фонтанчики искр, но ни одна не приблизилась к Захару ближе чем на сажень: невидимое кинетическое поле просто сминало свинец в лепешки и роняло на доски.

Захар не спеша поднялся со своего ящика.

Шелковый халат мягко колыхнулся. В мерцании белого пламени фигура князя казалась сотканной из глубоких теней, а в янтарных зрачках плясали сполохи холодного торжества. Юноша подошел к бьющемуся в предсмертных конвульсиях шотландцу, легонько перехватил его запястье свободной рукой и чуть сжал пальцы.

Кости в руке диверсанта хрустнули, словно сухие еловые ветки. Револьвер с глухим стуком упал на палубу.

— Тихо, сержант, — прошептал князь прямо в ухо хрипящему от боли солдату. — Британские солдаты ведь славятся своей выдержкой. Не позорьте флаг перед смертью.

Второй стрелок бросился к трапу, пытаясь выбраться наверх, но Захар даже не обернулся. Княжич лишь лениво щелкнул пальцами.

Тонкая струя раскаленного газа, вырвавшаяся из расплавленного нутра «Левиафана», по дуге догнала беглеца у самой железной лестницы. Сукно на спине пехотинца вспыхнуло за долю секунды, он с воплем сорвался со ступеней, рухнул на плиты пола и затих, превращаясь в чадящий факел.

Через две минуты все было кончено.

Шлак внутри кожуха турбины медленно остывал, меняя ослепительно-белый цвет на вишневый, а затем на серый, спекаясь в монолитный, абсолютно бесполезный кусок радиоактивного базальта и горелого железа. От гениального катализатора не осталось даже молекулы — формула была стерта, а металл уничтожен навсегда.

На палубе лежали трое мертвецов, источая тяжелый, сладковато-тошнотворный запах паленого мяса, жженой кожи и серы.

Жив оставался лишь мистер Вэнс. Обугленный остов человека стоял на коленях у подножия турбины, уронив слепую голову на грудь, тихо постанывая и мелко вздрагивая при каждом вдохе. Его культи рук были намертво впаяны в застывший чугун.

Захар Натанович спокойно подошел к остывающему корпусу, достал из кармана батистовый платок и стряхнул каплю сажи с лацкана халата.

Затем князь наклонился над одним из погибших сержантов, пальцем в перчатке подцепил тяжелый серебряный перстень с выгравированным гербом королевской морской пехоты и личным номером и ловко снял его с обугленного пальца. Следом в карман князя перекочевал второй перстень — золотой, с печатью тайной канцелярии министерства иностранных дел Великобритании, снятый с шеи Вэнса вместе с цепочкой.

Сверху по трапу загремели тяжелые сапоги. В машинное отделение с обнаженными палашами ворвались донские казаки во главе с Прохором Ильичом.

Кузнец замер на нижней ступени, вдохнул горелый чад, оглядел обугленные останки диверсантов и опустил тяжелое лезвие:

— Батюшки светы… Ваше сиятельство, живы? Мы выстрелы услыхали, кинулись со всех ног…

— Жив, Прохор, отчего мне сделается, — Захар взял свой бокал с коньяком, сделал последний глоток и передал хрусталь онемевшему богатырю. — Английские гости оказались на редкость нетерпеливыми. Хотели изучить русский катализатор поближе. Как видишь, предмет их полностью поглотил.

— А с этим что делать, барин? — кузнец кивнул на тихо скулящего Вэнса.

— Отодрать от железа зубилом, перевязать культи и бросить в трюмный карцер, — Захар надел перчатки, оправил пояс халата и направился к выходу на свежий воздух. — Пусть полковой лекарь вольет в него сулемы, чтобы не сдох до утра. Завтра этот джентльмен послужит нам отличным приложением к утреннему чаю в британском посольстве.

Князь поднялся на палубу под холодные звезды Балтики.

Ночной ветер приятно освежил лицо, унося прочь запах гари. На губах древнего владыки бездны играла тонкая, победоносная улыбка: Лондон сделал свой ход и потерял фигуру. Настало время нанести ответный визит, и этот визит лорд Брэдфорд запомнит до конца своих дней.