Свинцовое мартовское небо висело так низко, что, казалось, цеплялось брюхом за верхушки вековых полесских елей. Дождь со снегом шел третьи сутки кряду, не переставая ни на минуту, превратив и без того гиблые тракты Гродненской губернии в сплошное, булькающее коричневое море.
Тяжелый паровоз серии «Борзиг» с медным орлом на сухопарнике, натужно кашляя белым паром и скрежеща тормозными колодками, вполз на тупиковый путь станции Лапы.
Литерный эшелон за номером четырнадцать имел высший путейский приоритет: по личному распоряжению государя зеленый огонь семафоров горел перед ним от самого Петербурга, загоняя на запасные пути почтовые поезда и купеческие составы. За паровозом и тендером тянулись пять длинных двухосных платформ повышенной грузоподъемности. На них, намертво притянутые к дубовым настилам якорными цепями в руку толщиной, под просмоленными брезентовыми чехлами дремали граненые угловатые громады.
Станция встретила столичных гостей первозданным тыловым хаосом.
Вдоль путей, утопая по ступицы в жирной, чавкающей глине, стояли сотни крестьянских подвод. Измученные, тощие обозные лошади с понурыми мордами дрожали под ледяной моросью, пар валил от их мокрых боков вперемешку со смрадом конского навоза, мокрой овчины и кислого печеного хлеба. Солдаты в промокших серых шинелях внакидку, матерясь сквозь зубы, безуспешно пытались сдвинуть с места застрявшие фуры с сухарями, но сапоги увязали в трясине глубже голенища, оставляя в грязи подметки.
В ста саженях от перрона, у бревенчатого здания почтовой станции, где развевался штабной флаг генерала от кавалерии графа Мантейфеля, собралась внушительная группа штабных офицеров.
В центре стоял сам начальник тылового района, генерал-лейтенант Василий Васильевич Кологривов — легендарный кавалерийский рубака еще крымской поры, обладатель окладистых пепельных бакенбардов «по-скобелевски» и выпуклой груди, сплошь увешанной крестами и медалями. Генерал кутался в николаевскую шинель с бобровым воротником, нервно посасывал кривую пенковую трубку и от души честил коменданта станции, брызжа слюной на раскисший настил:
— Ты мне брось эти интендантские штучки, мерзавец! — гремел Кологривов басом, от которого шарахались обозные битюги. — У меня два полка улан под Суховолей мерзлую кору гложут! Где фураж?! Где овес, я тебя спрашиваю?! Почему эшелон с казенным провиантом загнали в тупик под Двинском, а сюда пропустили порожние платформы какого-то столичного баловня?!
Комендант, сухопарый капитан с зеленым от бессонницы лицом, лишь судорожно прижимал руку к козырьку:
— Ваше превосходительство… Литерный «А»! Личная царская депеша с вензелем! Сам министр путей сообщения на контроле держал, приказано было расчистить ветку под угрозой каторги…
— Плевать я хотел на ваши литеры! — рявкнул генерал, в бешенстве сплюнув под ноги. — Война на дворе! Ляхи в Белостокских чащобах гарнизоны режут, а нам из Петербурга шлют увеселительные балаганы!
В этот момент глухо стукнула подножка штабного вагона первого класса, и на деревянный дощатый перрон легко спрыгнул Захар.
Княжич явился в ставку без дорожной небрежности: поверх глухого походного мундира был наброшен короткий офицерский полушубок тончайшей выделки, крытый водоотталкивающим черным сукном, на ногах сидели безупречно начищенные юфтевые сапоги с серебряными шпорами, а на шее, притягивая взгляды подобно магниту, гордо белел эмалевый крест Святого Георгия третьей степени. Следом за ним, с сафьяновым портфелем под мышкой, ступил на доски Платон Савельевич, зорко оглядывая станционный бардак холодным взглядом столичного ревизора.
Кологривов поперхнулся табачным дымом.
Генерал смерил юношу взглядом с головы до пят, задержавшись на юном лице без единого волоска усов, затем скользнул по орденской ленте и презрительно скривил толстые губы в усах:
— Ба… Глядите-ка, господа гусары, кого нам столичный паркет подбросил. Флигель-адъютант! Целый полковник в семнадцать годков! Небось, маменька самолично Георгия на воротник пришивала, чтоб дитятко в вагоне не простудилось?
Окружавшие начальника тыла офицеры — ротмистры и полковники с щегольски подкрученными усами — нестройно, ядовито загоготали.
— Вы к кому изволили прибыть, господин свитский? — продолжал куражиться Кологривов, сделав шаг вперед и покачиваясь с носка на каблук. — Ежели с инспекцией от дамских благотворительных комитетов, так лазарет вон за теми сараями. Только шелковые подштанники берегите: у нас тут не Невский проспект, по самое брюхо затянет — и костей не сыщешь. А эти ваши жестяные повозки на платформах велю сейчас же с путей сбросить под откос. Мне овес разгружать надо, а не ярмарочные самовары на колесах проветривать!
Захар даже не замедлил шага.
Он подошел к старому кавалеристу вплотную. Ростом юноша ничуть не уступал генералу, а в его янтарных глазах не отразилось ни тени обиды — лишь та мертвая, стылая глубина, от которой у бывалых волчатников мороз дерет по загривку.
Не произнося ни слова, Захар Натанович расстегнул боковой карман полушубка, извлек сложенный вчетверо лист пергамента с широкой темно-красной сургучной печатью Тайного кабинета Его Величества и небрежно, едва ли не брезгливо, ткнул бумагу генералу прямо в расстегнутый бобровый воротник.
— Глаза разуй, генерал-лейтенант, — негромко, но с такой тяжелой, раскалывающей тишину силой произнес Захар, что смех за спиной Кологривова оборвался, будто срезанный шашкой. — Прежде чем пасть разевать, научись читать высочайшие рескрипты.
Кологривов побагровел до корней волос, рука его машинально дернулась к эфесу кавалерийской сабли:
— Щегол! Да я тебя в кандалы… под трибунал за оскорбление старшего начальника!..
— Читай, кому сказано, — свинцовым тоном оборвал его князь, и воздух вокруг его фигуры на долю секунды налился едва уловимым запахом грозового озона. — Если через две минуты я не услышу четкого рапорта о боевой обстановке, ты сдашь шпагу коменданту и отправишься рядовым в штрафную роту под конвоем моих казаков. И никакой Мантейфель тебя не отмоет.
Генерал, тяжело дыша и сопя ноздрями, вырвал лист.
Первые строки он пробежал с яростным прищуром, но по мере чтения багровый цвет с его лица начал сходить, сменяясь землистой, нездоровой серостью.
«…Всемилостивейше повелеваем… Полковнику князю Ингрийскому… Чрезвычайные полномочия командующего Особым механизированным отрядом… Право отстранения любых воинских чинов, невзирая на звания и заслуги, с преданием полевому суду на месте… Всем гражданским и военным властям оказывать беспрекословное повиновение… АЛЕКСАНДР».
Трубка выпала из ослабевших пальцев старого служаки, зашипев в грязной жиже под перроном. Офицеры свиты, заглядывавшие через генеральское плечо, испуганно отшатнулись назад, пряча глаза и вытягивая руки по швам.
— Ваше… ваше сиятельство… — сипло, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшую глотку, выдавил Кологривов, неловко пытаясь приставить руку к папахе. — Виноват… не был осведомлен о чрезвычайных инструкциях Ставки… Донесения запаздывают…
— Обстановку, — сухо бросил Захар, забирая бумагу назад и пряча ее во внутренний карман.
— Мятежники перерезали тракт на Белосток, — торопливо затараторил генерал, позабыв о недавней спеси. — Повстанцы пана Калиновского засели в чащобах у речки Лососинки. У них нарезное оружие и конные разъезды из местной шляхты. Но главная беда не в них, князь! Дороги… Дорог нет вовсе! Грунт раскис на сажень вглубь. Наша главная ударная сила — тяжелая осадная батарея двенадцатидюймовых мортир для штурма мятежных замков — намертво села на переправе в полуверсте от станции. Четыре часа бьемся! Шестьдесят отборных ломовых коней загнали насмерть, тросы рвутся, орудия уходят в трясину по самые жерла. Если до ночи не вытащим — батарею придется бросить и взрывать, иначе конные банды отрежут переправу!
Захар насмешливо прищурился, глядя сквозь моросящий дождь туда, где за станционными пакгаузами раздавались истошные крики погонщиков, щелканье кнутов и отчаянное конское ржание:
— Шестьдесят коней, говоришь? И весь вековой авторитет русской кавалерии сел в лужу перед десятком пудов польской глины? Пойдем, генерал, поглядим на твою беду.
Князь развернулся к эшелону и коротко свистнул в два пальца.
На первой платформе брезент взметнулся, словно сброшенный гигантским мускулом. Карл Федорович фон Дризен и Прохор Ильич уже выбивали стопорные клинья из-под стальных катков.
Спустя минуту над сонной, утопающей в грязи станцией раздался низкий, глухой рокот, заставивший вздрогнуть даже мерзлую железнодорожную насыпь.
Маговодородный блок «Ермака» ожил без дыма и копоти. Броневик качнулся на мощных торсионах, сошел с аппарели с тяжелым железным лязгом и мягко, словно сытый мамонт, плюхнулся всеми шестью ведущими катками в станционную трясину. Жидкая глина взметнулась фонтаном до крыши, но машина даже не шелохнулась: широкие резиновые бандажи с косыми стальными шевронами уверенно подмяли хлябь под себя, и стальной зверь ровно, мерно чавкая колесами, покатил вслед за неспешно шагающим князем.
На переправе у ручья творился сущий ад.
Тяжелая осадная мортира весом в восемьсот пудов на массивном кованом лафете ушла в жирную черную топь почти по самые цапфы. Вокруг нее в грязи бились четыре десятка тяжеловозов першеронской породы, сбившись в кучу и ломая постромки. Ездовые остервенело хлестали животных нагайками, артиллеристы по пояс в ледяной жиже подсовывали под колеса бревна, но лафет лишь глубже засасывало болотной жижей. Старый артиллерийский полковник сидел на обочине прямо на мокром пне, обхватив голову руками и готовясь пустить себе пулю в лоб за потерю коронного орудия.
— Отставить плети! — рявкнул Захар, выйдя к обрыву. — Развязать постромки, увести коней с гати! Живо!
Солдаты и офицеры ошалело замерли, глядя, как из-за поворота, легко расталкивая раскисший кустарник тупым носом, выползает граненая стальная туша «Ермака».
Башня с пулеметом хищно поводила стволом в такт неровностям дороги. Машина остановилась у самого края обрыва, утробно урча двигателем на холостых оборотах.
Прохор спрыгнул с подножки в грязь, волоча за собой тяжелый стальной трос с палец толщиной. Кузнец играючи обмотал конец вокруг замочной скобы мортирного лафета, защелкнул массивный кованый карабин и махнул рукой сидевшему за рулем Дризену:
— Готово, Карл Федорович! Натягивай струну!
Штабные офицеры во главе с Кологривовым столпились на сухом бугре, скептически переглядываясь.
— Не потянет, — пробормотал один из уланских полковников, нервно крутя ус. — Там мертво сидит. Тут три паровика надо ставить, а эта тележка сама в трясине останется, только колеса провернет…
Захар Натанович стоял на краю гати, сложив руки на груди и даже не глядя на скептиков.
Внутри кабины тягача щелкнул рычаг демультипликатора, переводя крутящий момент на низшую ступень планетарного редуктора. Звук двигателя изменился: из сытого мурлыканья он превратился в плотный, вибрирующий бас, от которого заломило зубы у стоявших рядом солдат. Из боковых патрубков под броней с сухим свистом ударили две прозрачные струи перегретого пара, срезав прошлогоднюю траву до самой земли.
Трос натянулся, зазвенел, сбрасывая комья налипшей глины.
«Ермак» не рвал с места. Машина плавно, с неотвратимостью тектонического сдвига подалась вперед.
Шесть широких катков вгрызлись стальными шевронами в раскисший грунт. Вопреки ожиданиям скептиков, колеса не буксовали: чудовищный вес броневика вдавливал протектор до коренного твердого пласта, а независимая подвеска равномерно распределяла нагрузку по всем осям.
Раздался чавкающий, утробный звук — словно болото нехотя разжимало свою пасть.
Мортира вздрогнула. Многотонная чугунная туша, которую не могли сдвинуть полсотни племенных коней, медленно, дюйм за дюймом поползла вверх по склону. Болотная жижа с ревом стекала с кованых колес лафета, обнажая вывороченные бревна гати. «Ермак» даже не сбавил оборотов: работая на половине мощности маговодородного блока, броневик играючи втащил осадное орудие на твердую песчаную насыпь тракта, протащил его еще двадцать саженей и замер, тихо и сухо стравливая пар через клапаны.
На переправе повисла мертвая, нереальная тишина.
Только дождь монотонно шуршал по суконным шинелям артиллеристов, стоявших с разинутыми ртами. Полковник-артиллерист медленно поднялся с пня, глядя на спасенную пушку так, словно стал свидетелем второго пришествия.
Кологривов стоял белый как полотно.
В глазах старого кавалериста, всю жизнь верившего в непобедимую силу конной лавы, конских статей и молодецкого удара шашкой, рушился целый мир. На его глазах одна-единственная железная коробка без овса, без конюхов и криков сделала то, на чем захлебнулся целый полковой тыл.
Захар медленно подошел к застывшему генералу, стряхнул каплю дождя с эмалевого креста на своей груди и заглянул старику в остекленевшие глаза:
— Ну что, Василий Васильевич? Будем сбрасывать самовары под откос? Или прикажешь выкатить с платформ остальные три машины?
Кологривов судорожно сглотнул вязкую слюну, вытянулся во фрунт так, что захрустели старые суставы, и прижал ладонь к козырьку мокрой папахи:
— Виноват, ваше сиятельство… Не разглядел. Прикажите… прикажите подавать эшелон к главной рампе. Всю станционную команду отдаю в ваше полное распоряжение.
— То-то же, — холодно бросил Захар, разворачиваясь к «Ермаку». — Разгрузить отряд до заката. Заправить баки речной водой, пополнить боекомплект пулеметов. Завтра на рассвете мы выступаем на Белосток. Пора объяснить панам, что эпоха сабель закончилась. Наступает эпоха стали.
Низкие сырые туманы Белостокской пущи пахли прелой хвоей, гнилым торфом и близкой бедой.
Узкая бревенчатая гать через Чертово урочище тянулась почти на версту среди черных незамерзающих топей, где под тонкой коркой льда булькала ржавая жижа. Вековые мшистые ели подступали к самому бревенчатому настилу, нависая корявыми лапами так низко, что серый полдневный свет едва пробивался сквозь хвойную чащобу.
В полусотне шагов от тракта, укрывшись за вывороченным комлем векового дуба, затаились трое в серых конфедератках.
Молодой шляхтич пан Бронислав, дрожа от сырости в тонкой суконной чумарке, судорожно сжимал новенький британский карабин Энфилда с матовым воронением. Рядом, подложив под колени еловый лапник, сидел старый ксендз Войцех — полевой капеллан мятежников и маг школы стихийного огня. Перед стариком на мокром мху стояли четыре пузатые глиняные бутыли, запечатанные зеленым воском, от которых даже сквозь пробку разило купоросом и серой.
Чуть глубже в лесу привалились к деревьям полсотни косиньеров — рослых мазурских мужиков в сермягах, вооруженных перекованными на манер копий боевыми косами. Их лица были угрюмы, а пальцы побелели от холода на полированных косовищах.
— Едут, пан поручик, — прошелестел снизу пластун-разведчик, вползая на брюхе в заросли багульника. — Миновали кривую березу. Одно чудище впереди, без лошадей, за ним еще пара таких же на буксире мортиры тащат. Грохочут так, будто черти в преисподней котлы перекатывают.
— Слышу, — зло процедил Бронислав, передергивая затвор. В глазах юноши плескался фанатичный огонь. — Наш час настал, отче. Москальский щегол думал, что испугает Литву своими железными бочками. Мы запечатаем гать с обоих концов, запалим смолу и сожжем этого выскочку заживо прямо в его самоварной коробке.
Ксендз медленно провел пальцами над глиняными сосудами, шепча латинские заклятия призыва пламени:
— Да обратится плоть нечестивых в пепел. Батальонный щит святого Казимира готов, Бронек. Ни одна москальская пуля сквозь мой барьер не пролетит. Бейте по колесам, а как повозка встанет — поднимай косиньеров на штыки!
Внутри бронированной рубки головного «Ермака» было жарко и шумно.
Маговодородный двигатель за бронеперегородкой работал на повышенных оборотах, монотонно вибрируя на низкой басовой ноте. В кабине пахло разогретым машинным маслом, табаком и свежей кожей. Дризен, вцепившись в баранку побелевшими пальцами, вел броневик по скользким, ходившим ходуном бревнам гати, поминутно вытирая пот со лба засаленным платком.
— Скользко, ваше сиятельство! — крикнул инженер через плечо, пытаясь перекрыть гул мотора. — Бревна под нами гуляют, мох чистая мыльная пена. Еще вершок вправо — и сползем в трясину по самые ступицы!
Захар сидел в подвесном кресле стрелка в самой башне, прижавшись лбом к резиновому наглазнику перископического прицела.
Княжич был в одном расстегнутом походном кителе без шинели; ворот тонкой сорочки намок от духоты, но руки на рукоятках механической консоли лежали спокойно и свободно. В янтарных зрачках юноши не было и капли дорожной усталости — там пульсировало знакомое древнее чутье загонщика, безошибочно различающее запах близкой засады.
— Держи малый ход, Карл, — отозвался князь ровным, почти ленивым голосом. — Впереди настил завален сушинами. Притормози саженях в сорока от завала и ни в коем случае не глуши контур.
Едва Дризен осадил педаль тормоза, как тишина пущи лопнула.
Справа из-за гигантской коряги с сухим треском взвилась сигнальная ракета, рассыпав над кронами елей ядовито-красные искры. Следом за ней, перекрывая гул двигателя, над болотом покатился глухой, раскатистый взрыв: это шляхтичи подорвали фугас из черного пороха под дальним концом гати, обрушив вековые бревна в топь и отрезая броневику дорогу вперед.
Из кустов, взметая комья прошлогодней листвы, с диким гортанным воем выметнулись десятки бутылей с алхимической смесью.
Сосуды с глухим звоном разбивались о граненое рыло «Ермака». Густая зеленая смола растекалась по броневым листам, мгновенно вспыхивая неистовым изумрудным пламенем, питаемым магией разложения. Температура снаружи подскочила за секунду, краска на капоте пошла пузырями, а смотровые щели заволокло едким удушливым дымом.
— Засада! Горим! — заорал Дризен, дергая рычаг заднего хода.
— Сидеть на месте, штабс-капитан, — ледяной голос Захара хлестнул инженера сильнее пощечины. — Броня держит. Приводы защищены асбестом. Смотри на дорогу и держи тормоз.
Сквозь призмы перископа князь отчетливо видел, как из лесной чащи на гать вываливается густая цепь мятежников.
Впереди бежали косиньеры: полсотни здоровенных мужиков с налитыми кровью глазами, выставив вперед вертикальные клинки кос, блестевшие тусклой сталью. Позади них на пригорке четверо шляхтичей вели частый огонь из карабинов, а старый ксендз с воздетыми к небу руками натягивал над наступающими мерцающий полупрозрачный купол магического щита. Эфирная преграда колыхалась в воздухе золотистым маревом, искря от рикошетов случайных веток.
— Святая Дева с нами! Руби москальских псов! За Речь Посполитую! — ревел шляхтич Бронислав, вскидывая саблю и указывая острием на пылающий капот броневика.
Повстанцы были уверены в триумфе. В их глазах железная карета была ослеплена огнем, обездвижена и обречена.
Внутри башни Захар Натанович мягко повернул правую рукоять консоли.
Зубчатый сектор турели отозвался плавным маслянистым шелестом. Шарики в погоне прокатились без единого заедания, выводя нарезной ствол пулемета прямо в центр наступающей цепи. Пальцы левой руки выставили угол склонения орудия на три градуса вниз, поймав перекрестием прицела фигуру орущего шляхтича.
Правая ступня князя в мягком офицерском сапоге плавно опустилась на широкую медную педаль электромагнитного спуска.
В узком пространстве броневой башни разверзся настоящий гром.
Пулемет Ингрийского не стрелял очередями — он ожил сплошным, непрерывным металлическим ревом, от которого содрогнулись даже тяжелые рессоры многотонного «Ермака».
Эжекторный кожух ствола мгновенно превратился в чудовищный насос: через задние жалюзи внутрь башни со свистом хлынул ледяной забортный воздух, сбивая жар с алюминиевого радиатора и выбрасывая из дульного среза длинный, двухметровый факел слепящего бело-голубого огня. Звенящие латунные гильзы хлынули из нижнего лотка сплошной раскаленной рекой, с сухим перестуком ударяясь о рифленый пол рубки.
Десять пуль в секунду. Шестьсот смертоносных свинцовых кусков в минуту.
Первым удара не выдержал хваленый щит святого Казимира.
Ксендз рассчитывал отразить залп штуцерного взвода — медленные, редкие пули, силу которых чародейский купол гасил рассеиванием энергии. Но пулемет Ингрийского вбивал свинец в одну точку с чудовищной частотой. Плотность кинетических ударов оказалась за гранью возможностей человеческой концентрации.
Золотистый купол вспыхнул, пошел глубокими мутными трещинами и с оглушительным стеклянным звоном лопнул.
Обратная магическая волна ударила ксендза в грудь, швырнув старика на спину с разорванными легкими и хлынувшей из ушей сукровицей, а освобожденный свинцовый шквал беспрепятственно врубился в плотную толпу наступающих.
То, что началось на узкой лесной гати, нельзя было назвать боем. Это была чистая, механическая бойня, перед которой меркли самые кровавые штыковые сечи прошлых войн.
Тяжелые трехлинейные пули с цельнотянутыми медными оболочками обладали страшной пробивной силой. Первая шеренга косиньеров не просто упала — людей буквально смело назад, разорвав в клочья.
Свинец прошивал человеческие тела навылет, дробил кости в мелкую пыль, отрывал руки, сжимавшие косовища, и сносил головы вместе с суконными шапками. Стальные лезвия перекованных кос разлетались на звенящие осколки от прямых попаданий, а раскаленные пули летели дальше, вгрызаясь во второй и третий ряды мятежников.
Захар чуть повел рукоятью вправо и влево, мерно водя стволом по горизонту, точно косарь на богатом пшеничном поле.
Огненный бич хлестнул по придорожным зарослям.
Вековые полесские сосны в два обхвата толщиной трещали под ураганным огнем: пулемет перепиливал стволы деревьев на высоте пояса, вздымая тучи щепы, хвои и древесной трухи. Падающие верхушки елей с тяжелым глухим уханьем рушились прямо на головы прятавшихся стрелков, подминая под себя раненых.
Шляхтич Бронислав успел сделать всего один шаг вперед, прежде чем пулеметная строчка настигла его.
Свинец ударил поручика в правое плечо, вырвав руку вместе с ключицей и саблей, следующий патрон распорол грудину, а третий пробил тазовую кость. Молодого дворянина отшвырнуло на сажень назад, впечатав изуродованный остов тела в болотную жижу.
Свинцовый ливень не прекращался ни на секунду.
Стреляный барабан на девяносто семь патронов опустел в мгновение ока; Захар с ледяным спокойствием рванул защелку, сбросил раскаленный пустой диск под ноги, одним движением вбил на его место свежий из подвесной кассеты и вновь нажал на педаль.
Грохот возобновился с прежней яростью.
Для выживших повстанцев этот железный ящик, извергающий непрерывный сноп молний и свинца из неуязвимой вращающейся башни, перестал быть оружием людей. В крестьянских и шляхетских головах рухнул привычный мир, где честь, смелость и святая молитва могли принести победу. Перед ними стояло инфернальное, бездушное чудовище из самого страшного апокалиптического пророчества, не знающее усталости и пощады.
— Диавол! Это чистый диавол! — взвизгнул один из уцелевших стрелков, бросая в грязь драгоценный британский карабин.
Остатки отряда сломались в одну секунду.
Никто больше не кричал о свободе и отчизне. Охваченные первобытным, животным ужасом люди бросали оружие, срывали с себя амулеты и в слепой панике кидались прочь с гати — прямо в гиблое, черное болото. Они вязли по пояс в ледяной жиже, захлебывались тиной, истошно вопя и не оглядываясь назад, лишь бы скрыться от этого ровного, не знающего пауз механического треска.
Захар отпустил педаль.
Затвор с глухим, сухим лязгом замер в заднем положении.
В лесу повисла оглушающая, противоестественная тишина, в которой особенно жутко звучали стоны умирающих да монотонный плеск болотной жижи под ногами удирающих безумцев.
Из дула пулемета тонкой струйкой поднимался белесый пороховой дымок. Маговодородный блок «Ермака» мерно урчал, тихо стравливая излишки пара, а изумрудный алхимический огонь на капоте уже шипел и гас, не сумев прогрызть толстую путиловскую сталь.
Захар откинул броневой люк турели, с лязгом откинув круглую крышку назад, и поднялся наружу по пояс.
Холодный лесной воздух ударил в лицо, пахнув сыростью, смолой и нестерпимо сладким, тошнотворным запахом свежей человеческой крови.
Вся узкая гать на тридцать саженей вперед была превращена в сплошное месиво из щепы, разорванных сермяг, брошенных кос и дымящихся кровавых ошметков. Ни одного целого тела на настиле не осталось: механическая смерть нового века не оставляла раненым шанса на спасение.
Внизу скрипнула дверь кабины, и наружу осторожно высунулся Карл Федорович.
Инженера трясло крупной дрожью, очки его сползли на кончик носа, а лицо было белее свежего полотна. Дризен посмотрел на залитые кровью бревна, на растерзанные стволы сосен, затем медленно поднял глаза на Захара, стоявшего в клубах пара над башней с безмятежной, спокойной улыбкой на губах.
— Господи Исусе… — сипло, сдавленно вымолвил штабс-капитан, прижимая ладонь к вздымающейся груди. — Ваше сиятельство… Ведь это же… это же за три минуты… Весь отряд под корень…
— Не весь, Карл Федорович, — Захар не спеша достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой о край башенной брони и сладко затянулся крепким табаком. Янтарные глаза князя с холодной усмешкой скользнули по верхушкам дальних елей, где еще трещали ветки под ногами беглецов. — Пара десятков ушла на болота. И это превосходно. Они добегут до Белостока и расскажут своим панам, что их ждет при встрече с русской армией.
Князь бросил спичку на настил и постучал каблуком по крыше кабины:
— Прохор, цепляй трос к завалу. Расчистим гать и двигаем дальше. Нам еще нужно успеть к вечернему чаю в монастырь августинцев. Говорят, тамошний настоятель прячет в подвалах отличное английское золото, а я терпеть не могу, когда хорошие деньги лежат без движения. По коням.