Шум бальной залы, звон бокалов и приглушенный гул сотен голосов мгновенно отсекла тяжелая дубовая дверь, обитая тисненой кордовской кожей.

Генерал-адъютант вел князя безмолвно, торопливо ступая по узким ковровым дорожкам служебных коридоров Аничкова дворца. Здесь уже не было слепящего блеска хрусталя: в полумраке стенных ниш негромко потрескивали масляные бра, а у каждого поворота застывали рослые чины дворцовой стражи с нарезными штуцерами у ноги.

Перед двустворчатой дверью Малого кабинета адъютант замер, коротко перевел дух и дважды стукнул костяшками пальцев о резное полотно.

— Входи, князь, — глухо донеслось изнутри.

Захар шагнул за порог, и створки за его спиной бесшумно сошлись.

В кабинете царил строгий, рабочий полумрак. Пахло трубочным голландским табаком, нагретой кожей фолиантов и свежей смолой березовых поленьев, неторопливо догоравших в камине белого каррарского мрамора. Посреди комнаты высился массивный письменный стол зеленого сукна, заваленный депешами с сургучными печатями, картами приграничных губерний и стопками докладов Третьего отделения.

Государь Александр Николаевич стоял у широкого окна, заложив руки за спину и глядя на темные воды Фонтанки. Император успел сбросить парадный мундир: на самодержце был простой темно-зеленый генеральский сюртук с расстегнутым воротом, открывавшим усталую шею.

Услышав шаги, царь медленно обернулся.

Взгляд серых глаз государя был тяжелым, цепким, привыкшим пробивать собеседников насквозь. Седина на висках Александра казалась пепельной в свете настольной лампы, а глубокие складки у переносицы выдавали человека, на чьих плечах лежала непосильная тяжесть унизительного Парижского мира и трещавшей по швам крестьянской реформы.

— Ну, здравствуй, Захар Натанович, — негромко произнес император, не предлагая гостю сесть и буравя юношу немигающим взором. — Долго же ты добирался до царских очей. А как добрался, так первым делом решил весь двор на уши поставить.

Захар замер в трех шагах от ковра, склонив голову в безупречном, выверенном поклоне:

— Здравия желаю вашему императорскому величеству. Повинен лишь в том, что откликнулся на высочайший призыв разделить танец.

— Откликнулся он, — царь с досадой дернул щекой и сделал два шага по кабинету, скрипнув мягкими сапогами. — Ты понимаешь, Ингрийский, что ты устроил на глазах у прусского посланника и доброй половины Правительствующего сената? Машка у меня девка с норовом, вся в покойную бабку пошла, но ты… Ты прижал великую княжну так, будто в цыганском таборе пляшешь! Принц Гогенлоэ побелел как полотно, граф Шувалов зубами скрипит, а старый Долгоруков в кулуарах уже третий стакан мадеры глушит, слушая, как ты его сынка при всем честном народе ярмарочным шутом выставил!

Александр остановился в полуаршине от Захара, пытаясь подавить юношу той непоколебимой монаршей аурой, перед которой трепетали фельдмаршалы.

Смертный правитель искренне рассчитывал увидеть в глазах семнадцатилетнего флигель-адъютанта привычное замешательство, страх опалы или торопливые юношеские оправдания. Однако янтарные зрачки князя оставались безмятежными, словно застывший балтийский лед, в глубине которого мерно дремала древняя, не знающая поклонов сила.

— Государь, — Захар поднял подбородок, глядя монарху прямо в переносицу спокойным, чуть насмешливым взором, — великая княжна Мария Александровна — дочь владыки одной шестой части суши. Вокруг нее вьются десятки надушенных щеглов, умеющих лишь целовать перчатки да рассыпать комплименты из французских романов. Если в час великих потрясений рядом с престолом окажутся одни лишь комнатные болонки вроде князя Долгорукова, империя останется без клыков. А что до пруссаков… Их посол должен помнить, что в Петербурге мужчины не просят позволения танцевать, а берут то, что причитается им по праву силы.

Александр Николаевич нахмурился, вглядываясь в черты юноши с новым, острым любопытством.

Царь ждал дерзости, но не ожидал услышать столь холодную, державную логику от безусого гвардейца. Император подошел к столу, вытащил из ящика длинную папиросу, чиркнул спичкой и выпустил струю сизого дыма в сторону камина:

— Клыки, говоришь? Складно поешь, Захар. Только от этих речей за версту пахнет бунтом. Михаил мне все уши прожужжал твоим ладожским подвигом. Краббе требует золота на твои турбины, Суходольский твердит, что ты мыслишь шире всего Комитета министров, а Черевин накануне прибежал с круглыми глазами и подписал аванс на двести тысяч за какие-то железные повозки. Откуда в тебе все это? Твой батюшка, Натан, полжизни в Сенате спал да взятки сукном брал, брат в гвардии только в карты резался, а ты за месяц умудрился подмять под себя флот, интендантов и половину великосветских гостиных. Чего ты добиваешься, князь? Власти? Денег? Или ты возомнил себя новым Меншиковым при слабом государе?

Воздух в кабинете на миг сгустился. Любой смертный сановник после таких слов упал бы на колени, моля о снисхождении.

Захар лишь едва заметно усмехнулся уголком рта, перехватил трость удобнее и, не дожидаясь монаршего приглашения, подошел к огромной карте Евразии, растянутой на стене между книжными шкафами.

— Деньги, государь, — это всего лишь бумажная труха, которой купцы тешат свое мелкое тщеславие, — заговорил княжич, и его голос наполнился низким, бархатным рокотом, мгновенно перехватившим инициативу в разговоре. — А власть… Власть не выпрашивают в приемных Зимнего дворца. Ей либо обладают по праву природы, либо довольствуются крохами с чужого стола. Давайте начистоту, Александр Николаевич. Вы призвали меня не ради того, чтобы отчитывать за вальс с Марией. Вы стоите на краю пропасти, и вам отчаянно нужен тот, кто способен перебросить через нее стальной мост.

Царь замер с папиросой у рта, пораженный столь неслыханной, ледяной прямотой.

— Продолжай, — глухо бросил монарх, прищурившись сквозь табачный дым.

Захар поднял трость и коснулся серебряным набалдашником черной гряды Кавказских гор на штабном полотне:

— Взгляните сюда, ваше величество. Парижский трактат лишил Россию права держать флот на Черном море. Мы заперты в собственных гаванях, как нищие просители. Англичане через Вену и Стамбул диктуют нам условия, а лорд Пальмерстон открыто грозит оторвать от короны Кавказ и Польшу. Военный министр Милютин требует миллионы на перевооружение пехоты, но казна пуста. Если завтра вспыхнет война, наши войска на Кавказе задохнутся без снабжения. Единственная нить — Военно-Грузинская дорога — зимой завалена камнями и снегом по четыре месяца. Чтобы перебросить один корпус из Ростова в Тифлис, требуются тысячи повозок и треть года пешего марша. Половина лошадей гибнет от бескормицы, пушки вязнут в ущельях, а сухари гниют под дождями.

— Это проклятие географии, князь, — раздраженно отозвался император, подойдя к карте следом за юношей. — Скалы не раздвинешь царским указом. На прокладку железной дороги сквозь Дарьял уйдет сорок лет каторжного труда и весь бюджет империи.

— Географию переписывают инженеры, государь, а не дьяки в канцеляриях, — жестко парировал Захар, и его янтарные глаза полыхнули опасным золотом. — Мой консорциум пробьет сквозной Транскавказский тоннель сквозь гранитный хребет ровно за два с половиной года. Никаких кирок и пороховых зарядов. Мы применим высокотемпературные термические плазменные резаки, питаемые от наших замкнутых маговодородных установок. Гранит будет течь как расплавленный воск, образуя монолитный гладкий свод без единой деревянной балки.

Трость князя скользнула дальше на юг, очертив береговую линию Каспийского моря:

— За тоннелем нас ждет Баку. Вы знаете, что там сочится из-под земли прямо под ноги овцам? Нефть. Пока купцы возят ее бочками на арбах ради лампадного керосина, но через пять лет очищенная фракция этой смолы заменит пар и уголь во всем мире. Если мы соединим Владикавказ с Тифлисом и Баку защищенной железной магистралью, русская армия окажется на границах Персии за тридцать шесть часов. Мы закроем Каспий для любых чужих глаз, возьмем под контроль истоки ближневосточного сырья и перережем сухопутную глотку Британской Индии раз и навсегда. И тогда лорд Пальмерстон приползет в Петербург вымаливать мир на ваших условиях.

Александр Николаевич слушал юношу, позабыв о папиросе, которая уже обожгла монаршие пальцы.

Перед царем стоял мальчишка, но мыслил он категориями великих континентальных империй. В речах Ингрийского не было ни капли чиновничьего елея, ни ссылок на милость божью — лишь сокрушительная, математически точная логика железного кулака, перед которой меркли все кабинетные планы генерального штаба.

— Масштабно… — выдохнул государь, стряхивая пепел прямо на паркет. — Чертовски дерзко, Захар. Но тоннели и нефть — это журавль в небе. А синица… синица у нас под боком, и хвост у нее уже горит. Ты знаешь, что творится в Царстве Польском?

Захар тонко усмехнулся, вспомнив недавние девичьи откровения Верочки Суходольской в тиши ротонды:

— Прекрасно знаю, ваше величество. Мятеж назначен на ночь перед католической Пасхой. Оружие на британское золото уже свезено в монастыри августинцев под Гродно и Белостоком. Шляхта рассчитывает поднять восстание, связать боями наши гарнизоны и дождаться, пока англо-французская эскадра не войдет в Балтику под предлогом защиты свобод угнетенных народов.

Царь резко побледнел, вцепившись пальцами в край стола — Откуда… откуда у тебя эти сведения?! Даже шеф жандармов докладывает лишь общие слухи!

— У меня есть свои источники в высших сферах, государь, куда тайная полиция не смеет совать нос, — небрежно отмахнулся князь. — Вопрос не в том, кто предатель, а в том, как вы намерены этот нарыв вскрывать. Опять погоните в весеннюю распутицу пехотные полки с кремневыми ружьями? Потеряете половину обозов в полесских болотах, положите тридцать тысяч русских солдат под выстрелами из лесных засад, а потом будете десять лет восстанавливать сожженные уезды за казенный счет?

— А что ты предлагаешь? — царь подался вперед всем корпусом, и в его голосе прорезалась глухая, жадная надежда.

— Я предлагаю явить миру новое лицо русской армии, — Захар стукнул тростью в пол, и в тишине кабинета этот звук отозвался стальным ударом. — Никаких долгих осад и увязающих в грязи обозов. Мой первый армейский тягач «Ермак» готов к бою. Завтра в его башню встанет пулемет Ингрийского — шестьсот выстрелов в минуту, броня, которую не берет ни один штуцер, и ход на обычной болотной воде без овса и угля. Дайте мне полномочия, государь. Создайте отдельный экспериментальный броневой дивизион под моим личным началом. Я возьму эти машины, отправлюсь в западные губернии и переломаю шляхетский хребет прежде, чем первый польский манифест успеет доехать до парижских газетчиков.

Александр долго молчал.

Император подошел к окну, глядя на морозные огни столицы, затем повернулся к рабочему столу. В глазах самодержца боролись естественный монарший страх перед неведомой, пугающей мощью юного гения и горькая память о севастопольском позоре, требовавшая немедленного, оглушительного реванша.

— Ты просишь слишком много власти для своих лет, Ингрийский, — наконец произнес государь, выдвигая верхний ящик бюро и доставая лист плотной гербовой бумаги с золотым тиснением. — Но время полумер прошло. Слова твои сладки, да бумага все стерпит. Железо должно доказать свою правду не на придворном паркете, а в мерзлой польской глине.

Царь взял золотое перо, обмакнул его в чернила и размашисто, твердой рукой начертал несколько строк. Прижав к листу тяжелую государственную печать с мастичным гербом, Александр поднял глаза на Захара:

— Слушай мою волю, флигель-адъютант. Сим указом тебе даруется чин полковника гвардии и полное командование Особым механизированным отрядом при Ставке. Твои машины получают статус первоочередного воинского эшелона. Все гражданские и военные власти от Смоленска до Варшавы обязаны оказывать тебе содействие по первому твоему требованию. Любой саботаж карается законами военного времени. Ты волен казнить и миловать бунтовщиков своей властью. Но если через месяц польские леса не будут очищены от заразы, а твои броневики застрянут в первой же канаве — я лично разжалую тебя в рядовые и сошлю на Камчатку.

Император обошел стол, держа в руках открытый сафьяновый футляр. Внутри на черном бархате покоился белый эмалевый крест на широкой черно-оранжевой ленте — боевой орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия третьей степени. Награда, которую в империи получали лишь генералы за взятие крепостей и разгром армий.

— Наклони голову, князь, — негромко приказал монарх.

Захар послушно склонил стан.

Сухие, сильные пальцы государя легли на шею юноши, застегивая золотой крючок орденской ленты. Белый крест тяжело и холодно лег на серебряное шитье воротника, прямо поверх свитского аксельбанта.

— Носи с честью, Захар Натанович, — Александр тяжело положил руку на плечо князя, заглянув в его янтарные глаза с мрачной, затаенной надеждой. — Покажи мне, на что способна твоя сталь. И спаси для меня эту чертову империю.

— Сталь не знает жалости, государь, — ответил князь, выпрямляясь во весь рост. — Через месяц вы получите Варшаву, покорно стоящую на коленях.

Забрав со стола царский рескрипт, даровавший ему диктаторские полномочия на западных рубежах, Захар Натанович отдал безупречную воинскую честь и развернулся к выходу.

Когда тяжелые двери кабинета захлопнулись за его спиной, на губах древнего владыки бездны играла тонкая, победоносная улыбка. Смертный царь наивно полагал, будто отправляет верного слугу на усмирение провинциального бунта. Он не ведал, что только что собственноручно вручил архивариусу преисподней ключи от всей военной машины империи, открыв дорогу к эпохе, где железо, кровь и адское пламя навсегда переплавят судьбы этого мира.

К пяти часам утра метель над Невой улеглась, уступив место тяжелой сизой хмари. Город еще спал тем тревожным, промозглым сном, в котором вязнут столичные окраины на исходе зимы, когда затертые полозья саней свернули с Сампсониевского проспекта в узкий тупик Выборгской стороны.

В ангаре свет не гасили вовсе. Копоть керосиновых ламп и красноватый отблеск горнов пробивались сквозь замазанные известью окна, а на снегу у ворот чернели свежие масляные пятна.

Захар Натанович сбросил соболью полость и легко спрыгнул на мерзлую брусчатку. На юноше все еще сидел ослепительный мундир флигель-адъютанта, только теперь на шее тускло светился в полумраке белый эмалевый крест Святого Георгия третьей степени, да на широком золоченом аксельбанте осела морозная крупка. Вид княжича, явившегося прямо из царского кабинета в прокопченное заводское нутро, заставил часового казака у калитки вытянуться так, что затрещали ремни патронташа.

Внутри стоял гулкий, металлический перестук.

Посреди цеха высился «Ермак». Тяжелый броневик за последние трое суток изменился до неузнаваемости: путиловские листы брони сели на шпангоуты мертво, швы были зачеканены медью, а на плоской крыше кабины уже зияло круглое, смазанное солидолом посадочное кольцо с шариковыми подшипниками в палец толщиной.

На верстаке у стапеля, разложенный на куске чистого брезента, лежал первенец нового оружейного века.

Барон Карл Федорович фон Дризен стоял над ним со штангенциркулем в руках, осунувшийся, с темными кругами под воспаленными глазами, но в его позе сквозило почти религиозное исступление. Рядом старый Готлиб Христианович вытирал замшей полированный до зеркального блеска затвор, а Прохор Ильич осторожно, словно хрустальную вазу, придерживал массивный стальной барабан дискового магазина.

— Закончили подгонку личинки? — голос Захара заставил всех троих вздрогнуть.

Мастера разом обернулись. Дризен моргнул, скользнул взглядом по Георгиевскому кресту на шее юного князя, и рот штабс-капитана невольно приоткрылся:

— Ваше сиятельство… Георгий третьей? Сам государь?..

— Пустое, Карл Федорович. Награда за вчерашнее, а нам нужно оружие для завтрашнего, — Захар небрежно сдернул лайковые перчатки и бросил их на край ящика. — Докладывайте по механике.

Готлиб Христианович кашлянул в кулак, поправляя съехавшие на кончик носа круглые очки:

— Все притерли вручную, князь. Личинка затвора встает в пазы с зазором в полсотой доли вершка. Сталь уральская, цементованная, после закалки в льняном масле звенит чище колокола. Газовый регулятор Прохор Ильич отковал точно по вашей развертке: три положения для разной плотности пороха. Но главное… — немец с благоговейным ужасом указал на массивную алюминиевую рубашку ствола с продольными ребрами, спрятанную под тонким стальным кожухом, — эжекция воздуха работает. Мы продували трубу ручным кузнечным мехом: тяга получается зверская, кожух засасывает ледяной воздух с казенной части и выплевывает вперед.

— Значит, пора женить железо с броней, — решил Захар, закатывая рукава белоснежной рубахи и ничуть не заботясь о том, что серебряное шитье мундира коснется машинной грязи. — Прохор, цепляй таль.

Подъемный ворот заскрипел цепями. Полусферический купол броневой турели, весивший добрых пятнадцать пудов, плавно поднялся в воздух и завис над крышей «Ермака».

Следующие два часа прошли в сосредоточенном, злом труде, где не было места титулам. Захар лично направлял тяжелое кольцо погона в пазы, пока кузнец осаживал заклепки пневматическим клепальником, а Дризен затягивал стопорные болты червячного привода.

Когда турель встала на место, внутрь бронекабины завели поворотное кресло стрелка.

Перед подвесным сиденьем легла легкая трубчатая консоль с двумя рукоятками: правая через зубчатый сектор крутила всю башенку по горизонту на триста шестьдесят градусов, левая качала люльку со стволом вверх и вниз. Посередине, прямо на уровне глаз стрелка, устроился окуляр перископического прицела с толстыми цейсовскими призмами, а под правую ногу ушла широкая педаль электромагнитного спуска, связанная с казенником гибким тросом Боудена.

Сам пулемет встал в узкую амбразуру с мягким щелчком защелок. Сверху Прохор Ильич с натугой пристроил круглый дисковый магазин на девяносто семь патронов, тускло блеснувших капсюлями сквозь смотровые прорези.

Конструкция выглядела законченной, плотной и пугающе хищной. Это уже не был неуклюжий бронированный трактор для рытья канав — перед создателями замер идеальный наземный дредноут, готовый смести любую живую силу, дерзнувшую встать на пути.

— Заводи на малом пару, — скомандовал Захар, застегивая манжеты. — Спускаем машину в штольню. Посмотрим, каков наш голос в деле.

Под мастерскими тянулись старые известняковые подвалы, уходившие в сторону Выборгской набережной еще со времен Анны Иоанновны. Прохор распахнул тяжелые наклонные ворота в полу, Дризен влез за руль тягача, и многотонная стальная громада, мягко урча маговодородным блоком, на пониженной передаче сползла по деревянным аппарелям во мрак подземного тира.

Здесь пахло сыростью, вековой плесенью и битым кирпичом. В дальнем конце сводчатого туннеля, саженях в шестидесяти от помоста, стоял щит из двух рядов бревен лиственницы, перед которым рабочие вкопали три чугунные плиты от старых паровозных топок — толщиной в два дюйма каждая. Рядом для наглядности пристроили пару списанных кирасирских панцирей и набитые глиной мешки.

Захар не доверил первое испытание никому.

Княжич легко протиснулся в узкий люк кабины, скользнул в кресло наводчика и опустил веки, настраивая дыхание. Руки сами легли на рифленые рукояти управления. Повернув правую кисть, юноша ощутил, как турель над головой отозвалась плавным, почти беззвучным вращением на шариках: червячная передача работала с маслянистой легкостью, не требуя усилий.

В окуляре прицела, подсвеченном слабым люминофором, четко проявилось перекрестие нитей и матовые силуэты чугунных мишеней.

Внизу, у борта машины, Дризен, Прохор и Готлиб замерли, заткнув уши шерстяными тряпками и прижавшись спинами к каменной стене подвала.

— Начинаем! — крикнул князь сквозь толщу брони.

Нога в офицерском сапоге мягко легла на педаль спуска и вдавила ее до металлического упора.

То, что произошло в следующую секунду, не походило ни на залп батареи, ни на треск штуцерной роты.

Под низкими кирпичными сводами штольни разверзся настоящий ад. Пулемет не стрелял отдельными хлопками — он взревел сплошным, непрерывным, оглашающим все вокруг рыком рвущегося брезента, чудовищной механической пилы, распускающей само пространство.

Из дульного среза вырвался метровый конус ослепительного белого пламени.

Эжекторный кожух ствола мгновенно превратился в вихревую трубу: сквозь задние жалюзи внутрь башни со свистом потянуло холодный подвальный воздух, омывая ребра алюминиевого радиатора и сбивая температуру с раскаленной стали. Пороховые газы выбрасывало наружу с такой скоростью, что гильзы сыпались из нижнего лотка сплошной звенящей медной рекой, устилая пол кабины раскаленным ковром.

Шестьсот выстрелов в минуту. Десять свинцовых пуль в каждую секунду.

Захар чуть повел рукоятью по горизонту, и огненный бич хлестнул по дальней стене.

Чугунные паровозные плиты не просто пробивало — от чудовищной кинетической плотности ударов металл начал крошиться и вскипать. Первый броневой лист треснул с оглушительным визгом, раскололся пополам и осел осколками в щебень. Свинцовый шквал вгрызся в бревна за ним, превращая вековую лиственницу в облако щепы и опилок. Кирасирские панцири просто смело, разорвав чешуйчатую медь в клочья, словно промокательную бумагу, а каменная кладка за мишенями начала рушиться пластами, выбивая столбы серой удушливой пыли.

Через десять секунд барабан опустел.

Затвор с глухим лязгом встал на задержку, и в подземелье повисла внезапная, оглушающая тишина.

Лишь выбитый из амбразуры пар тонко шипел в сыром воздухе, да пахло едким, кислым запахом сгоревшего пироксилина, горячего металла и жженого масла.

Захар откинул броневой люк турели и поднялся во весь рост, облокотившись на край башенного погона.

Внизу стояли трое смертных.

Прохор Ильич, здоровый мужик, гнувший подковы двумя пальцами, медленно сполз по стене на корточки, мелко и истово крестясь дрожащей, закопченной рукой. Его борода тряслась, а в расширенных глазах застыл первобытный, языческий ужас перед силой, которой не должно было существовать на земле.

Старый Готлиб Христианович снял очки и бессмысленно смотрел на разорванные в пыль чугунные плиты на другом конце тира. Немец казался постаревшим на десять лет; его редкие седые волоски на висках встали дыбом, а губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово:

— Gott im Himmel… Это не оружие… Это конец. Больше не будет армий. Больше не будет солдат. Это бойня… мясорубка для целых народов…

Лишь Карл Федорович фон Дризен, бледный как полотно, смотрел на пулемет с болезненным, лихорадочным восторгом обреченного фанатика. Барон подошел к кожуху ствола и, превозмогая страх, коснулся пальцем ребристого алюминия.

— Холодный… — прошептал инженер, сглатывая сухой ком в горле. — Ваше сиятельство, ствол чуть теплый! Эжекция работает безупречно! Металл выдержал полный диск без единого заедания!

— А ты сомневался, Карл? — Захар спрыгнул с борта машины на плиты пола, даже не запыхавшись. Янтарные глаза князя горели спокойным, сытым пламенем. — Механика не знает сомнений, если чертеж начертан верной рукой. Завтра Прохор кует еще пять таких башен. К концу недели мы должны поставить на ход три броневика.

Договорить юноша не успел.

Сверху, со стороны деревянного настила цеха, раздались торопливые, гулкие шаги. На наклонный пандус спустился человек в дорогой собольей шубе нараспашку и высокой бобровой шапке.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг, бывший стряпчий, а ныне главный финансовый цербер консорциума, выглядел взбудораженным до предела. В руках аудитор сжимал кожаный портфель с сорванными сургучными печатями, а его молодое, вылепленное демонической магией лицо было серым от напряжения.

Заметив разбитые в прах мишени и висящий в воздухе пороховой чад, Платон лишь на секунду запнулся, но тут же взял себя в руки и шагнул к Захару Натановичу:

— Князь! Слава богу, вы здесь. Я из почтамта, перехватил экстренную эстафету из Варшавы.

Захар жестом велел мастеровым подняться наверх, а сам оперся о броневое крыло тягача, доставая серебряный портсигар:

— Говори, Платон. Судя по твоей спешке, шляхта решила не дожидаться пасхальных куличей?

— Вспыхнуло, ваше сиятельство! — глухо отозвался Ольденборг, расстегивая портфель и вытаскивая пачку расшифрованных телеграмм. — И вспыхнуло на две недели раньше срока! Вчера ночью в лесах под Гродно и Белостоком повстанцы атаковали наши пограничные пикеты. Два батальона пехоты окружены в местечке Суховоля, склады в Августове сожжены. Мятежники действуют нагло, слаженно, словно по единой указке.

— Не словно, а по указке, — Захар чиркнул спичкой о броню «Ермака», прикуривая пахитоску. — Кто оплатил банкет?

— Британцы, князь, чистейшая лондонская работа! — Платон ткнул пальцем в лист гербовой бумаги. — Мои люди в таможне вскрыли обоз, шедший из Кенигсберга якобы с бельгийским сукном. В двойных днищах повозок — полторы тысячи новейших винтовок Энфилда, капсюли и тридцать бочонков с золотыми соверенами чеканки Лондонского двора! С ними шли пятеро инструкторов из британской колониальной службы, выдававших себя за швейцарских коммерсантов. Наместник граф Берг в панике: дороги развезло весенней распутицей, артиллерия встала в грязи под Вильно, войска без снабжения. Варшава на грани бунта, ждут только сигнала, чтобы вырезать гарнизон в цитадели!

Платон поднял глаза на князя, и в них блеснул неподдельный расчетливый азарт дельца, почуявшего запах большой крови и еще больших денег:

— Государь еще не знает всех масштабов. Донесение в Зимний прибудет только к полудню с курьерским поездом. У нас есть фора в шесть часов, Захар Натанович!

Княжич глубоко затянулся, выпуская сизую струю дыма прямо в жерло остывающего пулеметного ствола.

На губах Закарии расцвела та самая улыбка, от которой даже у демонов низших кругов леденела кровь.

Все складывалось с дьявольской, математической безупречностью. Смертные глупцы из Форин-офиса и польские заговорщики думали, что нанесли удар в спину империи, застав двор врасплох. Они не знали, что сами открыли двери клетки, куда Захар собирался выпустить своих стальных зверей.

— Шесть часов — это целая вечность, Платон, — негромко произнес князь, стряхивая пепел на раскаленные гильзы у ног. — Полномочия от государя у меня на руках. Эшелоны на Варшавском вокзале стоят под парами по моему личному свитскому предписанию.

Захар повернулся к стапелю, где высилась граненая туша броневика:

— Дризен! Кончай трястись над железом. Заправляйте «Ермака» до горловины, грузите тридцать ящиков с патронными дисками и цепляйте платформу. Через четыре часа первый бронеотряд Его Величества грузится в вагоны.

Князь взглянул на Ольденборга, и его янтарные зрачки сузились в две вертикальные щели:

— Пора навестить наших польских друзей, Платон Савельевич. Они так долго просили свободы. Мы выдадим им эту свободу. Ровно шестьсот порций в минуту, с доставкой прямо в лесные схроны. Готовь походную канцелярию: мы едем забирать Домбровский угольный бассейн.