Тело слушалось лучше. И дело было не только в привыкании.

Рик — тот, прежний — не понимал, чем владеет. Я оценил в первое же рабочее утро, когда перехватил ведро с кормом одной рукой и не почувствовал усилия. Оно тянуло килограммов на тридцать. Машинально взялся двумя руками — рефлекс старого тела, где поясница стреляла от каждого неосторожного подъёма. И только потом сообразил, что рефлекс не нужен.

Южные звероловы рождались другими.

Обрывки памяти Рика и то, что я наблюдал своими глазами, складывались в картину. Острова кишели тварями. Поколение за поколением люди жили в среде, где медленный и слабый не доживал до своего первого ребёнка.

Сотни лет настоящего естественного отбора перекроили южан изнутри. Кости плотнее. Связки толще. Мышечные волокна набирали массу быстрее, чем у жителей материка, и восстанавливались после нагрузки за часы.

Даже подсобники в Яме ворочали каменные плиты, которые на материке грузили бы втроём.

Взять Кару. Невысокая, сухая, жилистая — она таскала мешки с кормом, не сбавляя шага. Девчонка была сильнее большинства мужиков, которых я знал в прошлой жизни. И считала это нормой, потому что выросла здесь.

Рыба не ценит воду.

Вот только мы с Карой всё равно были больше и сильнее большинства. Это только на руку, но не поможет перевернуть устои. Разве что получится не сдохнуть в столкновении с тварью.

Южные Острова — закрытая территория. Чужаков не пускали — ни торговцев с материка, ни наёмников из северных королевств, ни звероловов с их грызунами.

Попасть на архипелаг можно было только по клановому приглашению или через контрабандистов, которые брали за переправу столько, сколько ремесленник на материке зарабатывал за год. Ну, или кто-то из местных должен был поручиться головой — такое тоже бывало, но редко.

Острова варились в собственном соку, и сок этот был гуще и крепче, чем снаружи.

Всё это я прокручивал в голове, пока мы с Карой шли по коридору к столовой. Утро начиналось с каши.

Столовая подсобников — громкое слово для каменной ниши в хозблоке, куда втиснули четыре длинных стола из неструганых досок и лавки, отполированные нашими задницами. Потолок низкий, закопчённый — вытяжки нет, дым от очага уходит в щель под потолком, и то не весь.

Каша стояла в общем чане у стены. Серо-жёлтая, густая, с комками непромолотого хитина, которые хрустели на зубах, как песок. Кара щедро зачерпнула две порции деревянным половником и поставила передо мной глиняную миску.

— Жри быстро. Скоро смена.

Я зачерпнул ложкой. Каша оказалась безвкусным комом — ни соли, ни специй.

Вокруг завтракали подсобники. Ели молча, быстро, не отрывая глаз от мисок.

Я наблюдал.

Через стол сидел худой (по местным меркам) длинный парень. Одежда на размер больше. Ел левой рукой, правую прижимал к рёбрам. Ушиб? Трещина?

Рядом — мужик постарше, лет тридцати, с плоским лицом и сломанным носом. Этот ел спокойно, размеренно, между ложками посматривал по сторонам. Ладони — широкие, пальцы — короткие и толстые.

Напротив — двое совсем молодых, младше Рика. Нервные, жались друг к другу плечами. Новички. И ни у кого нет татуировок.

Я прислушался.

— … говорят, опять Прилив был, — буркнул мужик со сломанным носом, не глядя ни на кого.

Худой через стол поднял голову.

— И чего?

— Того. Давно уже не было. Три ночи зарево стояло, потом твари волной пришли. Ползуны до стен Гнезда дошли, полгорода в осаде сидело.

— До столицы⁈ Врёшь. Ползуны до стен не доходят!

— Я вру? Говорят, стена с южной стороны до сих пор оплавлена. Слетай на виверне, да проверь.

— Ага, сейчас, только серебряк вывалю, — заржал собеседник.

— А правда, что на материке тварей нет? — тихо спросил один из новичков.

Сломанный нос фыркнул так, что каша едва не вылетела из миски.

— На материке тварей нет, зато магов — тьма, и все в тёплых академиях сидят, да книжки читают. Им Раскол — красивая сказка. Ловят рысек да тигрят. Пф, да там даже горностаи у звероловов. Они — салаги! А мы тут за них стоим.

— Не за них, а за себя, — поправил худой. — Знаешь сколько отваливают контрабандистам, чтоб сюда попасть?

— Удиви меня. Сколько?

— До хрена, вот сколько. А они всё равно лезут. Тайны узнать, скорпикора увидеть. Потому что южный зверолов на материке стоит десятерых мастеров того же Золотого королевства.

— Это укротитель стоит, настоящий, который с татуировками, а не такой, как Шип. Клановец какой-нибудь. А мы с тобой — вообще дерьмо на палочке.

Кто-то устало хмыкнул.

Я слушал и ел. Каждое слово ложилось в картину мира, достраивало то, что я знал из памяти Рика. Раскол — дыра, из которой лезут твари. Приливы — периодические выбросы, волны тварей, после которых острова огрызаются и зализывают раны. Материк — далеко и безопасно, другая жизнь. Академии, маги, питомцы из лесов — всё то, чего на Юге нет и в чём не нуждаются. Здесь другая школа.

Кара доела первой — вылизала миску до блеска, как всегда, и поднялась.

— Хватит глазеть. Пошли.

Я поставил миску в общую стопку и встал. В дверях обернулся — столовая уже пустела, подсобники расходились по секторам.

Рабочее утро началось с суеты.

Ритм Ямы стал другим. Обычно питомник просыпался лениво, а сегодня — топот. Кто-то драил тренировочную площадку песком, скребки визжали по камню. Голоса звенели резче, без обычной утренней вялости.

— Заказ, — бросила Кара, не оборачиваясь. — Гордей с рассвета на ногах. Гости.

Гости в Яме означали деньги. Деньги означали, что все будут бегать быстрее и получать по затылку вдвое чаще.

Мы получили стандартное задание — чистка, корм, нижний ярус. Но на этот раз мой сектор примыкал к тренировочной площадке, и через ограду было видно всё.

Гордей стоял на балконе.

Впервые я увидел его лично. И не издалека, а в пятнадцати шагах, через прутья ограды. Широкий мужик — мускулатура расходилась от плеч тяжёлыми пластами. Лет пятидесяти, лицо обветренное. От левого виска до челюсти тянулся старый шрам — след клинка, это точно не тварь. Любопытно, кто-то из людей когда-то достал его.

Гордей поправил плеть на поясе.

Сегодня он был в парадной хитиновой броне. Тёмно-коричневые пластины подогнаны вплотную. На груди — знак питомника, вырезанный в хитине. Рукоять меча начищена.

Старший наставник Ямы оделся на смотрины. Рядом с ним стоял человек, ради которого он это сделал.

Мужик лет сорока. Одет дорого, но без показухи — никаких побрякушек, кроме одной: брошь на груди, отливающая красным. Тоже клановец. Сапоги из шкуры какой-то твари. Рик всегда хотел такие — их делают на заказ.

Стоял мужик уверенно, к перилам не прижимался и не отшатывался от рёва снизу.

— Это Барон Корф. Клан Жала, — перешёптывались подсобники.

Клан Жала — один из крупнейших кланов на архипелаге. Контракт с ними — полугодовой бюджет Ямы.

Срочный заказ, но не на отлов.

Они бывают двух видов, и сейчас — именно второй.

Клан сам привозит дикую тварь, питомник ломает и возвращает укрощённую. Стандартная услуга. «Срочный» означает: быстро, при заказчике, с гарантией результата. Если зверь покалечится или сдохнет — неустойка. Для Ямы неустойка перед Жалом — это потеря репутации и будущих контрактов.

В общем, всё было крайне серьёзно.

Внизу разворачивалось главное.

Четверо подсобников тянули телегу за верёвки, упираясь в камень. На телеге — крытая клетка, обтянутая тёмной кожей. Она ходила ходуном — тварь внутри билась с такой силой, что телега подпрыгивала, а четверо южан (каждый из которых мог поднять на плечо взрослого мужика) шатались.

— ГРРРРРРРРРРРРРРРР, — раздался низкий рык с вибрацией, от которой зачесались дёсны. Я сразу считал — грудная клетка большая, лёгкие очень мощные. Этот зверь точно крупнее дрейков в загонах.

Телегу подкатили к центру площадки. Пятеро укротителей с рогатинами и сетями выстроились полукругом. Ученики за спинами.

Подсобников, включая нас с Карой, отогнали к стенам.

Гордей кивнул с балкона. Укротитель рванул кожаный полог. Свет хлынул в клетку…

И тварь взорвалась.

БАБАХ! — моментальный удар в прутья!

Клетка накренилась, какой-то ученик отлетел.

БАБАХ! — засов выгнулся дугой. Укротитель ткнул рогатиной в щель между прутьями.

Раздался визг ярости.

Дверцу открыли, и зверь вылетел.

Волк — первое, что кинул мне мозг. Но зверь неправильный.

Будто природа взяла чертёж волка и переделала под другие задачи. Крупнее в полтора раза, передние лапы длиннее задних — это для рывка и захвата. Грудная клетка больше походила на бочку — запас кислорода и выносливость. Вдоль хребта тянулись тёмные костяные наросты — обсидиановые пластины. На загривке — пучок шипов, и при напряжении они разворачивались веером, закрывая шею.

Глаза — два жёлтых пятна без зрачков!

Тварь стрессовала — скалилась, мышцы набухли, дыхание рваное. Но не паника — это важно. Голова медленно поворачивалась, фиксируя каждого на площадке.

Умная и опасная.

Предплечья потеплели. Татуировки отозвались гудящим теплом — «этот серьёзный». Однако цифр не было — система молчала, и от этого внутри слегка скребло.

На площадку вышел Дарен — Рик и Кара хорошо знали его.

Лет двадцати, в хитиновом нагруднике с клановой нашивкой. Всё ещё без своего Зверя Духа — время Зова у этого Зверолова тоже не наступило.

Тоже клан Жала.

Пришёл вместе с заказом — наблюдателем, но опыта маловато, так мне показалось. Ноги узко — неустойчивая стойка, первый же рывок зверя собьёт с ног. Плеть далеко от тела — длинный замах, спору нет, эффектный, но открывает корпус. Подбородок задран, плечи развёрнуты — красуемся перед лидером клана, очевидно.

Цепь от ошейника твари была натянута двумя укротителями по бокам.

Метод прост. Цепь — это фиксация. Плеть — боль, а голос — давление. Задавить волю, пока не перестанет сопротивляться.

Дарен замахнулся и хлестнул по морде.

Плеть рассекла воздух с тонким свистом. Бусины врезались в скулу — шкура лопнула и брызнула тёмная кровь. Тварь мотнула головой, оскалилась — и я увидел то, чего Дарен не видел.

Уши у твари стояли торчком, развёрнутые на источник боли, и это говорило больше, чем весь её рёв. Испуганный зверь прижимает их к черепу — защищает слуховой канал, готовится терпеть. Эта тварь не защищалась. Она запоминала ритм замахов, считала паузы между ударами и ждала, когда цепь ослабнет на долю секунды.

Дарен хлестнул снова — по носу, наотмашь, с оттяжкой. Тварь визгнула, рванулась вперёд и натянула цепь так, что оба укротителя по бокам присели от рывка, упираясь подошвами в камень. Ошейник врезался зверю в горло, из глотки вырвался сиплый хрип, но задние лапы продолжали молотить по площадке.

Мышцы под шкурой не расслаблялись между рывками — набухали и наливались кровью, раздувая силуэт. Из оскаленной пасти густой мутной нитью потянулась слюна.

Да это берсерк! Болевой порог задрался до потолка, адреналин затопил мозг и выжег из него всё, кроме одного импульса — рвать. Инстинкт самосохранения отключился, и тварь перестала ломаться — она разгонялась.

Каждый удар плетью не тормозил, а добавлял обороты.

Я поднял взгляд на балкон. Корф стоял неподвижно, руки по-прежнему держал за спиной, но пальцы сцепились в замок. Он видит то же, что и я?

Гордей рядом с ним вцепился в перила так, что скулы побелели, а челюсть стиснулась до желваков.

— Барон Корф, при всём моём уважении, ваш ученик… — наставник не договорил.

Дарен замахнулся снова и вложил в удар всё, что у него оставалось — плеть хлестнула по рёбрам.

Тварь дёрнулась всем телом, выгнула хребет дугой и заревела.

И цепь не выдержала.

Звено лопнуло с коротким металлическим хлопком, как будто щёлкнули пальцами, и тварь, полностью свободная, рванулась вперёд.

Дарен, стоявший на своих узко расставленных ногах, отлетел назад. Покатился по камню, выронил плеть и ободрал локоть.

Зверь метнулся к ограждению.

Раздались крики. Подсобники метнулись к стенам, кто-то побежал к выходу. Укротители шагнули вперёд с рогатинами, перекрывая проходы.

Все бежали.

Я стоял несколько секунд и наблюдал, пока вокруг была паника.

Тварь металась по площадке, но не атаковала. Неслась вдоль ограды и искала выход. Стресс, дезориентация, ярость — но не охотничий инстинкт. С двести кило мечутся в замкнутом пространстве и пока не решили, кого убить. Ключевое слово — пока.

Псовая база подтверждалась с каждым движением. Постановка лап, разворот корпуса через переднюю часть, как голову несёт при беге, как садится на вираже — всё подходит.

Тварь развернулась у дальней стены, и тут я увидел нарост.

Костяной щиток за правым ухом. Тёмная, гладкая пластина, вросшая в череп — от основания ушной раковины вниз, к шее. Все смотрели на шипы вдоль хребта или на зубы с когтями, а я смотрел на кость за ухом.

Природа не наращивает кость случайно. Кость — дорогой материал, организм тратит кальций и энергию только на защиту важного. Рёбра защищают лёгкие. Череп — мозг. Этот нарост защищал блуждающий нерв.

У обычного волка он прикрыт мышечным слоем — добраться сложно, но можно. У этой твари эволюция добавила кость. Значит — нерв ещё важнее, ещё уязвимее, чем у земных псовых. И значит — нарост не только щит, скорее рычаг для меня. Если вдавить нерв не в мышцу, а в кость — эффект будет сильнее на порядок.

Все били по хребту — по пластинам, которые выросли как раз для того, чтобы держать удар когтистой лапы или падающего камня. Силу ломали силой.

Глупость.

Страх? Его не было. Двадцать лет стажа включили рефлексы быстрее мыслей. Тело Рика — пружина из южных мышц — перемахнуло ограду одним текучим движением.

Тварь неслась вдоль дальней стены, заходя на вираж. Я шагнул наперерез, с расчётом тайминга до доли секунды. В мёртвый угол, который есть у любого хищника с посадкой глаз «туннельного типа».

Зверь увидел меня периферией, попытался довернуть голову для укуса на бегу, и тем самым открыл шею.

Идеально. Ошибка, за которую в природе платят жизнью.

Я нырнул под клацающую пасть. Хватать ошейник глупо — оторвёт кисть при такой инерции!

Левая рука скользнула по холке, гася скорость, и предплечье легло жестким блоком на затылок.

А правая рука сработала скальпелем.

Ударил основанием ладони снизу вверх, точно под срез костяного щитка. Туда, где он крепился к черепу хрящом.

Бах! Удар-импульс!

Щиток сыграл как рычаг. Нижний край кости, поддетый моим ударом, вдавился внутрь, прямо в мягкие ткани, пережимая сосудистый пучок и блуждающий нерв о позвонки.

Мозг зверя получил сигнал: «Критическое повреждение шеи, разрыв связи с телом».

Гривошип даже не хрюкнул. Передние лапы мгновенно подогнулись, будто из них вынули кости.

Тяжёлая туша по инерции пропахала мордой песок и кувыркнулась через голову, увлекая меня за собой. Мир крутанулся, песок скрипнул на зубах, но я не разжал захват.

Мы рухнули в клубок: я сверху, мои ноги обвили корпус, блокируя задние лапы, а локоть мёртво зафиксировал голову в неестественном повороте.

— Тихо! — рявкнул я в прижатую к земле шею.

Зверь не мог ответить. Его глаза хаотично бегали. Он не подчинился — просто потерялся в пространстве. Верх и низ поменялись местами.

Я держал точку давления ровно столько, чтобы он не мог собрать картинку мира обратно.

Секунды текли густой смолой. Я чувствовал, как под моей грудью колотится его сердце — сбой ритма… Страх!

Я удерживал давление на нерв тридцать секунд, считая про себя и контролируя каждый грамм усилия. Надавлю слишком сильно и получу повреждение нервного ствола — паралич, зверь превратится в инвалида.

Слишком слабо? Тварь очнётся от шока и рванёт, а я окажусь верхом на взбешённом мясе без страховки. Грань между этими двумя исходами была тоньше, чем мне хотелось бы думать, и я шёл по ней на ощупь, ориентируясь на мышечную память.

Моё дыхание оставалось единственным близким звуком для зверя. Спокойный ритм означал контроль, а он, в свою очередь — иерархию.

На двадцатой секунде я почувствовал, как мышцы под моим коленом начали медленно расслабляться. Шипы на загривке опустились и прижались к шкуре. Дыхание стало глубоким и тяжёлым.

Это было не доверие — до доверия отсюда месяцы работы. Скорее понимание. Простое животное, честное: дёрнешься — станет хуже, лежишь — терпимо. Боль управляется тем, кто держит точку. Правила ясны, условия приняты.

Я начал ослаблять давление — по миллиметру, не убирая руку. Оставлял костяшки на нервном узле как напоминание о том, что кнопка никуда не делась и палец с неё не снят. Тварь не дёрнулась.

Не сломана — просто подчинена. Разница такая же, как между трупом и пленным.

Поднял голову и выпрямился, не убирая ладонь с загривка, и только тогда увидел площадку целиком.

Укротители стояли с рогатинами на весу, будто их заморозили посреди движения.

Ученики вжались в стены. Подсобники таращились с открытыми ртами, и кто-то из них, кажется, забыл дышать.

Кара смотрела на меня с таким видом, будто только что увидела бога, снизошедшего с небес. Она была в шоке.

Тишина продержалась пару секунд, а потом предплечья полыхнули жаром.

Агхррр…

От этого огня изнутри перехватило дыхание и перед глазами на мгновение потемнело. Под рукавом вспыхнули метки зверолова — красный свет пробился сквозь грубую ткань робы.

Татуировки горели так ярко, что ближайший укротитель отшатнулся, а перед глазами поплыли чёткие строки.

Звериный Кодекс активирован.

Класс: Укротитель.

Уровень: 1.

Эволюционный индекс: G

Зверь Духа: отсутствует.

Отголоски: 0.

И сразу следом — новая строка.

Внимание! Разблокирован навык «Анализ».

Анализ (G) — доступны общие медицинские показатели существ. Глубина анализа зависит от эволюционного индекса Зверолова.

Я перевёл взгляд на зверя подо мной, и строки послушно сменились.

Аномальное существо.

Характеристики отсутствуют.

Уровень отсутствует.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Не знаю, что я сделал — с виду просто моргнул. И строки сменились.

Анализ: Пульс: 38 — холодное спокойствие.

И… всё?

Эволюционный индекс F — это вообще… сильно или нет?

«Характеристики отсутствуют.» Система давала то, на что хватало моего слабого уровня? Или у зверя они в принципе отсутствуют, как и уровень?

Но если так — то почему эти параметры вообще указаны?

Ладно, хотя бы подобие медицинских показателей есть. Чёрт с этим, потом подумаем. Встроенный стетоскоп — уже хорошо. Понадеемся на принцип «дальше — больше».

Строки погасли, татуировки потускнели, но остались заметно ярче, чем были до сегодняшнего утра. Система не отключилась.

Я стянул рукав ниже, пряча метки, ослабил давление на нерв Гривошипа до нуля и убрал руку. Тут же поднялся на ноги.

Зверь остался лежать — бока ходили ходуном от тяжёлого дыхания, глаза полуприкрыты. Устал. Нет повода для паники — нормальное состояние зверя, который принял подчинение и теперь экономит силы.

Барон Корф на балконе подался вперёд.

— Впечатляет. Твой ученик, Гордей?