Через два дня после первой продажи я снова сидел в задней комнате Варга.

На этот раз принёс мелочь — три целых когтя скорпикора. Набрал при утренней чистке клеток: проверил пол у кормушки, нашёл три штуки в соломе и ощупал каждый пальцами. Сунул в холщовый мешочек на дне сумки. Но истинная цель моего посещения была иная.

Варг высыпал когти на стол, пересчитал и ощупал каждый — быстро, привычно, как менялу, который перебирает монеты.

— Целые, хорошие. Девять медных. Запишу, — он смахнул когти в ящик стола и достал оттуда свёрток. — Твой заказ, смотритель. Держи.

На столе лежали две герметичные склянки. С крышками на резьбе и стыками, залитыми алхимической смолой. Я перевернул одну вверх дном и подержал три секунды — ни капли. Мои кустарные контейнеры с дрейковым жиром на стыках рядом с этими склянками выглядели как глиняный горшок рядом с хирургическим инструментом.

Четыре серебряных за две штуки. Железа в такой гарантированно держалась двое суток — Варг сказал, что мастер проверял лично, а мастер, по словам Варга, был параноиком, который тестировал каждую склянку по полной программе, прежде чем выпустить из мастерской.

Рядом со склянками Варг положил кремниевый нож в чехле из мягкой кожи. Я вытащил тёмное матовое лезвие — оно было тоньше моего хитинового раза в три. Провёл подушечкой большого пальца по кромке — и сразу отдёрнул руку. Порезал. Лезвие рассекло кожу без малейшего усилия, и на подушечке моментально набухла тонкая красная полоска.

— Осторожнее, — хмыкнул Варг. — Это не твоя самоделка с заточенным краем. Это рабочий инструмент, парень. Кремний с южных карьеров. Знавал я одного кожевника, умный мужик, троих детей кормил. Купил такой нож для раскроя шкур виверны. Радовался, резал как масло. А через неделю пришел ко мне левой рукой расписываться. Задумался, говорит, о бабе своей, и забыл, что в правой руке не просто железка, а бритва. Инструмент, парень, он как наемник — платишь ему вниманием, иначе он возьмёт плату твоим мясом. Уважай его.

— Порой мне кажется, что все твои истории — выдумка, — не удержался я.

— А я разве когда-то говорил, что они настоящие? — всё с той же усмешкой ответил Варг, но глаза были серьёзные. Чёрт разберёт этого толстяка.

Итак, серебряный за нож. Каждый медяк оправдан — с таким лезвием я буду извлекать железы одним чистым движением.

Последними на стол легли пять костяных игл разной толщины — от тонкой, как волос, до толстой, как гвоздь. Для шитья хитиновых пластин, для крафта, для тонкой работы с наростами Гривошипа или ещё чем, если понадобится. Пять медных за набор.

Я завернул всё в тряпку и спрятал за пазуху.

— Итого вычел из доли, — Варг загибал жирные пальцы: — Склянки — четыре серебряных. Нож — серебряный. Иглы — пять медных. У тебя на счету осталось… — он заглянул в ящик, вытащил обрывок пергамента и прищурился. — Около шести серебряных на счету, если вычесть твои просьбы. Не густо, парень. Но для начала — нормально. Неси железы — будет гуще.

Я кивнул и вышел через заднюю дверь — прошёл прямиком на рынок.

На рынке первым делом — мясник. Варг объяснил схему просто: его человек в третьем ряду, крайний прилавок. Мясо оплачено заранее и вычтено из моей доли. Пароль — «от рубщика».

Мясник не знает ни моего имени, ни зачем мне мясо. Знает только пароль. Чистая цепочка — ни одного лишнего звена.

Бородатый мужик с красными руками и тяжёлым ножом на поясе посмотрел на меня без интереса.

Я подошёл и негромко сказал:

— От рубщика.

Мясник молча завернул в тряпку два плотных куска вяленого мяса. Положил на прилавок. Я забрал и ушёл. Весь обмен занял десять секунд, и ни одного лишнего слова.

Дальше — текстильный ряд. Ткани, шкуры, верёвки, мотки дратвы. И одеяла — многие грубые и серые, которыми в Яме укрывались все подсобники.

Рядом с ними были и другие — эти плотные, тяжёлые, из шерсти буйвола. Я остановился и потрогал ближайшее. Мягкое, добротное, с плотным коротким ворсом, который грел уже на ощупь. Для нормального человека это обычная вещь. Для нас с Карой — запредельная роскошь.

Два серебряных. Варг вычтет из доли. Я завернул одеяло в тряпку и сунул под мышку.

В следующие дни когти стали привычкой, потому что с железой не везло — не было забоя.

При каждой чистке скорпикорных клеток проверял пол и щели. Целые когти всё так же откладывал.

Движение привычное — нагнуться, подобрать, сунуть в сумку. Подсобники рядом не обращали внимания: каждый смотрел в свою кучу навоза и считал минуты до конца смены. Чужие карманы тут никого не интересовали — своих проблем хватало.

Треснутые и обломанные когти летели в тележку с мусором, как и раньше. Остальные подсобники сгребали всё подряд — и целые, и битые — одной лопатой, и каждый день серебряный уезжал на свалку среди навоза и соломы.

С кровью дрейка вышло сложнее.

Я подрядился помогать рубщику с тяжёлыми тушами. Специально. «Ладно, раз ты „Смотритель“, так уж и быть» — он легко согласился на помощь. Звали мужика Веридий. Имя странное, ей-богу не отсюда, но на мой вопрос он лишь хмыкнул и ничего не ответил.

Набрал тёмную горячую кровь в свою кустарную склянку — медный запах мгновенно свёл скулы. Закупорил и спрятал в сумку.

Вечером отнёс Варгу. Он открыл, посмотрел и поморщился — даже жевать перестал.

— Бурое желе, — сказал он, тыча палочкой в склянку. — Свернулась. Сколько часов?

— Около пяти.

— Два — максимум, парень. Через два часа кровь дрейка превращается в клей, которым можно кирпичи класть. Мне нужна жидкая — тёмная, красная, без сгустков, понял? И не от каждой дрянной твари! В этой склянке — помои. Принеси нормальную — дам денег.

Я вернулся с пустыми руками и злой головой. Тара должна быть герметичной — кровь дрейка на воздухе окисляется очень быстро.

Хотя бы хватило ума не спрашивать Варга, чего он не предупредил. Я должен был это знать.

На следующий день при визите к Варгу я забрал герметичную склянку с узким горлом и алхимической пробкой. Ещё один серебряный, вычтенный из доли.

При разделке в кормовой, дождался момента, когда рубщик развернулся к следующей туше на колоде и взялся за топор. Подставил горло склянки прямо под струю из перерезанной артерии. Три секунды — и склянка полна крови. Рубщик даже не обернулся.

Отнёс Варгу для проверки. Час с момента забоя. Он открыл пробку, посмотрел внутрь, понюхал и кивнул.

— Вот теперь — рабочая, — сказал он. — Тёмная, жидкая, запах свежий. Серебряный.

Монета легла на стол. Канал заработал.

Это было долго, муторно, но я всему учился сам, и это было чертовски важно.

Тем же вечером, после Варга, я прошёлся по рыночным рядам. Покупать ничего не собирался — лишь смотрел, запоминал и приценивался.

Ряд снаряжения для вылазок занимал три прилавка подряд. Ловушки висели на крючках и лежали штабелями на столах. Тяжёлые сети на дрейков — хитиновое плетение с грузилами по краям, потому что дрейк рвёт обычную верёвку, как нитку. Тросовые петли на мантикор — с рычажным фиксатором, одно движение и петля стягивается. Клейкие капканы на ящериц — хитиновая рама с толстым слоем смолы внутри, ящерица наступает и прилипает.

Каждый зверь ловился по-своему, каждая ловушка стоила от серебряного до золотого, и универсальных решений тут не существовало.

Хитиновая броня на деревянных манекенах блестела! Наручи — восемь серебряных. Поножи — шесть. Нагрудник — два золотых. Без брони в Диких Землях делать нечего, а с бронёй нужны деньги, которых у меня пока хватало только на мечты.

Готовые приманки продавались комплектами по золотому за штуку — потроха с алхимической добавкой, запах привлекал конкретный вид. На дрейка — одна смесь. На мантикору — другая. На скорпикора — третья.

Цифры складывались в конкретную картину. Для Зова понадобится снаряжение под конкретного зверя: нагрудник, наручи, приманки, верёвка, еда на неделю. Двадцать — двадцать пять золотых. При текущем темпе — два-три месяца оборота. Если ускорить — полтора.

Но какого зверя? Вопрос, на который я пока не отвечал. Пепельные шакалы — «Стражи Порога, деградировавший вид, с трёхглавой формой». Та байка Таниса не давала покоя. И свиток от Варга всё лишь подтвердил.

Хорошо, допустим взять Дрейка… — сильный, F-индекс. Но тупой и предсказуемый, как бульдозер. Мантикора — так клановые не подпустят меня к ловле, а даже если подпустят, то твой ли это зверь? Гривошип? Что ж, я знал, как с ним работать, но Корф заберёт единственного.

Короче… Голова кругом.

Решать было рано. До Зова — месяцы, если он вообще придёт. Но приценивался я уже сейчас.

Замедлил шаг у последнего ряда. Здесь торговали инструментами для работы со зверями.

Скребки для наростов. Я взял один в руки и покрутил. Тяжёлый, грубый, с острым металлическим краем, который годился для чистки хитиновых пластин и панцирей. Мастер, который его сделал, понятия не имел, что наросты у зверей связаны с нервной системой. Для него нарост — корка, которую нужно соскоблить. Таким скребком по наросту Гривошипа — всё равно что наждаком по открытому нерву. Я положил скребок обратно и вытер пальцы о робу.

Рядом стояли тёмные склянки с мазями от воспалений — ярлыки «от опухолей», «от нагноений», серебряный за штуку. Дорого, но для конкретного воспалённого нароста на Гривошипе такая мазь могла ускорить восстановление потока. Я запомнил название, цену и прилавок.

В коробке на краю стола лежали простые дешёвые щётки из жёсткой щетины — по пять медных за штуку. Для чистки шерсти. В Яме таких не водилось, потому что здесь зверей били и кормили, а чистка шерсти в головы укротителей просто не помещалась. Да и тварей с шерстью пока не было.

Я стоял над этой коробкой и вспоминал зоопарк. Кровообращение, расслабление мышц, контакт без давления. Регулярно чищенный зверь спокойнее, здоровее и доверяет человеку в разы быстрее. Простейший копеечный инструмент.

Мысли цеплялись одна за другую.

Тот скребок с прилавка — мусор. Острый край, жёсткий хват, вся нагрузка на кончик — инструмент для чистки панциря, где нужно сдирать корку с мёртвой поверхности.

Но нарост — это живая ткань, под ним нервный узел, который проводит поток. Давить на него острым краем — всё равно что массировать открытую рану кухонным ножом.

Но если взять хитиновую пластину и обточить край полукругом, закруглить так, чтобы давление распределялось по всей кромке, а потом обмотать полоской мягкой кожи в два слоя — получится совсем другой инструмент. Широкая рабочая поверхность вместо острия. Мягкое ровное давление вместо скобления. Такой скребок лишь массирует нервный узел под ним, разгоняет кровь и снимает воспаление. Разница — как между наждаком и ладонью врача.

Вечер работы, обрезки хитина из мастерской и кусок старого ремня — и у меня будет инструмент, которого нет ни у одного укротителя в Яме.

Щётку можно купить готовую за пять медных или сделать самому. Для Гривошипа — чистить шерсть на боках и животе.

И ещё одна мысль засела глубже остальных. Массажное приспособление — два костяных валика на деревянной рукоятке. Катать по мышцам — разогревает, снимает спазм, ускоряет восстановление. В зоопарке такими штуками обрабатывали лошадей после скачек, и результат проявлялся через три дня. Для живота Гривошипа, где тонус отставал от спины на двадцать процентов, такая штука могла оказаться находкой.

Покупать и крафтить было рано. Деньги нужны на снаряжение к Зову, и разбрасываться серебряными на эксперименты я себе позволить не мог. Но идеи всё равно копились в голове. И каждая стоила денег.

Я развернулся и пошёл обратно к Яме. На рынке зажигались масляные фонари, над рядами тянулся дым от жаровен с кракелюрами, и толпа редела — продавцы сворачивали прилавки, покупатели расходились по домам. Обычный вечер обычного дня на Южных Островах.

В каморке горела свеча — Кара уже вернулась со смены.

Она сидела на тюфяке, прислонившись спиной к стене. Руки лежали на коленях. Волосы слиплись от пота и прилипли к шее. Тяжёлый рабочий день.

Я вошёл, закрыл дверь и начал раскладывать.

Одеяло из буйволовой шерсти — на её тюфяк, рядом с ней. Молча и без комментариев. Теперь её слабость — мясо. Развернул тряпку, разрезал кремниевым ножом на два ровных куска, один положил перед Карой на чистую тряпку, второй — себе. Когти из мешочка высыпал на свой тюфяк и начал сортировать: целые — обратно в мешочек, для Варга; треснутые — в отходы.

Кара посмотрела на мясо и ничего не спросила. Взяла кусок и начала медленно есть, тщательно пережёвывая каждый кусок, закрыв глаза на первом глотке.

Ещё недавно оттолкнула бы.

Сейчас ела молча и спокойно. Она знала, что деньги заработаны. И видела главное — её брат контролирует ситуацию.

— Одеяло хорошее, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

Я кивнул и продолжил перебирать когти. Если сейчас акцентировать — она закроется. Через чужую память я двадцать лет знал эту девчонку: любое внимание к её уязвимости — и стена встанет обратно, ещё выше прежней.

— Мясо тоже, — ещё тише добавила она.

Я ждал, что на этом разговор закончится — как обычно. Но Кара посмотрела мне в глаза и спросила:

— Сколько у тебя сейчас?

Вопроса я не ожидал. Она не спрашивала «откуда» и не спрашивала «как».

— Почти золотой там, и немного мелочи при себе, — ответил я.

Кара помолчала. Потом коротко кивнула и сказала:

— Мало. Но лучше, чем ничего.

Я снова кивнул, и руки продолжили работать. Целый коготь — в мешочек. Треснутый — в кучку на выброс.

— Если при разделке в кормовой увидишь целые когти — откладывай, — сказал я, не поворачивая головы. — Не выбрасывай с мусором. В карман, потом мне.

Кара посмотрела на меня, выждала секунду и коротко кивнула — по-военному, как приняла приказ. Даже не спросила «зачем» и не спросила «сколько стоят». Вписалась, молча и без драмы.

Она легла на тюфяк и натянула одеяло из буйволовой шерсти от плеч до щиколоток.

Я убрал когти в нишу, задул свечу и лёг. В каморке стало темно и тихо — но по-другому, чем раньше. Теплее.

На третье утро после вылазки я понял, что тело южанина устроено по другим чертежам.

Плечо ещё тянуло при резких движениях, но рука уже полностью работала.

Мышца срослась достаточно, чтобы таскать вёдра и выводить Гривошипа. Мой организм был словно выкован, чтобы чиниться быстрее обычного.

Я встал ещё до рассвета.

В Яме ничто не доставалось просто так, поэтому инструмент пришлось собирать из мусора за кормовой по одной простой причине — у местных коновалов таких не было.

Выцепил обломок древкового скребка — крепкую, но лишённую насадки длинную палку. Тряпку оторвал от выброшенного мешка из-под хитиновой муки — жёсткая и грязная ткань, в самый раз. Вместо верёвки распустил на полосы кусок старого, порванного поводочного ремня, который валялся в углу хозблока. Новый кремниевый нож мгновенно окупил потраченный серебряный — лезвие распустило толстую кожу на узкие полосы без малейшего усилия.

Намотав ткань на тупой конец палки, я намертво стянул её кожаными полосами. А чтобы конструкция работала как надо, просто сунул этот самодельный набалдашник на десять секунд в ведро с нарубленной печенью, которую приготовил для Гривошипа.

Ткань жадно впитала липкую сукровицу и мясной сок. Укротители Ямы использовали палки только для того, чтобы бить. Я собрал из мусора классический ветеринарный таргет-стик.

Гривошип уже стоял у решётки и ждал. Он слышал мои шаги за двадцать метров и поднимался каждое утро, когда я поворачивал за угол коридора — зверь вбил себе в память расписание и следовал ему.

В кармане робы лежал кусок сырой печени — я специально взял его с собой. Привычка всегда иметь при себе то, чем можно наградить или отвлечь хищника в любую секунду.

Потянулся к системе, потому что откладывать диагностику дальше было нельзя. Контур твари подсветился красным. Всякий раз, когда я смотрел в нужное место, мне подсвечивало нужные данные тела.

Детализированный Анализ медленно разворачивался и отнимал ресурсы, поэтому я старался укладываться в три секунды — быстрый снимок, фиксация и выход.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 38.

Дыхание: 12.

Мышечный тонус по группам: Длинные разгибатели спины: 68%. Широчайшие: правая 65%, левая 62%. Косые брюшные: 51%. Квадрицепс задних лап: 76%. Икроножная: 68%. Передние лапы: 72%.

Анализ +5.

Я оборвал Анализ на третьей секунде, пока тяжесть в висках не превратилась в тошноту, и несколько мгновений стоял, переваривая картину, которая стала втрое подробнее прежней.

При первом осмотре общий тонус спины показывал около шестидесяти — детализации по группам тогда не было. Перед вылазкой поднялось до шестидесяти пяти.

Теперь я видел, из чего складывалась эта цифра: длинные разгибатели вытянули до шестидесяти восьми, а широчайшие отставали. Рост на три процента без единой прогулки — только покой, правильная кормёжка и работа с наростами.

Тело зверя восстанавливалось само, просто потому что ему перестали мешать. Три процента — это немного, но для зверя, который лежал в клетке и не двигался, даже такой пассивный рост означал одно: организм жив и тянется к норме.

Задние лапы почти не изменились. Без нагрузки мышцы лап не росли, и удивляться тут было нечему.

Живот заставил меня стиснуть зубы.

Пятьдесят один процент. Косые брюшные мышцы стояли на месте. И стоять они будут до тех пор, пока зверь не начнёт двигаться по-настоящему — рывки, развороты, смена направления. Именно для этого я выбил у Гордея разрешение на прогулки.

Именно поэтому сегодняшний вывод из клетки был так важен.

Покормил через решётку, не открывая дверь. Для зверя, которого приучали к ритуалу день за днём, один пропуск мог означать откат.

Сломанные животные цепляются за расписание, как утопающий за верёвку: каждое утро — кормёжка, шаги, контакт. Убери одно звено — и цепочка доверия начинает ржаветь.

Тигрица Зара после одного пропущенного кормления перестала подходить к решётке на три дня.

И ещё — рана. Левое плечо тянуло, и от робы пахло сукровицей. Гривошип почует кровь. Запах раненого человека для хищника — сигнал уязвимости, который может качнуть баланс в любую сторону: либо зверь проигнорирует, потому что доверяет, либо что-то древнее в его мозгу отметит слабость и пересчитает иерархию.

Я дождался, пока зверь отойдет в дальний угол и уляжется, положил ладонь на засов и прислушался.

Гривошип проигнорировал — наш ритуал держался. Пока держался.

Я не собирался просто открывать решетку и шагать рядом со смертоносной тушей в надежде на её сытость. В моей прошлой жизни работа строилась исключительно на защитном контакте и жестком управлении фокусом.

Сдвинул засов.

Внутри густо пахло аммиаком, застоявшимся потом и гниющей соломой. Гривошип вскинул массивную голову. Броня на загривке щелкнула. Костяные шипы поднялись на четверть, ловя вибрации воздуха. Желтые глаза без зрачков зафиксировали движение.

Я просунул древко в щель. Пропитанная кровью тряпка источала резкий медный смрад.

— Цель, — бросил ровным, плоским голосом. Никаких эмоций. Только звуковой маркер.

Тяжелая туша подалась вперед — когти царапнули камень. Зверь втянул ноздрями воздух, сканируя новый объект, и ткнулся влажным, горячим носом в перепачканную ткань.

Моя рука дернулась. Кусок печени шлепнулся на каменный пол ровно у границы открытой двери. Пищевой и ориентировочный инстинкты мгновенно подавили зарождающуюся агрессию. Внимание хищника намертво замкнулось на конце древка и падающем мясе.

Только зафиксировав этот паттерн, я потянул дверь на себя, распахивая выход. Дистанция — ровно длина палки. Идеальная мёртвая зона для броска.

— За мной.

Я повел таргетом вправо. Гривошип шагнул следом, выдавливая из легких глухой рык.

Простая ходьба по прямой давала нулевой результат разрушенному мышечному корсету. Биомеханика требовала иного подхода.

Атрофированные косые мышцы живота нуждались в скручиваниях.

Я начал перекладывать конец таргет-стика из стороны в сторону. Направлял морду зверя по широкой зигзагообразной траектории от одной влажной стены коридора к другой. Хищник послушно тянулся за источником запаха. Его тяжелое бронированное тело изгибалось в форме буквы S.

Костяные пластины терлись друг о друга с сухим треском.

Каждые пять успешных скручиваний — короткая голосовая команда и шлепок мокрой печени о камень.

Я заставлял его тянуться мордой практически к собственному хвосту. Искусственно создавал крутящий момент. Перераспределял колоссальную массу его тела. Простаивающие боковые мышцы со скрипом принимали на себя вес бронированного корпуса и наливались кровью от непривычной нагрузки.

Местные дегенераты увидели бы в этом блажь сумасшедшего подсобника. На самом же деле я проводил сфокусированную физиотерапию, мастерски упакованную в примитивный рефлекторный тренинг.

Мне нравилось на это смотреть — профессионально, как хирургу нравится смотреть на зажившую рану, которую он сам зашивал.

В дальнем конце коридора скрипнула дверь.

Гривошип поднял голову. Уши развернулись на звук, ноздри раздулись на глубоком вдохе — зверь втянул воздух и замер.

Шипы на загривке, опущенные на две трети, остановились на полпути вверх и застыли.

Удивительно, но я тоже почуял. Дорогая кожа, масло для оружия и резковатый запах хитиновой брони, который не принадлежал Яме. Так пах один конкретный человек, которого Гривошип запомнил навсегда.

Из-за поворота вышел Дарен.

Он стоял в двадцати метрах от нас, прислонившись плечом к стене, со скрещенными на груди руками. Перстень на пальце медленно крутился.

Глаза смотрели мимо меня, прямо на зверя.

В правой руке Дарен держал короткий обрезок цепи.

Я увидел его и всё понял за долю секунды.

— Как дела, Смотритель? — тихо прошептал он, поднял руку и с размаху хлестнул цепью по каменной стене.

Лязг ударил по коридору, как кувалда по рельсу. Металл по камню — тот самый лязг, который издавала цепь Дарена перед каждым ударом плети. Тот самый звук, от которого Гривошип еще неделю назад рухнул бы на брюхо, вжался в пол и захлебнулся хриплым клёкотом загнанного в угол зверя.

Ошибка дилетанта.

Ты придурок, Дарен.

Привык работать со сломанными инструментами. Он думал, что звук цепи ударит по старым триггерам, раздавит волю хищника и заставит его вжаться в камень, опозорив меня. Клановый мальчик не учел элементарной физиологии.

Я снял воспаление узлов и убрал болевой синдром. Нервная система зверя больше не была оголенным проводом.

Гривошип не рухнул. Массивная туша напряглась.

Зверь поднялся на все четыре лапы и выдал такой плотный, вибрирующий рык, от которого мелкая крошка посыпалась с потолка.

В его желтых глазах больше не было страха.

Там была чистая, незамутненная готовность убивать.