Я занималась разными делами по дому, носила воду из колодца и все поглядывала на свою гостью, сидевшую на лавке возле дома. Лицо ее обращено к солнцу, глаза прикрыты, тонкие пальцы бережно перебирали дужки круглых светозащитных очков. Заслышав мои шаги, она открывала глаза, спрашивала, не надо ли чего помочь, смотрела вдаль, за огород, и снова закрывала. Она не загорала, не дремала, просто давала отдых утомленным работой глазам.
Я покончила с делами, села рядом, сняла с ног резиновые сапоги, уместилась поудобней и тоже подставила лицо солнцу.
— Ты знаешь, о чем я мечтаю? Давным-давно… Даже и не представляешь! — задумчиво улыбаясь, спросила она и тут же неожиданно поинтересовалась: растет ли у нас в огороде мак? Спросила так, будто речь шла о редкостном, заморском растении, и при этом в упор посмотрела на меня.
— Да нет, — отозвалась я. — Вернее, растет, но я чуть не все лето борюсь с ним, вырываю… Дай ему волю — все задавит! И лезет, и лезет! Хоть в дождь, хоть в засушье…
— Жаль! — она снова печально улыбнулась. — Очень жаль!
— А что это тебя вдруг мак заинтересовал? Хотя мы, наверное, о разном говорим? Я выдираю мак — самосевку — растет он хилый, мелкий, лепестки бледные… Сорняк и сорняк. А вообще-то где-то есть здесь маковка настоящего, красивого, только я все про него забываю. А цветет крупно, ярко!
— А ты посади! Пожалуйста! Во-он там, — кивнула она за колодец, — чтоб солнце было весь день. Я так давно мечтаю нарисовать маки. Нарисовать так, чтоб даже росинки… чтоб как живые! На базаре бывает море цветов, разных, всевозможных. А маки не продают — они же в букетах не стоят, лепестки сразу осыпаются…
Задумалась моя гостья, светло попечалилась и поведала давнюю, но не забытую историю о цветущих маках.
— Я выросла у бабушки в Замоскворечье, в старом доме, — повела она рассказ. — Бабушка работала на фабрике, расписывала фарфоровую и эмалированную посуду. Она хорошо рисовала цветы. Когда вышла на пенсию, прирабатывала дома, разрисовывала ляписом наволочки, подшторники, даже скатерти. И меня приучала к рисованию — покупала цветные карандаши, краски, тоненькие альбомы для рисования — чтоб я тоже занималась.
И я рисовала. Маки. Почему-то всегда только маки! «И дошла в своем рисовании до такого совершенства, — рассказывала бабушка своим подругам, которые к нам часто заходили, — что лучше рисовать уж невозможно». И сама я помню, что далее тонюсенькие, как волоски, прожилочки на маковых лепестках выводила, каждую тычинку вокруг зарождающейся маковки, каждую ворсинку на бледно-зеленом стебельке…
Бабушкины подруги хвалили меня, просили нарисовать им такие же красивые, как живые, маки — на память. И, получив рисунок, прибивали у себя над комодом, над столом или кроватью, некоторые даже в рамки вставляли, а мне за это дарили новые карандаши или краски.
А я все рисовала, все рисовала…
После седьмого класса бабушка отпустила меня на юг, со знакомой девочкой, к ее родным. Мы с нею купались в море, загорали, гуляли по набережной, смотрели на огромные морские пароходы. Однажды мы с нею поднялись высоко в горы. А там!..
Там цвели дикие маки!
Я, не помня себя от радости, бросилась их рвать. Вся исцарапалась, платье перепачкала, зато цветов нарвала целую охапку! Потом, не разбирая дороги, мы мчались вниз, домой.
Тетя, увидев меня с огромным букетом диких маков, вскрикнула, попятилась и стала отмахиваться руками:
— Брось! Брось сейчас же! — Голос ее срывался, губы брезгливо кривились, в глазах был ужас.
Я не могла понять, что произошло, но вид и поведение тети так меня напугали, что я поспешно бросила цветы, посмотрела на рассыпавшийся букет, на руки, понюхала их — и от дурного запаха меня начало тошнить. А тетя все твердила:
— Брось! Брось сейчас же! Они ядовитые…
Прошло какое-то время, тетя успокоилась, заставила меня тщательно, с мылом вымыть руки, переодеться и стала кормить нас ужином.
Запах горных маков преследовал меня весь вечер, всю ночь. Стоило мне закрыть глаза, как ворох цветов тут же являлся передо мною, оживал… Ядовито-зеленые стебли начинали шевелиться, извиваться, корчиться, подминая под себя сникшие, изуродованные цветы, расползаться по сторонам… Я вскрикивала, забивалась в угол кровати, тянула к подбородку одеяло.
Тетя несколько раз ночью заходила к нам в спальню, щупала мой лоб, заставляла пить лекарство, укрывала и удалялась.
На другой день мы уехали.
Долгое время я не могла и смотреть на маки, даже на те, которые цветут в огородах и палисадниках. Потом забылось. И вот теперь, когда я сама стала художницей, мне вдруг захотелось нарисовать цветущий мак, нарисовать не абстрактно, не по-современному, а как я рисовала в детстве… Но вот боюсь, что так уже не сумею, — вздохнула моя гостья. — Нарисую совсем-совсем по-другому… Вот и думаю: если увижу цветущий мак в огороде, на корню… присяду перед ним и буду долго-долго рассматривать его и запоминать. И тогда, может быть, возвращу милую пору моего детства… хотя бы в рисунке…
— Может быть…