Дни на «Каштане» потекли ровно, как вода за бортом. Я втянулся в корабельную жизнь, как старый канат, который наконец-то размотали и уложили как надо. Утренние побудки, ледяная вода из бочки, ведро, швабра, канаты, поручения. Всё это больше не раздражало и не пугало. Наоборот, я поймал себя на мысли, что мне спокойно. Работа отвлекала, качка убаюкивала, а команда постепенно переставала смотреть на меня как на чужака.

И всё же море не давало о себе забыть. Оно было рядом всегда: в скрипе переборок, в хлопках парусов, в дыхании ветра, который то ласково гладил лицо, то вдруг налетал порывами, заставляя хвататься за леер. По утрам палуба была мокрой от росы и брызг, а воздух стоял такой густой и солёный, что его хотелось пить. Шхуна то мягко поднималась на волну, то опускалась, и это движение уже стало частью меня. Я перестал замечать качку, но, если останавливался и прислушивался, снова чувствовал, как «Каштан» живёт: дышит, поскрипывает, разговаривает сам с собой.

Началось всё с мелочи. Мы с Климом возились на корме, крепили какой-то груз. Точнее, Клим показывал, как правильно вязать узел, а я смотрел и вспоминал, что в нашем мире этот узел называют иначе, но вяжется он почти так же. Только у нас был способ проще и надёжнее. Я взял канат, сделал пару петель, затянул — и узел вышел такой, что хоть на нём вешайся.

Клим уставился на мои руки, потом на узел, потом снова на меня:

— Ты где такому научился?

Я пожал плечами:

— Да так. Само как-то.

Клим хмыкнул, но ничего не сказал. Только потом, когда мы шли на бак, он тихо спросил:

— А ещё что-нибудь умеешь?

— Ну, по мелочи, — ответил я. — Паруса там, снасти. Да много чего.

— Завтра покажешь.

И я показал. На следующий день я помогал матросам тянуть фал. У них там был блок, который вечно заедало. Я подошёл, посмотрел, вспомнил, как мы на «Палладе» решали такую же проблему, и предложил переставить блок чуть выше. Матросы переглянулись, но попробовали. И всё заработало. Потом я показал, как лучше закрепить конец на утке, чтобы не развязался на качке. Потом — как быстрее скатать парус, чтобы он не хлопал на ветру. Потом — как правильно укладывать канат, чтобы он не гнил и не путался под ногами.

Всё это были мелочи. Но в море мелочей не бывает. И команда это понимала.

К концу недели меня уже звали то туда, то сюда. Матросы не то чтобы приняли за своего, но начали уважать. Не как юнгу, а как парня, у которого руки растут из правильного места. Клим косился на меня с подозрением, но молчал. А боцман однажды, проходя мимо, бросил:

— Смотрю, юнга, ты не такой уж и хлипкий.

И это была лучшая похвала за последнее время.

Но главное было не это. Главное — это то, что меня заметил капитан.

В тот день я возился с фонарём на корме. Фонарь был старый, масляный, и стекло в нём закоптилось так, что свет еле пробивался. Я снял его, разобрал, почистил, подогнул фитиль, и фонарь загорелся так, что осветил полкормы. И как раз в этот момент из каюты вышел капитан. Он остановился, посмотрел на фонарь, потом на меня.

— Это ты сделал? — спросил он.

— Ну, — я пожал плечами, — почистил немного.

— Немного, — капитан хмыкнул. — Да он у нас не горел так с самого выхода из порта. А ты «немного».

Он подошёл ближе, осмотрел фонарь, потрогал стекло, потом посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, как у человека, который привык видеть людей насквозь.

— Откуда знаешь, как с фонарём обращаться? — спросил он.

— Да я... ну, с детства, — соврал я. — У отца в деревне такой был.

— Понятно, — капитан кивнул. — А ещё что-нибудь умеешь?

— По мелочи.

— По мелочи, — повторил он. — Ну-ну.

Он ещё раз посмотрел на фонарь, потом на меня, и пошёл по палубе. А я остался стоять, чувствуя, что за мной теперь наблюдают. И не только капитан.

Вечером меня позвали к Димениусу. Вернее, Клим прибежал и сказал, что старый маг спрашивал обо мне. Я пошёл.

Димениус сидел в своей каюте и смотрел на пустую кружку.

— Александр! — обрадовался он, увидев меня. — А я вас ждал.

— Что-то нужно, господин?

— Мне нужен помощник. Который меня понимает.

— А что случилось?

— Ничего не случилось. Просто вы — единственный, кто не считает меня сумасшедшим. Вы не смеётесь, когда я забываю. Вы не злитесь, когда я спрашиваю одно и то же. Вы просто помогаете. И я это ценю.

Я улыбнулся:

— Это моя работа, господин Димениус. Я юнга.

— Юнга, — повторил он. — Но не только. Вы — маг. Я же говорил.

Я вздохнул:

— Я пока не очень в это верю.

— Ничего. Со временем поверите. А пока — помогайте мне. Я попросил капитана, чтобы вас приставили ко мне. Он согласился.

— Согласился?

— Согласился. Сказал, что от вас есть польза. И что пусть юнга будет при мне. А вы, Александр, не против?

— Нет, — сказал я. — Не против.

И я не врал. С Димениусом было спокойно. Он не орал, не гонял с поручениями, не смотрел как на пустое место. Он просто был старым, странным, забывчивым, но добрым. И рядом с ним я чувствовал себя не просто юнгой, а человеком.

А ещё мне было интересно. Потому что Димениус был магом. Настоящим. И если в этом мире есть магия, то я хотел её увидеть. Хотя бы издалека.

— Вот и хорошо, — Димениус просиял. — Значит, завтра начнём.

— Что начнём? — не понял я.

— Завтра, — повторил он. — Я, кажется, вспомнил, как зажигать огонь. Или не вспомнил. Но завтра попробуем. Вместе. А пока — идите спать. Поздно уже.

Я кивнул и вышел. В коридоре было темно, только где-то наверху покачивался фонарь, который я починил. Он горел ровно, как маленькая звезда. И от этого на душе было тепло.

Я вышел на палубу. Ночь была тихая. Море лежало чёрное, как смола, и в нём отражались звёзды. Шхуна шла медленно, почти не качаясь. Ветер был еле слышен — он не дул, а словно дышал, наполняя паруса и унося прочь все лишние мысли. Я постоял немного, посмотрел на небо и подумал, что, кажется, начинаю здесь обживаться. Меня заметили. Меня позвали. Мной довольны. И это было... приятно.

А ещё я подумал, что старик, возможно, прав. И что во мне, может быть, действительно что-то есть. Какая-то магия. Или не магия. Но что-то.