На площади перед Театром драмы имени Кольцова собрался весь город. Казалось, такое количество людей площадь просто не в состоянии вместить в себя, и все же так оно и было. Люди стояли на дорожках, на газонах тенистой аллеи, на ступенях театрального здания и даже на скамейках. Вездесущая ребятня облепила заборы, карабкалась на деревья и на спортивные снаряды, установленные на игровой площадке. Взрослые держали в руках цветы. Море цветов. Многоцветные астры, строгие георгины, величественные гладиолусы, их менее величественные собратья поздние хризантемы, бархатцы и циннии. И конечно, гвоздики: красные, белые, двухцветные. От такого количества цветов воздух наполнился благоуханием. Цветочный запах висел над площадью, и его не в силах был унести легкий ветерок, дующий с водохранилища.

На ступенях театра установили высокую трибуну, искусно задрапировав дешевую фанеру бархатом двух цветов: красным и черным. Выглядела трибуна одновременно величественно и печально. Ряд микрофонов, прилаженных к трибуне с помощью стальных струбцин, отбрасывал тень на мягкую ткань. Одиноко стоящий графин с водой позвякивал в такт торжественной музыке, льющейся из шести мощных стоваттных колонок, расставленных по периметру площади. Все вокруг было пронизано ожиданием чего-то важного, слишком ценного для того, чтобы пустить на самотек, слишком личного для каждого из присутствующих.

А в здании театра шли последние приготовления к намеченному торжеству. Директор театра нервно мял в руках платок и вышагивал из угла в угол по пустому фойе. Его шаги гулким эхом отдавались от стен, взлетая к потолку. Актеры разошлись по гримеркам — наносить последние штрихи в тщательно продуманные образы. Сегодняшний вечер слишком много значил для них. Каждый актер, задействованный в благотворительном спектакле, был решительно настроен выложиться на все сто процентов. Звукорежиссеры и осветители, гримеры и костюмеры, художники и рабочие сцены, билетеры и даже уборщицы — все готовились к этому дню, как еще никогда в жизни не готовились ни к одной премьере.

Нервное возбуждение достигло пика, директор театра пребывал в состоянии, граничащем с паникой. Ему было от чего паниковать. Стрелки часов приближались к заветной цифре, а главные приглашенные гости все еще не появились. Но как тогда объявлять начало? Как вообще можно провести этот вечер без них? Окончательно потеряв терпение, директор театра в шестой раз за последние полчаса помчался в кабинет, где был установлен городской телефон. Сорвав трубку, он быстро крутил диск, набирая номер, который успел заучить наизусть. Когда на том конце провода сняли трубку, он, не тратя время на приветствия, взволнованно произнес:

— Товарищ майор, все пропало!

— Спокойнее, Дмитрий Степанович, — услышал он невозмутимый голос майора Девяткина. — Все будет хорошо.

— Ничего хорошего не будет! Эта затея обречена на провал. — Спокойствие майора ни на йоту не передалось директору театра. — До начала осталось тридцать минут, а их все еще нет!

— Значит, придется задержать начало, — все так же спокойно посоветовал Девяткин. — Скажите, на площади есть люди? Горожане пришли?

— О! С этим вы угадали, — быстро переключился директор. — Площадь битком.

— Вот видите! А вы боялись, что после тех трагических событий никто не захочет прийти, — напомнил Девяткин. — Лично я был уверен, что все получится.

— Но что делать с приглашенными? — вернулся к прежней теме директор. — Что, если они не придут?

— Об этом не беспокойтесь. Продолжайте приготовления, — посоветовал Девяткин. — Присутствие главных гостей я беру на себя.

Выслушав обнадеживающие слова, директор положил трубку и помчался в сотый раз проверять готовность актеров, костюмеров и осветителей. Он больше не сомневался в успехе мероприятия, чего нельзя было сказать о майоре Девяткине. Положив трубку, он нервно сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Это мероприятие было его детищем от начала и до конца, но разве мог он быть уверен в успехе?

Когда опергруппа задержала преступников, которые несколько недель держали его родной город в страхе, он поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы ни один из них не ушел от наказания. Слово свое он сдержал. Все пятеро получили свое сполна. Ни один из банды не сумел отвертеться. Тараса Омарова, Ивана Лиходаева и Егора Шапкарина суд приговорил к высшей мере наказания. Их приговор был приведен в исполнение шесть месяцев назад. Джавид-Кумар, отлежав положенное в тюремной больнице, также был приговорен к высшей мере, и его приговор был исполнен всего на два месяца позже. Евсея Язенко, ввиду того, что ранее он не был судим и, по словам всех жертв, сам он в расправах участия не принимал, приговорили к двадцати годам с возможностью условного освобождения. Но и он прожил не больше месяца после суда: не выдержав тюремной жизни, он повесился в камере на этапе пересылки, не доехав до места отбывания срока. Жалел ли об этом Девяткин? Нисколько. Судьба ли, карма ли, как ее ни назови, сделала свое дело. И нечего об этом размышлять. Тема закрыта.

Но как быть с теми, кто по вине негодяев потерял своих близких? Как помочь им пережить утрату? Как показать, что их родные и близкие не забыты? Размышляя над этим, майор пришел к выводу, что должен сделать все от него зависящее, чтобы жертвы эти остались в памяти горожан навсегда. Переговорив с коллегами, майор разработал план, который в данный момент воплощали в жизнь десятки неравнодушных к чужой беде горожан. И вот, когда до победы осталось всего ничего, он вдруг запаниковал. Что, если затея его напрасна? Что, если кто-то решит воспользоваться скоплением людей и повторить тот ужас, что сотворили Омаров и его подельники? Если на площади у театра вновь случится катастрофа, сможет ли он после этого смотреть людям в глаза? Сможет ли взглянуть в глаза жены и детей?

Дверь рабочего кабинета неслышно открылась, и на пороге возникла его жена, Светлана. Она проскользнула внутрь, прикрыв за собой дверь, подошла к мужу и обняла.

— Не думай о плохом, дорогой, — прошептала она, приблизив губы к самому уху супруга. — Все будет хорошо, вот увидишь!

— Я знаю, — обнимая жену в ответ, прошептал майор. — Я знаю.

— Тогда нам пора, — Светлана шутливо взъерошила мужу на голове волосы. — Пойдем, дети ждут в машине.

Спустя двадцать минут майор Девяткин и его семья уже шли по театральной площади, пробиваясь сквозь толпу поближе к трибуне. Там, на трибуне, стояли те, кто стойко перенес тяжелые сентябрьские дни недавнего прошлого. В центре трибуны бок о бок стояли Наталья Смолькина и участковый Денис Фильков, чудом выжившие после нападения у ресторана. По правую руку от Натальи расположились те, кто пострадал при нападении у театра. Их было немало, и лица их светились от благодарности. По левую сторону стояли представители горисполкома, а чуть дальше родственники Германа Бергера и Семена Макарова — первых жертв банды Омарова. Рядом с ними семьи Вениамина Здражевского и его ассистентов, Сергея Увекова и Александра Фурманова. Ни один из них не выжил после нападения у НИИ.

«Сколько жертв! Сколько напрасно загубленных жизней, — пронеслось в голове Девяткина. — Можно ли было предотвратить их смерти?» Развить мысль майор не успел. К микрофону вышел заслуженный артист драматического театра, любимец воронежской публики Станислав Вычетов. Проверив, как настроен микрофон, он окинул толпу долгим, изучающим взглядом и начал речь.

— Сегодня, двадцать третьего сентября 1979 года, мы собрались здесь в едином порыве, отдать дань любви и уважения тем, кого с нами больше нет. — Выдержав паузу, актер продолжил: — Ровно год назад наш город потрясла серия небывалых трагедий. Счастливый мир воронежцев рухнул в одночасье, так как жестокая рука преступной шайки забрала жизни наших друзей, наших родных и соседей! — Новая пауза, и голос актера взлетел ввысь. — Но мы не позволили нас сломить! Верно?

Голос актера летел и летел ввысь, словно птица в неведомом фантастическом полете. Затем тишина, и шквал оваций! Люди поднимали над головой руки и аплодировали, скандируя последний призыв актера. «Нас не сломить! Нас не сломить! Нас не сломить!» Вычетов поднял руку раскрытой ладонью вперед, и голоса стихли. Понизив голос почти до шепота, актер начал зачитывать список погибших.

— Елена Утробнова, тридцать пять лет. Вечная память! Александр Заболуев, девятнадцать лет. Вечная память! Лизонька Верейкина, четыре года. Вечная память!

Ему словно эхо вторил хор голосов: вечная память, вечная память, вечная память…

Директор театра подал знак, и к центру театральной площади, где раньше стоял фонтан, направили прожектора. Яркий свет осветил монумент, возвышающийся над толпой. Одно движение — и тяжелая ткань слетела с монумента, обнажив белый мрамор. На плоской, отполированной до зеркального блеска плите, в свете прожекторов высветились имена, нанесенные золотом. А выше, над всеми именами, крупными буквами светилась надпись, известная каждому советскому человеку: «Никто не забыт, ничто не забыто».

«Да, верно. Так и должно быть, — мысленно произнес майор Девяткин. — Мы не забудем. Никогда».