Оленька занималась консервированием собранных утром в теплице огурчиков, когда к ней заглянули ее подруги.

– Пришли тебе помочь с твоей работой.

– Вы?!

Оленька удивилась не случайно. Что Светлана, что в особенности Катюша – обе они не имели ни малейшей склонности к заготовке продуктов впрок. Впрочем, Светлана готовила вкуснейшую домашнюю пастилу и квасила овощи, но оба эти процесса не занимали у нее много времени. Пастила готовилась яблочная, для чего фрукты измельчались блендером, а получившаяся густая масса выкладывалась на поддонах, которые выставлялись затем на ярком солнце, сушиться.

И все, дальнейший процесс приготовления пастилы завершался уже самим продуктом совершенно самостоятельно. Разве что время от времени Катюша подходила к будущей пастиле, чтобы снять с нее пробу. Необходимости никакой в этом действии не было, Катюше просто хотелось.

С овощами Светлана поступала еще проще. Осенью на кухню прикатывалась огромная бочка, куда и складывался весь урожай. Никакого различия ни для кого не делали. В ход шло все, что выросло в саду. Кочаны капусты, перец острый и сладкий, огурцы, помидоры, топинамбур, головки лука и чеснока, морковь, брюква, репа и даже поздние яблоки и сливы. Все слои пересыпались солью, сверху овощи закрывались листьями смородины, хрена и зонтиками укропа. И дальше все квасилось опять же самостоятельно без малейшего вмешательства человека. Тут уж Катюша пробу не снимала.

При всей простоте рецепта, вкус квашеной продукции получался богатым и сбалансированным. Холодными вечерами с отварной картошечкой с грибочками да под рюмочку все три подруги находили блюдо изумительным. Ну а пастилу было приятно пожевать просто так, чтобы заморить червячка, а заодно набраться витаминчиков.

– Проще надо жить, – поучала подруг Светлана, – проще и легче. Тогда и на то, чтобы получать от жизни удовольствие, время найдется. А если погрязнуть в домашних хлопотах, то жить-то когда?

Но Оленька не могла отказаться от своих любимых маринованных огурчиков. Домашний маринад совсем не то, что покупной магазинный. Тот пить невозможно, а в исполнении Оленьки маринад получался таким легким, что выпивался, словно сок. Кисленький, ароматный, благоухающий чесночком, укропом и, конечно же, огурчиками. Банки у нее всегда брались не больше литра. И плоды в него помещались лишь самого деликатного размера, чтобы баночка для начала радовала глаз, а потом уже вкус.

Единственное, что все-таки позаимствовала Оленька у подруги, была сама идея овощного ассорти. Только не в бочке, а в баночке. И не крупные переросшие овощи, а крошечные, не больше пальчика, огурчики. Такие огурчики и сами по себе были невероятно вкусны в легком маринаде, но все годы Олю терзала смутная неудовлетворенность, когда она видела, что в банке остаются свободные места, в которые никак не удается втиснуть огурчик без потери красоты и симметрии остального содержимого банки.

И отныне терзания остались в далеком прошлом. Теперь в ее баночках присутствовала помимо самих огурчиков еще и всякая другая огородная вкуснятина. В любимом рецепте Оленьки помимо корнишонов присутствовали также ягоды черной, красной и розовой смородины, а также крепенькие еще зеленые плоды крыжовника. Ягоды не только обогащали вкус, но и придавали цвет и насыщенность рассолу.

К консервации своих драгоценных огурчиков Оленька относилась со священным трепетом, никого не подпуская к ним и близко. А потому появление в столь ответственный момент подруг и их желание присоединиться к ней за работой вызвали у Оленьки оторопь.

– Девочки, спасибо вам огромное за помощь, только я уже все закончила. Ну почти закончила.

На самом деле, Оленька даже еще и не приступала. Успела лишь с утра сходить в теплицу и собрать очередное десятилитровое ведерко огурчиков. Теперь самые маленькие должны были отправиться в маринад, побольше в соленья, ну, а переростки, к которым Оленька относила всех, кто был уже больше пятнадцати сантиметров, отправлялись в летний салат.

– Ты про огурцы? Нет, мы по другому поводу.

– Мы знаем, как помочь тебе обезопасить твоих петушков от краж!

– В самом деле? – засомневалась Оленька. – И как? Предложите установить камеры и систему видеонаблюдения? Я против! Не желаю, чтобы за мной шпионили.

– Погоди ты с камерами. Ты лучше подумай, если Калачик не поднял сегодня ночью тревогу, значит, в курятник приходил кто-то свой.

– Мне тоже пришло это в голову, – со вздохом призналась Оленька. – Или все-таки какой-нибудь ловкий зверь? Ласка или хорек? Но откуда бы им у нас взяться?

– Николаю Трофимовичу внуки привезли в подарок енота.

– Еноты вроде как больше по фруктам специалисты. Не слышала, чтобы еноты нападали на домашнюю птицу.

– У Елисеевых выдра живет. Они ей рыбу живую привозят с рыбалки, в бассейн выпускают, выдра ее ловит.

– Выдры хищные животные, они кроме рыбы и мясо любят.

– Но выдры далеко от воды не отходят.

– Я к тому, что может случиться, что у кого-то в поселке живет хищный зверек в качестве домашнего питомца. Ну и ночью он выходит на охоту.

Оленьке и самой приходила в голову подобная мысль, и она сказала:

– Я проконсультировалась со Славой, все-таки он состоит в обществе охотников и рыболовов. Он говорит, что зверь обязательно оставил бы после себя следы борьбы, перья, кровь. А тут ведь ничего. Я потому долгое время и не замечала, что стадо редеет, потому что никаких видимых следов непорядка в курятнике не было.

– Раз видеонаблюдение ты категорически отметаешь, тогда остается старое и доброе, многократно и с успехом испытанное средство и только одно.

– Что за средство?

– Засада!

– Мы втроем устраиваем засаду возле твоего курятника, а когда вор приходит, то мы ловим и изобличаем преступника!

Оленька задумалась. Идея казалась ей стоящей. Она и сама уже подумывала о таком, но теперь при поддержке двух подруг окончательно убедилась, что попробовать стоит.

– И вы будете сидеть вместе со мной в засаде всю ночь?

– До самого рассвета!

Оленька обрадовалась. Она даже не обратила внимания на то, что Катюшка, пока они обсуждали план, успела перелопатить ведро огурцов и выбрать из него всех самых аппетитных и ровненьких малышей, которые и употребила по прямому назначению, то есть съела их, оставив в ведре лишь уродливые кривульки и пузатенькие бочонки. Обнаружив после ухода подруг недостачу материала для консервирования, Оленька даже не подумала расстраиваться.

– И слава богу! На здоровье! Мне же возни меньше.

Всю оставленную на ее милость некондицию Оленька порубила в мелкое крошево, так что уже и не видно было, какими огурчики были изначально. Засыпала смесью сахара, соли, куркумы и добавила пару ложек уксуса. Теперь огурчикам полагалось дать сок и полежать в нем, пропитавшись хорошенько. Потом заготовку требовалось хорошенько прогреть с добавлением небольшого количества крахмала, и можно было раскладывать по банкам. Такая закуска использовалась на бутерброды, в хот-доги и просто к отварному мясу.

Когда с огурцами было покончено, наступило время отдыха. Оленька отрезала себе щедрый ломоть ржаного хлеба, еще теплого. У них в поселке недавно открылась маленькая пекарня, и выпечка в ней всегда продавалась самая свежая. На хлеб Оленька положила листья салата и зелень руколы, поверх них нанесла еще не успевшую толком застыть огуречную намазку, прикрыла двумя большими ломтями жареной ветчины, а на ветчину еще пристроила стрелки зеленого лука. По пути Оленька прихватила успевшие созреть в теплице томаты, и с тарелкой в руках, сопровождаемая Калачиком, отправилась на свое любимое место в саду, которое находилось под раскидистой черешней.

В этом году черешня особенно порадовала их всех урожаем крупных и сладких желтых ягод. Вторая черешня у Оленьки была с темно-красной ягодой, но ту всегда обирали дрозды и другие птицы. А вот желтые ягоды казались птицам незрелыми, не стоящими внимания. И благодаря такому невинному обману пернатых Оленька с подругами и соседями могли сполна насладиться вкусом домашней черешни. Кроме того, из ягод наварили изумительного прозрачного янтарного варенья, которое было едва ли не единственным, прошедшим строгий отбор у Оленьки.

Вообще, к вареньям Оленька была равнодушна. Но вот черничное, айвовое, персиковое, абрикосовое и земляничное одобряла и с удовольствием лакомилась ими. Так что баночку-другую на зиму она на полочке в кладовке пристраивала. Теперь к списку деликатесов присоединилось еще и варенье из желтой черешни. Вкус его был настолько хорош, что Оленька озаботилась всяческим уходом за своей черешней. Не ленилась ее кормить, поить и лечить и добилась того, что ветки у дерева от такой заботы ушли на добрых четыре метра в высоту. И теперь до самых верхних ягод никто из подруг добраться просто так уже не мог. Стремянка не помогала, тут требовалось специальное устройство на телескопической палке, им и доставали ягодки с макушки.

Весной черешня радовала глаз. Она цвела самой первой из всех деревьев в саду, стоя в облаке белых цветов, буквально жужжала и вибрировала от обилия налетевших на ее цветы голодных пчел, которым пока мало было другой пищи. Если майский денек выдавался теплым и солнечным, то Светлана приносила под черешню коврик для йоги и расслаблялась на нем. Она уверяла, что гудение пчелиных крылышек позволяет всем ее чакрам очиститься от негатива, а потокам энергий, текущим через них, гармонизироваться с ритмом самой Вселенной.

В остальное время года черешня просто давала приятную кружевную тень. Тут у Оленьки стояло мягкое кресло. Удобно устроившись в подушках, Оленька поставила тарелку на стоящий рядом столик и пристально глянула на Калачика, который уже водил над ее тарелкой носом. Проверял, что вкусненькое сегодня у них имеется на перекус.

– Даже не смей! – сказала Оленька песику.

Калачик прерывисто вздохнул и сел, не спуская глаз с хозяйки. Каждый отправляющийся в ее рот кусок он провожал с таким волнением в глазах, словно лично был ответственен за то, как тот доберется до места назначения. Калачик знал, что ему тоже достанется кусочек, но все равно волновался. А вдруг не достанется? Случалось ведь и такое, что Оленька, полностью погрузившись в свои мысли, забывала, что рядом с ней находится очень голодная, практически умирающая с голоду собака. И если последний кусок исчезал прежде, чем Калачик получал свою долю угощения, тогда взгляд у него менялся. Надежда на его морде уступала место унынию, и он смотрел на Оленьку с таким укором, что той приходилось срочно исправлять свою ошибку. Повинуясь гипнотическому взгляду собачьих глаз, она вставала и шла в дом на поиски чего-нибудь вкусненького для вымогателя. А Калачик бежал рядом и делал вид, что не имеет никакого отношения к шантажу.

Но сегодня Оленька не забыла, и свиная шкурка с кусочком хлебной корочки достались Калачику.

– Избаловала я тебя, – сказала Оленька песику, пока тот жевал. – Какой еще собаке так хорошо живется на свете?

Калачик точно не знал, но подозревал, что никакой. Он облизнулся, на всякий случай обнюхал тарелку, но на ней и впрямь больше ничего не оставалось. И тогда Калачик растянулся на травке, сонно помаргивая.

«Когда не ем, я сплю!»

Таков был его девиз по жизни. И судя по всему, девиз всех его предков. К этому можно было прибавить «еще играю и валяю дурака», но это было бы несправедливо в отношении Калачика. Он искренне старался приносить своей хозяйке пользу, и не его вина была в том, что тут на обозримом пространстве не имелось многочисленных овечьих отар, которые бы он мог пасти. Имелись лишь две несчастные козы, которых к тому же Калачику не разрешалось воспитывать. В итоге, по мнению Калачика, обнаглевшие от вседозволенности козы вели себя просто возмутительно. Ходили куда хотели. И делали тоже все, что хотели, не спрашиваясь ни у кого, в том числе и у Калачика.

Чувствуя, что после обеда ее тоже начинает клонить в сон, Оленька переместилась из кресла в свой любимый гамак, повешенный между двумя старыми яблонями. От яблонь тоже была тень, даже еще гуще, чем от черешни. Укрывшись от мушек легким покрывалом из жатого льна, Оленька задумалась о том, что же ей предпринять для охраны петушков.

«Ну допустим, сядем мы в засаду. А если вор не один? Если их несколько, и они здоровые мужики?»

Поставить капканы? Муж Слава мог бы ей помочь в таком деле, но гуманно ли ставить капканы на живых существ? Заминировать подходы к сараю? Был риск повредить не только похитителей, но и собственное имущество. К тому же Оленька почему-то была уверена, что остальные жители поселка косо посмотрят на такой способ защиты своего имущества.

«Они и так из-за петушиного пения на меня ругаются. Скажите, не нравится им, когда их петухи на рассвете будят! А петухи, между прочим, для того и созданы. Они как будильники работают. Каждое утро мир будят! Оторвались люди от своих истоков, оторвались!»

И тут Оленька приподнялась и перестала раскачиваться в гамаке, оцепенев от мысли, которая ее внезапно посетила.

«А ведь петушки мои уже несколько дней как почти не поют у меня. Разве что иногда кто-нибудь кукарекнет, а раньше-то как голосили!»

Она мысленно вернулась к сегодняшнему утру и уже уверенней заключила:

«Во всяком случае, сегодня я их пения точно не слышала».

Оленька еще несколько раз качнулась уже по инерции, она усиленно думала. Не ошибается ли она в своих догадках? Но нет, все складывалось именно так, как Оленьке и показалось. Петушки больше не пели. А ведь еще недели две назад заливались на разные голоса.

«А теперь все, молчок!»

Такой новостью стоило немедленно поделиться с подругами. Оленька так торопилась выбраться из гамака, что запуталась в его сетке и буквально вывалилась, придавив собой безмятежно дремавшего под гамаком Калачика. Тот очень испугался, когда среди мирного сна на него сверху упало что-то тяжелое и громко ругающееся вдобавок. И песик бросился бежать со всех лап, а затем, оказавшись на безопасном, по его расчетам, расстоянии, огласил окрестности громким и возмущенным лаем.

– Прости, миленький мой, – принялась оправдываться перед собакой Оленька, с кряхтением соскребая себя с земли. – Прости, родной. Но тут такая новость, что ждать совершенно нельзя.

Светлана с Катюшей тоже дремали после обеда, но Оленька стащила их с кроватей и, не обращая внимания на их недовольство, изложила свою версию:

– У меня пропадают петухи!

– Знаем!

– Но не простые петухи, а именно те, которые поют!

– А я думала, что они у тебя все горланят.

– Нет! Они еще молоденькие, а в детстве петухи вообще не поют. И все по-разному приходят в возраст, когда начинают петь. Как и дети, они взрослеют кто-то раньше, кто-то чуть позже. Из всего стада поют лишь несколько особей. А теперь их-то как раз и нету.

– Ты уверена?

– Да! Я раньше особого внимания не обращала, что по утрам стало как-то тихо, думала, может, сплю крепко. А сегодня я тревожилась за Калачика, как он там стражу несет, не спала, но все равно не услышала ни единой петушиной песни.

– То есть у тебя крадут исключительно певцов?

– Вот именно!

– И как он их выбирает? Ночью все кошки серы.

– При чем тут кошки? – заволновалась Светлана. – Мой Феодор петухов никогда не трогал, он любит их исключительно на расстоянии.

– Кошки – это иносказательно. Я к тому, что ночью все петухи молчат. Как отличить одного от другого? Как выбрать нужного, чтобы он точно пел, если они все белые и все на одно лицо, то есть морду… клюв!

– А действительно, – разинула рот Светлана. – Как?

– Он их как-то помечает еще днем! Замечает, какие из них поют, а потом брызгает на них специальной краской, которая светится в темноте.

Но Оленька заверила, что выключает на ночь свет в курятнике и выходит оттуда уже в потемках. И ни один петух при этом ей своим светом дорогу не освещал.

– И потом, чтобы обрызгать петушков, нужно находиться рядом с ними долгое время, чтобы определить, какие из них уже поют. А у меня вольер с петушками устроен таким образом, чтобы они поменьше попадались на глаза соседям. Те их и не видят.

– Не видят, но слышат.

– Слышат, да. Но не понимают, какой петух поет, а какой просто еще не дорос.

– Может, случайность? Может, просто так совпало? Украли у тебя уже много, минимум два десятка увели, среди всех прочих попались и певуны.

Но Оленька считала, что дело в чем-то другом.

– И в чем же? – поинтересовалась Светлана.

И тут молчавшая до сих пор Катюша внезапно спросила:

– А как они у тебя поют?

– О! Прекрасно! И очень громко! А уж заливаются! Каждый на свой лад. У каждого своя песня. Кто-то скрипит, как несмазанное колесо. Кто-то заливается, так что с кровати спрыгиваешь. Кто-то сначала хрипит, так что придушить его хочется, а потом вдруг как заголосит!

Катюша покачала головой.

– Песни их я сама слышала. Я про другое тебя спрашиваю. Где они свои вокальные упражнения исполняют?

– А… так много где. На заборе, на дровнике, на шестке. Им главное, чтобы повыше быть.

– Но слишком высоко они все же взлететь не могут?

– Летуны из них так себе. Нет, даже на дерево и то не взлетят.

– И все же я видела, как утром один из твоих петухов откуда-то с крыши сарая горланил почем зря.

– Нет, туда они тоже залететь не могут, слишком высоко для них.

– Тогда как же они там оказываются?

– Они поднимаются по лесенке на чердачок, а оттуда уже через слуховое окошко выбираются наружу.

– И оказываются на крыше?

– Не совсем на крыше, там есть такой водосточный желобок, он идет вдоль всей крыши, вот они на нем и устраиваются. А к чему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, теперь я знаю, как их крадут.

Подруги уставились на Катюшу.

– Смотрите, ночью курятник у Оленьки закрыт на замок. Попасть незаметно туда невозможно. И к тому же Калачик поднял бы тревогу, явись кто-то за петушком.

– Ну на Калачика я бы не слишком рассчитывала.

– Днем петушков украсть из загона вообще проблематично: светло, народу полно, мы постоянно друг к другу бегаем. Кто-нибудь из соседей может увидеть, когда вор с петушком под мышкой будет по улице двигаться. Тем более что пропадают петухи целыми компаниями. Одним словом, не пойдет днем их красть. А вот рано утром, когда все еще спят, в самый раз подобраться к курятнику незамеченным. Петухи горланят, преступника никто и не услышит.

– Это да, – согласилась Оленька. – Но подобраться к курятнику – это полдела. А нужно еще петушка украсть. Они же высоко сидят. До них не дотянешься. Не с лестницей же он приходит, воришка этот?

– А вот мы сегодня и узнаем. Значит, план меняется. Засады не будет. Верней, она будет, но не ночью, а перед рассветом. А сейчас мы пойдем назад к тебе и начнем кукарекать.

– Зачем это еще?

– А затем, что вор должен слышать: у тебя вновь поют петухи. И пора ему наведаться за свежей партией.

– Ну Катька! – восхитилась Светлана. – Ну голова! И как ты все так ловко придумала? Теперь мы его в два счета поймаем.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Так моя бабушка всегда говорила. Задуманное еще осуществить надо. Вот когда мы с вами этого наглого петушиного воришку схватим, тогда и отпразднуем, и меня вы как следует похвалите.

Калачик очень удивился, когда хозяйка вернулась, приведя с собой своих подруг, но никто из троих даже не подумал о том, что надо бы угостить истосковавшуюся в одиночестве собаку. Никогда такого не было, чтобы соседки его не побаловали бы, пусть даже самой малостью. Но еще сильней он удивился, когда хозяйка и ее подруги, которых песик отчасти тоже считал своими хозяйками, пусть и с несколько урезанными против главной хозяйки правами, вдруг вышли на двор и принялись там на разные голоса кукарекать и голосить петухами.

Вот тут он встревожился по-настоящему. И забравшись со страху под крыльцо, обнаружил там кота Феодора. По имеющейся у всех котов привычке, Феодор старался выглядеть невозмутимым. Но это очень плохо у него получалось. Шерсть у котофея встала на загривке дыбом, усы шевелились, а глаза отливали зеленым пламенем. На каждое хозяйское «кукареку» Феодор отзывался сердитым шипением. Кот явно боялся, что опасный психоз помешает его хозяйкам и дальше исполнять свои обязанности в отношении него.

Калачику было кота искренне жаль, он постарался растолковать, что и к чему.

– Моя дорогая мамочка говорила мне, что у людей еще и не такое случается.

Но Феодор был до того взволнован, что никак не мог уразуметь, что волноваться тут особо не из-за чего. Подумаешь, невидаль: хозяйка петухом заголосила. Может, настроение у нее такое. Но Феодора петушиное пение в исполнении Светланы нервировало. В итоге все закончилось тем, что нервы у кота окончательно сдали. Он раздраженно фыркнул в последний раз и задал стрекача, мол, глаза бы мои не видели, уши бы не слышали.

А три пенсионерки громко и старательно кукарекали, когда по очереди, а когда и втроем хором до самого заката. Лишь после захода солнца они позволили себе расслабиться и отдохнуть.

– Хватит! – решила Оленька.

– Мы сделали все, что могли, – подтвердила Катюша.

Светлана не сказала ничего. В горле у нее саднило, говорить она могла лишь тихим шепотом и предпочитала вообще ничего не говорить, а лечиться жирными козьими сливками, которые отлично смягчали раздраженное горло. Катюша тоже пробовала заикнуться насчет сливочек, но сделала ошибку, заговорила не сдавленным шепотом, а обычным своим голосом. И в результате получила на ужин лишь ложку отварной репы с каплей горчичного масла.