Пролог

Клэр де Вильмон поняла, что совершила финансовое самоубийство, когда увидела вазу.

Ваза стояла на стойке администратора и выглядела безупречно.

Матовая молочно-белая керамика, тонкое горлышко, три ветки эвкалипта, несколько кремовых роз и одна веточка лаванды — ровно столько, чтобы композиция казалась небрежной, хотя Клэр переставляла её четыре раза.

Она отступила на два шага.

Прищурилась.

Переставила одну розу.

Снова отступила.

— Вот теперь можно разоряться красиво.

Пустой салон промолчал.

Клэр посмотрела на часы.

Без четверти одиннадцать вечера.

За широкими окнами вечерний Лион жил совершенно нормальной жизнью и категорически отказывался уважать тот факт, что завтра в девять утра здесь должно было состояться самое важное событие последних десяти лет её собственной.

По влажному асфальту скользили отражения фонарей. На перекрёстке остановился автобус, выпустил нескольких пассажиров и тяжело двинулся дальше. Молодая пара под одним зонтом спорила возле витрины закрытой кондитерской. Девушка размахивала руками, мужчина держал бумажный пакет с багетом и выражение лица человека, который уже понял, что неправ, но пока не выяснил — в чём именно.

Из кафе через дорогу вышел официант, сложил два последних стула и задержался под навесом, прикуривая.

Дождь закончился минут двадцать назад.

Каменные фасады старых домов ещё блестели влагой, узкая улица пахла мокрым камнем, кофе, выпечкой и осенью. Где-то дальше, за крышами и лабиринтом улиц, лежала Сона. От реки к ночи всегда тянуло особенной прохладой.

Клэр любила Лион именно таким.

Не открыткой.

Не обязательным собором на холме Фурвьер, не фотографиями Старого города и не туристическими столиками, возле которых люди двадцать минут пытались решить, стоит ли платить столько за бокал вина.

Она любила его утром, когда булочные только открывались и на улицу вырывался запах горячего хлеба.

Любила после дождя.

Любила в ноябре, когда старые фасады становились почти серебряными.

Любила летом, когда город плавился, туристы краснели, а местные делали вид, что совершенно не замечают жары.

И особенно любила поздно вечером, когда можно было смотреть через стекло на улицу и чувствовать себя частью Франции без необходимости с ней разговаривать.

Сегодня разговаривать с человечеством Клэр больше не хотела.

Она провела ладонью по стойке.

Ни пылинки.

— Если завтра кто-нибудь войдёт сюда в грязной обуви, — задумчиво произнесла она, — я его убью.

Из глубины салона донёсся глухой стук.

Клэр замерла.

— Только попробуйте.

Тишина.

Она медленно пошла по коридору.

На ней были чёрные свободные брюки, белая футболка и тонкий серый кардиган, рукава которого она давно закатала до локтей. Тёмно-русые волосы, обычно уложенные мягкими волнами до плеч, сейчас были собраны на затылке карандашом.

Настоящим карандашом.

Заколку Клэр потеряла примерно в семь вечера.

К десяти ей было всё равно.

Ногти короткие, покрытые полупрозрачным лаком. На запястье тонкие часы. Никаких браслетов, длинных цепочек и прочего великолепия, способного во время массажа неожиданно оставить на клиенте автограф.

В тридцать девять Клэр окончательно примирилась со своим лицом.

В двадцать ей хотелось более высоких скул.

В двадцать пять — губ побольше.

В тридцать — убрать первую морщинку возле глаз.

В тридцать пять она посмотрела на фотографии двадцатилетней себя и решила, что человечество вообще чрезвычайно неблагодарно.

Теперь её устраивало почти всё.

Серые глаза с зеленоватым оттенком.

Прямой нос.

Не слишком пухлые губы.

Мягкий овал лица.

Тонкие морщинки у глаз, появлявшиеся, когда она смеялась.

А смеялась Клэр часто.

Особенно над людьми.

Это помогало сохранять психическое здоровье.

Стук повторился.

Она заглянула в массажный кабинет.

На полу лежала коробка.

Клэр несколько секунд смотрела на неё.

— Ты?

Коробка не раскаялась.

Она присела.

Картонное дно размокло от бутылочки масла, которую кто-то положил горизонтально и плохо закрутил.

Клэр закрыла глаза.

Медленно вдохнула.

Апельсин.

Кедр.

Немного бергамота.

И финансовые потери.

— Чудесно.

Она вытащила бутылочку.

— Просто чудесно. Именно этого мне не хватало.

На этикетке значилось название смеси, которую она заказывала у маленькой лаборатории в Провансе.

Клэр поднесла масло к носу.

Запах всё равно был великолепен.

Она сердито вздохнула.

— Ладно. Живи.

Поставила бутылку вертикально и принялась разбирать коробку.

Завтра.

Она несколько месяцев произносила это слово.

Завтра придут первые клиенты.

Завтра заработает её собственное место.

Не чужой кабинет.

Не арендованная комната в салоне, где хозяйка требовала «делать массаж покороче, чтобы оборот был выше».

Не гостиничный SPA, где менеджер однажды предложил назвать обычное растирание «древним ритуалом тибетских императриц», потому что это позволит добавить к цене сорок евро.

Клэр тогда спросила:

— Каких именно императриц?

Менеджер моргнул.

— Тибетских.

— Я поняла географию. Имя?

После этого отношения почему-то не сложились.

Клэр улыбнулась, складывая полотенца.

Ей было двадцать четыре, когда она впервые поняла, что хочет заниматься телом не как косметолог и не как человек, который гладит клиента по спине под звуки ручья.

Ей было интересно, почему после одной работы человек вставал со стола и впервые за месяц мог нормально повернуть шею, а после другой получал только приятный запах масла.

Она училась во Франции.

Потом поехала дальше.

Сначала из любопытства.

Потом из жадности.

Жадности до знаний.

В Китае она впервые увидела мастера, который почти не разговаривал с клиентом.

Старик с сухими маленькими руками работал настолько точно, что Клэр несколько дней пыталась понять, как пальцы вообще могут видеть.

Она прожила там значительно дольше, чем планировала.

Училась.

Смотрела.

Записывала.

Спорила.

Однажды получила по рукам от преподавателя за чрезмерную самоуверенность.

— Мне было тридцать два, — сказала Клэр пустому кабинету. — Уже тогда следовало понять, что это не лечится.

Она поставила стопку полотенец на полку.

Из Китая осталась привычка внимательно смотреть, прежде чем делать.

Из Индии — любовь к маслам и удивительное понимание того, насколько запах способен изменить состояние человека.

Она помнила жару.

Не туристическую открытку.

Настоящую.

Тяжёлую, влажную, прилипающую к коже.

Помнила пыль на сандалиях, пряный воздух, уличный шум, горячий металл поручней, цветочные гирлянды, запах сандала, кардамона, дыма и человеческой жизни.

Помнила женщину в ярко-зелёном сари, которая смеялась над тем, как французская ученица пытается повторить движение.

Клэр тогда разозлилась.

Потом поняла ошибку.

Потом тоже рассмеялась.

Таиланд подарил ей другое.

Работу весом собственного тела.

Ритм.

Растяжение.

Понимание того, что сила совершенно не обязательно находится в руках.

И очень неприятное открытие, что женщина ростом метр пятьдесят два способна сложить взрослую француженку пополам и при этом продолжать улыбаться.

— Садистка, — с нежностью пробормотала Клэр.

Она до сих пор хранила фотографию той женщины.

Та стояла босиком, маленькая, сухонькая, совершенно невинная.

Клэр рядом выглядела человеком, пережившим военную кампанию.

Но больше всего она любила смешивать знания.

Не бездумно.

Не превращая китайскую технику, индийское масло, французскую глину и красивое слово «аюрведа» в маркетинговый суп.

Она брала принцип.

Проверяла.

Отбрасывала лишнее.

Оставляла работающее.

Именно поэтому салон выглядел так, как выглядел.

Светлые стены.

Натуральное дерево.

Тёплый камень.

Лён.

Никаких золотых Будд из мебельного магазина.

Никаких пластиковых орхидей.

Никаких табличек «Путь к гармонии начинается здесь».

Клэр терпеть не могла гармонию, которую продавали по девяносто евро за час.

На стене возле входа висела только одна надпись:

DE VILLEMONT

Ниже:

SOINS DU CORPS THÉRAPIE

Она долго выбирала название.

Потом решила, что фамилия вполне годится.

Де Вильмон звучало красиво.

Слишком красиво для женщины, которая в детстве жила с матерью в обычной квартире и только от бабушки слышала, что когда-то их семья якобы имела отношение к старому французскому дворянству.

Клэр относилась к семейной легенде спокойно.

Бабушка относилась значительно хуже.

— У нас были земли.

— Конечно.

— И герб.

— Разумеется.

— Клэр!

— Бабушка, если найдёшь замок, сразу звони. Я перееду.

Замка никто не нашёл.

Герб существовал на какой-то старой открытке.

Документы терялись между войнами, переездами, браками и семейной привычкой хранить важные бумаги в местах, которые потом никто не мог вспомнить.

Клэр сохранила фамилию.

И больше ничего.

Она поднялась и потёрла поясницу.

— Всё. Хватит.

Тело немедленно сообщило, что ему тоже хватит.

Клэр посмотрела на массажный стол.

Потом на себя в зеркало.

— Даже не думай.

Отражение выглядело уставшим.

Волосы выбились.

Под глазами тени.

На футболке пятно масла.

— Завтра ты будешь прекрасна.

Отражение не поверило.

— Я сказала — будешь.

Она вытащила карандаш из волос.

Те рассыпались по плечам.

Клэр провела пальцами по коже головы и вдруг улыбнулась.

Завтра.

В девять утра.

Первые клиенты.

В десять — женщина с хроническим напряжением плечевого пояса.

В половине двенадцатого — подарочный сертификат.

После обеда — две ознакомительные процедуры.

А вечером она собиралась открыть бутылку шампанского.

Даже если никто не придёт.

Особенно если никто не придёт.

Она заслужила это шампанское.

Телефон завибрировал.

Клэр посмотрела на экран.

Сообщение от матери.

«Ты ещё там?»

Клэр напечатала:

«Нет. Это мой призрак».

Удаляла.

Напечатала:

«Да».

Ответ пришёл немедленно.

«Езжай домой».

— Мне тридцать девять.

Телефон снова завибрировал.

«И поешь».

Клэр посмотрела на экран.

— А вот это аргумент.

Она действительно не ела с четырёх.

В маленьком холодильнике в комнате персонала лежали сыр, виноград, масло, йогурт и половина багета.

Француженка может забыть документы.

Может забыть зарядку.

Может забыть мужчину.

Но если у неё есть хороший сыр, ситуация ещё не безнадёжна.

Клэр выключила свет в кабинете и прошла в небольшую кухню.

Нарезала багет.

Корочка хрустнула под ножом.

Запах хлеба мгновенно сделал помещение уютнее.

Сыр оказался великолепным — мягким, сливочным, с тонкой ореховой нотой.

Клэр положила сверху половинку виноградины.

Откусила.

Закрыла глаза.

— Вот теперь можно банкротиться.

Она ела стоя у окна.

Лион за стеклом постепенно затихал.

Где-то вдалеке прошёл мотоцикл.

С верхнего этажа соседнего дома донеслась музыка.

На балконе напротив женщина в халате забирала бельё.

Обычная жизнь.

Клэр вдруг почувствовала странное, почти детское счастье.

Не восторг.

Не победу.

Просто тихое понимание:

она дошла.

Сколько раз ей говорили, что собственный салон — плохая идея?

Достаточно.

Сколько раз она сама соглашалась?

Ещё больше.

Аренда была безумной.

Ремонт оказался дороже сметы.

Поставщик задержал стол.

Сантехник исчез на три дня.

Банк потребовал бумагу, существование которой Клэр до этого момента считала городским мифом.

Дизайнер предложил снести стену.

Клэр предложила дизайнеру выйти.

Они расстались друзьями.

То есть дизайнер ушёл живым.

Она рассмеялась.

Потом посмотрела на диван в зоне отдыха.

Сегодня домой она не поедет.

Эта мысль появилась ещё днём.

Квартира находилась не на другом конце страны, но возвращаться поздно, а утром снова ехать сюда совершенно не хотелось.

В служебной комнате был небольшой раскладной диван.

Душ работал.

Полотенец — примерно столько, чтобы пережить осаду.

Кофе имелся.

— Первая ночь в собственном салоне, — сказала Клэр. — Романтика.

Она подняла бокал с водой.

— За ипотеку.

Вода закончилась.

Клэр убрала еду.

Проверила двери.

Потом проверила ещё раз.

Выключила музыку.

Расставила флаконы.

Поправила простыню на столе.

Вернулась к вазе.

Посмотрела.

Не выдержала.

Передвинула розу обратно.

— Так лучше.

Теперь можно было спать.

Она приняла душ.

Горячая вода ударила по плечам, смывая усталость.

Клэр машинально прошлась пальцами по трапециевидной мышце.

Каменная.

— Отлично. Массажисту нужен массажист.

Она постояла под водой ещё несколько минут.

Потом завернулась в большое белое полотенце.

В комнате персонала пахло чистым хлопком и едва заметно — лавандой из соседнего кабинета.

Клэр надела мягкие серые штаны и футболку.

Разложила диван.

Легла.

Встала.

Проверила будильник.

Легла.

Встала.

Проверила дверь.

— Всё.

Легла.

Через минуту открыла глаза.

— Утюг.

Она села.

— У меня нет утюга.

Легла обратно.

Тишина.

Клэр натянула одеяло до подбородка.

Улыбнулась в темноту.

Завтра.

Завтра она откроет дверь.

Кто-нибудь войдёт.

Она скажет:

«Добро пожаловать».

И всё начнётся.

Пол едва заметно дрогнул.

Клэр открыла глаза.

Замерла.

Тишина.

— Нет.

Она приподнялась на локте.

Стакан на столике тихо звякнул.

Клэр смотрела на него.

Пол дрогнул снова.

На этот раз сильнее.

Где-то в салоне что-то упало.

Клэр вскочила.

— Нет-нет-нет.

Стены содрогнулись.

Она босиком выбежала в коридор.

Зеркала задрожали.

С полок посыпались флаконы.

Один разбился.

Воздух мгновенно наполнился запахом апельсина.

Второй удар оказался таким сильным, что Клэр пришлось ухватиться за стену.

С потолка посыпалась штукатурка.

Завыла сигнализация.

С улицы донёсся автомобильный гудок.

Крики.

Клэр бросилась к выходу.

Пол ушёл из-под ног.

Она ударилась плечом о дверной косяк.

Свет погас.

— Да вы издеваетесь?!

Что-то огромное треснуло.

Не мебель.

Не стекло.

Дом.

Клэр успела увидеть, как по стене побежала чёрная линия.

Трещина.

Она рванула дверь.

Та не открылась.

— Открывайся!

Толчок.

Ещё один.

Клэр ударила плечом.

Дверь подалась.

И в этот момент сверху рухнуло что-то тяжёлое.

Белая вспышка.

Удар.

Тишина.

---

Клэр открыла глаза.

Белое.

Она моргнула.

Белое пространство уходило во все стороны.

Ни стен.

Ни потолка.

Ни пола.

Хотя стояла она почему-то уверенно.

Клэр посмотрела на себя.

Босые ноги.

Серые штаны.

Футболка.

— Замечательно.

Голос прозвучал глухо.

— Я умерла в спортивных штанах.

Никто не ответил.

— Мама будет недовольна.

Клэр медленно повернулась.

Пустота.

Сердце билось быстро, но паники почему-то не было.

Возможно, паника тоже умерла.

— Так.

Она провела ладонью по лицу.

— Либо кома, либо смерть, либо я наконец сошла с ума. В любом случае администратора звать бесполезно.

Вдалеке что-то блеснуло.

Клэр прищурилась.

Зеркало.

Высокое.

Старинное.

В тяжёлой раме.

— Конечно.

Она пошла к нему.

— А почему бы и нет.

Чем ближе подходила, тем сильнее менялось ощущение пространства.

Появился холод.

Не настоящий.

Скорее память о холоде.

Клэр остановилась перед зеркалом.

И не увидела себя.

Точнее…

увидела.

Но не ту.

По другую сторону стояла молодая женщина.

Лет двадцати восьми.

Очень худая.

В длинном платье бледного цвета.

Тонкая талия была перехвачена корсажем. Узкие плечи опущены. Светлое лицо казалось почти прозрачным. Волосы тёмно-русые, похожие на волосы Клэр, но длиннее, уложены старомодно и не слишком аккуратно.

Глаза.

Те же серо-зелёные глаза.

Только испуганные.

Клэр медленно подняла руку.

Девушка подняла свою.

Клэр коснулась стекла.

Чужая ладонь легла напротив.

— Кто ты?

Губы девушки дрогнули.

— Клэр.

Клэр закрыла глаза.

— Разумеется.

Открыла.

— Фамилия?

Девушка молчала.

— Ну?

— Де Вильмон.

Клэр несколько секунд смотрела на неё.

Потом тихо сказала:

— Нет.

Девушка вздрогнула.

— Просто нет. У меня был тяжёлый день. Я открыла салон. Разбила масло. Пережила землетрясение. Возможно, умерла. У меня закончился лимит на семейные сюрпризы.

Впервые в глазах девушки появилось что-то кроме страха.

Недоумение.

Клэр наклонилась ближе.

— Какой год?

— Ты…

— Год, Клэр.

— Ты тоже Клэр.

— Я уже заметила эту организационную проблему.

Девушка сглотнула.

— Ты говоришь странно.

— Поверь, это сейчас наименьшая из наших проблем. Какой год?

Ответ прозвучал тихо.

Клэр перестала улыбаться.

Она знала французскую историю не как специалист.

Школа.

Книги.

Документальные фильмы.

Экскурсии.

Французу вообще трудно прожить жизнь, не столкнувшись с собственной историей в количестве, иногда превышающем медицинские рекомендации.

Но названная дата ей не понравилась.

Совсем.

Клэр посмотрела на девушку.

— Где ты?

— Бельфонтен.

— Это что?

— Поместье.

— Чьё?

Девушка опустила глаза.

— Моё.

— Тогда почему ты произносишь это так, будто тебе подарили чуму?

Губы задрожали.

И информация пришла не словами.

Ударом.

Коридор.

Женский голос.

Холодный.

«Ты опозорила нас».

Мужской смех.

Письмо.

Карета.

Дождь.

Тошнота.

Лицо пожилой женщины.

Чьи-то руки, застёгивающие плащ.

Страх.

Клэр отшатнулась.

— Что это было?

Девушка плакала.

Без звука.

— Твоя память?

Кивок.

Клэр снова коснулась зеркала.

Пришло другое.

Мать.

Высокий подбородок.

Сын рядом.

Брат.

Презрение.

Слова.

Опала.

Стыд.

Сплетни.

Дорога.

Поместье.

Трещащие стены.

И земля, внезапно заходившая ходуном.

Клэр резко убрала ладонь.

— Они тебя сюда отправили?

— Да.

— За что?

Девушка опустила голову.

— Я мешала.

Два слова.

Клэр почувствовала, как внутри поднимается очень знакомое состояние.

Она редко действительно злилась.

Раздражалась — постоянно.

Злилась — редко.

Настоящая злость у неё была тихой.

Она никогда не кричала в этот момент.

Наоборот.

Говорила особенно спокойно.

— Подними голову.

Девушка не пошевелилась.

— Клэр.

Та подняла глаза.

— Ты хочешь вернуться?

Долгая пауза.

Потом девушка покачала головой.

— Почему?

— Я устала.

Клэр смотрела на неё.

Не слабая.

Не жалкая.

Просто сломанная.

Как тело, которое слишком долго болело и в конце концов перестало сопротивляться.

Только с мышцей Клэр знала, что делать.

С душой было сложнее.

— А я не устала, — сказала она.

Девушка моргнула.

— Я злая. У меня завтра открытие.

— Что?

— Неважно.

Клэр положила ладонь на стекло.

— Послушай меня. Я понятия не имею, что происходит. Я не знаю, почему у нас одно имя. Не знаю, почему ты похожа на меня. Не знаю, почему я стою здесь и разговариваю с женщиной, которая, возможно, жила за двести с лишним лет до моего рождения.

Девушка смотрела.

— Но одну вещь я понимаю.

Клэр наклонилась ближе.

— С тобой поступили мерзко.

По щеке девушки скатилась слеза.

— Поэтому договоримся.

— О чём?

— Я проживу.

— Ты?

Клэр усмехнулась.

— Мы.

Она постучала пальцем по зеркалу.

— Я не обещаю быть доброй.

У девушки вдруг дрогнули губы.

Почти улыбка.

— Я вообще редко обещаю невозможное.

Ещё одна слабая улыбка.

— Но я обещаю другое. Я проживу эту жизнь так, чтобы тебе за неё не было обидно.

Глаза напротив наполнились слезами.

— И те, кто тебя сюда отправил…

Клэр задумалась.

— Я их не убью.

Девушка удивлённо распахнула глаза.

— Видишь? Уже проявляю великодушие.

Теперь она действительно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Клэр тоже.

— Но пожалеть они успеют.

— Ты отомстишь?

— С удовольствием.

Белое пространство дрогнуло.

Клэр оглянулась.

— О.

По зеркалу прошла трещина.

Девушка испугалась.

— Клэр!

— Я здесь.

Ещё одна трещина.

Клэр прижала ладонь сильнее.

— Слушай меня.

Девушка тоже прижала ладонь.

— Я проживу.

Трещины побежали между их пальцами.

— Я буду есть.

Девушка рассмеялась сквозь слёзы.

— Я буду спать.

Белый свет становился ярче.

— Я буду носить красивые платья, раз уж вы тут все зачем-то мучаетесь с этими корсетами.

— Клэр…

— Я заработаю деньги.

Стекло начало рассыпаться светом.

— И я буду счастлива.

Она увидела улыбку девушки.

Первую настоящую.

— За нас обеих, — сказала Клэр.

Зеркало исчезло.

---

Первым вернулся запах.

Клэр поморщилась.

Не апельсин.

Не бергамот.

Не кедр.

Сырость.

Пыль.

Старая ткань.

Холодный камень.

И что-то ещё — влажное, землистое, тяжёлое.

Она попыталась вдохнуть глубже и закашлялась.

Под щекой было жёстко.

Не диван.

Клэр медленно пошевелила пальцами.

Они коснулись шероховатого дерева.

Где-то рядом плакал человек.

Женщина.

— Мадемуазель…

Клэр не открывала глаз.

Голова болела.

Тело ощущалось неправильно.

Слишком лёгкое.

Слишком слабое.

Грудь стягивало чем-то жёстким.

— Мадемуазель Клэр…

Другой голос.

Старше.

— Господи милосердный… дитя моё…

Клэр заставила себя открыть глаза.

Над ней висел потрескавшийся потолок.

По серой штукатурке шла широкая свежая трещина.

С неё медленно сыпалась пыль.

Клэр моргнула.

Повернула голову.

Увидела тяжёлую деревянную кровать.

Выцветший полог.

Криво стоящий сундук.

Разбитый кувшин.

Свечу.

Женщину в чепце.

Ещё одну — молодую, бледную, с красными от слёз глазами.

Никаких зеркал.

Никаких белых стен.

Никакого Лиона.

Клэр медленно подняла руку.

Тонкую.

Белую.

Чужую.

И очень тихо сказала:

— Вот же дерьмо.