Принять решение.

Во взрослой жизни это ещё ничего не значит, потому что от слов надо перейти к действиям. А это… опасно.

Тренировка по теннису сегодня проходит из ряда вон плохо.

Во-первых, это связано с тем, что мой мозг просчитывает ходы наперед. Как в «Монополии». Незаметно сбежать от охраны? Получится ли? Будет ли Яр рад моему появлению?

Во-вторых, меня не покидает мысль, что будет дальше? Ведь я всегда, черт возьми, была этой самой «паинькой». Что сделает Борис Сергеевич, если повернуться к нему спиной? О будущем и образовании можно будет забыть, но разве это важно, если на кону стоит любимый человек?

Ну а в-третьих, я вообще не очень люблю теннис и только сейчас поняла, что обратила внимание на этот вид спорта по наводке старшего Загорского. Уж не потому ли, что Юлия им занималась?

— Саша! Сегодня несобранная какая-то. Кошмар. — закатывает глаза один из тренеров, пока я открываю бутылку с водой. — Больше в таком состоянии не приходи.

— Больше не приду… — прислонив горлышко к губам, жадно пью и иду в душ.

Неожиданно все, что связано с опекуном, кажется мне липким и неприятным на ощупь. Будь то теннис, или подаренный флакон духов.

Собираюсь максимально сосредоточенно.

Обдумываю варианты.

Со мной сегодня два охранника. Одного я давно знаю, второй — новенький. Молодой совсем, любит посидеть в телефоне, ленивый.

В машине кладу сумку рядом и страшно нервничаю.

— Я бы хотела заехать в магазин… — говорю, посматривая в окно.

— Хорошо, — не отрывается от экрана.

— Борис Сергеевич никакие поездки, кроме тенниса, не согласовывал.

— Да? Тогда не получится. — смотрит назад новичок.

— А я разве арестована? — пытаюсь изобразить из себя лютую стерву.

— А? — смотрит на опытного коллегу.

— Просто не положено! Простите!

— Хотя бы поесть можно? — озираюсь в поисках пешеходной улочки, когда мы останавливаемся на светофоре. — Вот здесь. Шаурма… Хочу сюда. Шаурмы после тренировки хочу.

— Александра…

— Ну что, Александра? — со всем своим негодованием взрываюсь. — Хорошо. Давайте домой. Только вот мы сейчас на въезде в поселок в пробку встанем, а я уже сегодня вечером расскажу Борису Сергеевичу, что изо всех сил просила вас остановиться, чтобы поесть после тренировки, а вы мне отказали.

— Реально ведь расскажет… — молодой озадачивается.

— Ладно. — смачно выругавшись, ворчит второй. Паркуется. — Только быстро.

— Сколько потребуется. — задираю подбородок. — Скорое поглощение еды — залог плохого пищеварения и проблем с кишечником.

Хватаюсь за ручку и открываю дверь, ощущая воздух совсем по-другому.

Как запах свободы.

— Вы уж кушайте там, Александра, сколько надо! — даже с радостью выдает и вновь снимает с блокировки телефон. — Мы подождем. Работа у нас такая!

— Вот и ждите. — выбираюсь из внедорожника, оставив сумку для того, чтобы усыпить их бдительность. В каком-то фильме видела.

Ещё в раздевалке спортивного центра я спрятала во внутреннем кармане пуховика пару мелких банкнот, банковскую карточку со стипендией, студенческий билет и паспорт. Главное — забрала свое обручальное кольцо. Крупные купюры же, как и карту, оформленную на меня Борисом Сергеевичем, оставила в кошельке.

Звон наддверного колокольчика действует на нервы, но я прохожу мимо длинного стола и высоких стульев и сажусь. Посетителей, кроме меня, — ни одного.

— Здравствуйте! — пялится на меня хозяин заведения, будто пытается вспомнить.

Когда его лицо светлеет от догадки, я кладу ладони на стойку. На безымянном пальце уже красуется обручалка, водруженная на него перед дверью.

Такая же, как и та, что Яр поклялся не снимать!

Интересно, слово хоккеиста ещё действует?

— Здравствуйте, Эд…. - грустно киваю.

В первый раз я его особо не разглядывала. Высокий, с седыми, длинными волосами, собранными в хвост и серыми глазами, проникающими в самую суть. Наверное, таких называют рокерами? А ещё я отлично представляю Эда за рулем мощного, блестящего мотоцикла.

— Что вам приготовить, Александра? — вежливо, но уже гораздо теплее интересуется.

— Шаурму. Классическую, пожалуйста. Минимум соуса. — пытаюсь улыбнуться и думаю только об одном: есть ли в этом помещении запасной выход.

— Одну?

— Две. — я смотрю ему в глаза. — Ведь две шаурмы лучше, чем одна? — вспоминаю наш первое свидание с Яром.

— Это правда… — он смеётся и поглядывает на меня.

И первый поцелуй, когда я учила его ловить снежинки ртом.

Господи, времени прошло всего ничего, а кажется, что это было лет десять назад. Так много событий произошло, и такие крепкие чувства я теперь испытываю к Яру.

— Сделайте, пожалуйста, как любит мой муж.

— Муж… — Он хмурится и выбивает заказ с помощью пластиковой карты, которой стучит по экрану. — Мужей надо дома кормить!

Уловив явный укор, смело держу удар.

Яр здесь в последнее время был? Что-то говорил обо мне?

— Я кормлю. — добродушно смеюсь. — Правда, кормлю.

— Две классические шаурмы для прекрасной посетительницы. Одну — двойную, с горчицей. — Эд передает заказ на кухню и снова с интересом рассматривает мое лицо. — Муж, значит?

— Муж. — выдыхаю.

— Это хорошо.

Я подхожу к окну и сигнализирую своим охранникам выданным мне чеком.

Вот я. Здесь. Никуда не убежала.

— А вы давно знакомы? — снова возвращаюсь за стойку.

— С Тайгой?

— Ну да.

— Лет с десяти его знаю. — бурчит под нос и протирает стол. — Как к двери моей прибился…

— Прибился?

— Голодный был. — произносит обыденным тоном.

— Ого! — у меня в голове миллион вопросов, но я боюсь ими спугнуть желание Эда рассказывать.

Потупив взгляд, касаюсь своего кольца. Такое тонкое и крепкое — одновременно. Как моя любовь к мужу.

— Сначала думал неблагополучный, потом понял — просто несчастливый. Так и подружились.

— Разве дети бывают несчастливыми? — хрипло переспрашиваю.

Осторожно… Как по минному полю.

Это страшно — узнавать, что хранят в себе темные дебри Тайги. Страшно услышать то, что повергнет в шок и заставит возненавидеть людей. Ведь сердце не становится само по себе жестоким.

— Ещё как бывают, Александра.

— Я сама росла без родителей, но… детство — это же время, когда счастье видишь в мелочах. Даже в рваной обуви, в которую попадает вода из луж.

— А ты совсем ничего о нем не знаешь? Так? — качает головой Эд. — Сделать тебе кофе к шаурме?

Я ещё раз поглядываю на машину с охраной и быстро соглашаюсь, уже окончательно забыв, зачем пришла. Так бывает — судьба приводит нас куда-то, но вектор меняется.

— Расскажите мне, Эд. То, что знаете. — Прошу, обжигая губы горячей жидкостью. — Пожалуйста…

— Не уверен, что Ярослав оценил бы.

— Я не скажу. Никогда ему не скажу. Обещаю.

— Зачем тебе это, девочка? — облокачивается на стойку. — Прошлое живет только, если вспоминать о нем, сфокусируйся на настоящем.

— У нас не получается, Эд. Я люблю его, но не всегда понимаю. Вернее, бывает, вообще даже не представляю, почему он поступает именно так…

— Спрашивай… — пожимает плечами. — Скажу все, что знаю.

Я стискиваю зубы, словно боясь, что с губ слетит что-то резкое или неверное. Формулирую вопросы в голове, но начинаю издалека.

— Его любила мама?

— Очень. — Эд улыбается. — Редкая мама не любит своих детей. Этот генная поломка, Саша. Юля была невероятно красивой, солнечной и, как лето, теплой. Потому что из Солнечногорска. Так говорила…

— Я тоже из Солнечногорска. — скромно улыбаюсь.

— Вы похожи.

— Да, мне говорили. — склоняю голову набок. — Если Юлия так любила сына, почему допустила, что он был несчастливым ребёнком?

— Вероятно, потому, что она была такой же. — разводит руками. — Бобр никогда не воспитает белку, но я прошу тебя не осуждать эту женщину.

— Я не осуждаю. Что вы?

— Это хорошо.

— Почему он часто жил на базе?

— Потому что отец выставлял его из дома.

— Ребёнка?

— С семи лет, насколько я знаю.

— Почему это не предали огласке?

— Потому что спортивный интернат — это меньшее из зол. Его могли определить в лечебницу или закрытую школу, например.

Я сглатываю подальше горечь и стискиваю пальцами край стойки, чтобы не расклеиться. Если Эд заметит, что я расстроилась, то перестанет говорить, и я никогда не узнаю всей правды.

— Закрытая школа — это понятно. Но лечебница — Ярик ведь был здоровым ребёнком, раз занимался спортом?

— Физически да. Были вопросы к психическому состоянию.

— Что за бред? — тут же невольно встаю на защиту мужа.

Это вызывает улыбку на лице Эда, которая тут же спадает, а он трудно вздыхает, прежде чем сказать:

— Его к этому грамотно подвели, Саша. И это сделал отец.

— Что? — округляю глаза и не сдерживаю слез.

Как такое может быть?

— Парень стал видеть галлюцинации, у него появились проблемы в команде. Да его почти выгнали. Только потом он заметил, как Загорский подмешивает что-то в его порцию домашней еды…

— Боже… — заслоняю дрожащие губы ладонь. — Поэтому он отказывался?

— Все верно, Саша. Чаще всего Ярослав ест здесь или на базе. Это позволяет ему поддерживать чувство контроля за свое здоровье.

Я вдруг вспоминаю, каким счастливым был последний месяц. Наши завтраки и совместные ужины. Подумать только, это всего лишь еда. То, что доступно миллионам людей и они этого не замечают, для нас — словно высшая степень проявления любви и доверия. Доказательство, что какие бы ни были мотивы, Яр действительно искренне меня полюбил.

— Это ужасно… — всхлипываю я и качаю головой, выталкивая из себя главный вопрос. — Но за что он с ним так? Что ему сделал беззащитный ребёнок? Может быть, он ему неродной?

— Родной.

— Тогда…

— Мы говорили об этом с Юлией, незадолго до ее смерти. Она пришла ко мне сюда, словно желая выговориться, исповедаться перед смертью, потому что в этом городе нельзя доверять даже священникам. Загорский бы тут же узнал. У этого подонка развилась болезненная, даже шизофреническая степень ревности. — говорит Эд, расплескивая злость вокруг. Она же поселяется и в меня. — Когда сын был маленький, все было в порядке, но по мере того, как он рос, ему не нравилось буквально все. Как Ярослав смотрит на маму, как ее обнимает и целует. Этот извращенец во всем видел подвох, грязь, и начал изживать сына всеми возможными способами, а когда общественность начала догадываться — стал умнее и хитрее. Разрешил сыну навещать мать, но выставил лимит.

— Но почему она это терпела? Почему не ушла?

— Слабая была. Творческая натура, слишком добрая… В итоге сама же себя сожрала. Болезнью.

Я уже открыто пальцами собираю слёзы с лица и всхлипываю.

Сколько же в моем муже силы? Сколько силы и света, раз он не дал его погасить тьме?

Меня топит… нет, не жалость. Нежность. Бесконечное море нежности по отношению к собственному мужу.

Мне тут же хочется все исправить. Подарить ему счастье, дом, настоящую семью. Спокойствие, которого он был лишен с раннего возраста.

Но сначала…. я обязана сделать то, что Юлия не смогла. Ведь во мне — как оказалось — тоже много силы. Ему под стать.

— Спасибо огромное, Эд. За то, что все мне рассказали. — отодвигаю нетронутую шаурму и толкаю к себе вторую. — У вас есть ручка?

— Ручка? — он осматривает стол и хватает с кассы. — Держи.

— Отправьте это с курьером. Адрес вы знаете… — возвращаю.

Застегнув пуховик, приглаживаю волосы и накидываю капюшон, когда выхожу на улицу. Наддверный колокольчик звенит в этот раз напряженно, а снег под ногами решительно шуршит, помогая мне подумать.

Мы, солнечногорские, и правда слишком добрые, но ведь у солнца есть и обратная сторона. Оно может обжечь или спалить дотла.

— Наелась? — лениво спрашивать охранник. Тот, кто за рулем. — Теперь едем?

— Едем! — я четко киваю. — Только не домой.

— Куда ещё? — молодой отрывается от экрана.

— В галерею Юлии Загорской!