Никогда так искренне не молилась, как той ночью, переживая за Ови.

«Боженька всемилостивый, помоги!» — просила, лежа в кровати Загорского и обнимая подушку, которая пахла его туалетной водой и гелем для душа.

Сам Яр, осторожно поцеловав меня перед сном, забрал комплект постельного белья и улегся внизу, в гостиной. Сначала я почувствовала легкое разочарование, потом — обиду, будто совсем ему не нужна, но быстро расставила все загулявшие мысли по местам.

Он ведь сказал: «Хочу, чтобы ты сама захотела стать моей».

Значит, просто не давит. Дал мне время.

Действует иначе.

Не так, как привык на льду — нахрапом.

Это дорогого стоит.

Ранним утром мы выезжаем в Солнечногорск и проводим там целых два дня, ухаживая за нашим Ови. Малыш совсем слабый, в каких-то трубках и ветеринарном воротнике, жалобно поскуливающий.

Эти дни до предела наполнены болью и страхом за маленькую душу, которую Бог зачем-то отправил нам двоим. Будто мы этого достойны — отвечать за кого-то, кроме себя.

Моя нервная система трещит по швам, но рядом Загорский, и он категорически не разрешает реветь. Говорит, что те, кто болеют — все-все-все чувствуют, а значит, предаваться унынию — это хоронить их раньше времени. В общем, ужасно эгоистично.

И я держусь. Не плачу.

А Яр подбадривает. В эти дни я впервые вижу в нем не известного хоккеиста Тайгу — наглого, бескомпромиссного и решительного. И не уже привычного мне Загорского — закрытого и хмурого. А партнера.

Самого настоящего партнера, на которого можно положиться.

А потом он рассказывает про маму…

Обрывками, фразами, иногда намеками. Даже паузами…

Делает это поздним вечером, когда мы засыпаем с приглушенным светом желтого ночника. В обнимку, лежа на моем диване.

И Ови тоже его слушает. Из специального бокса на полу.

— Это тоже она подарила? — аккуратно спрашиваю.

— Да. Она.

Положив голову на мускулистую грудь, тянусь к массивному кулону и посматриваю в сторону идеального пресса. На этот раз я не обрекла Загорского на голод и заказала пиццу заранее.

Касаюсь прямоугольного кулона, словно боюсь обжечься. Жду реакции. Мышцы под щекой напрягаются, бьющееся как метроном сердце, кажется, пропускает пару ударов.

— Можно мне посмотреть? — приподнимаюсь и, уткнувшись в твердое плечо подбородком, рассматриваю мужественные черты лица.

С губ Яра слетает:

— Смотри.

Отыскиваю телефон под подушкой, включаю фонарик и разглядываю поближе, проглатывая эмоции. Их так много, что вот-вот взорвусь. Сердце трепещет. Почему-то уверена, что кроме меня, Ярика, Юлии Загорской и ювелира, этот механизм никто не открывал.

От надписи, что хранится внутри, скулы сводит.

— «Освещаю твой путь. Мама». - проникновенно читаю. — Очень красиво, — выдыхаю и выдавливаю улыбку.

Направляю фонарик на себя и подцепляю свой кулон.

По размерам раз в пять меньше, чем его, но золотого цвета.

— А это мамина рыбка. Ее знак зодиака. — улыбаюсь, потому что Яр пытается втиснуть мои кудряшки за ухо. — У меня от нее больше ничего нет. Именно поэтому я так переживала, что ты можешь его потерять или забудешь где-нибудь. Например, в раздевалке…

— Дурочка, Учебник? — Загорский бережно прижимает мою голову к своей груди и выключает мой телефон. — Я бы не потерял. Доверяй мне уже…

— Кажется, доверяю… — обнимаю его и закрываю глаза, понимая, что за эти два дня мы стали ещё ближе.

А здоровье Ови, благодаря нашему уходу и любви, крепче!

Это чудо, но из Солнечногорска уезжаем втроем.

Втроем!

Втроем!

* * *

Правда, следующие несколько дней провожу в одиночестве.

Страшно к нему не привыкла.

У «Родины» серия важных выездных игр, а это значит, что днем я предоставлена сама себе, а вечером с волнением смотрю хоккейные матчи в его квартире. Каждый раз, как вижу на льду номер тринадцатый, испытываю странные, щемящие чувства.

Загорский играет блестяще. Раз за разом отправляет шайбы в ворота и работает на лютом азарте. Это сразу чувствуется. В том, как он улыбается сам себе и празднует голы с партнерами. Даже комментаторы замечают.

Я исправно посещаю пары, болтаю с Владкой и два раза встречаюсь с Аней Авдеевой в ее любимом кафе. Смотрю, как она уплетает миндальные круассаны.

Из негативного — особенно волнуюсь, когда звонит Борис Сергеевич.

Кажется, дело с регистрацией месторождений наконец-то сходит с мертвой точки и длительная командировка близится к концу. Загорский старший напоминает о своем возвращении, снова ставит меня в крайне неловкое положение разговорами о совместном отпуске на Мальдивах и слышать не хочет об отказе.

Это окончательно расстраивает.

Хорошо хоть время радует. Оно быстро пролетает.

Я обо всем забываю, искренне скучая по Ярику, а в день, когда он приезжает, устраиваю небольшой праздник.

В конце концов, должна же я как-то понять, что принимаю решение правильно.

Вернее, меняю первоначальное.

Яр заходит в квартиру и снимает куртку. Механически убирает ее на вешалку. Взволнованный, очень красивый и будто бы раздавшийся вширь за эти дни.

Плечи точно стали больше? Или, мне кажется?

У меня сбивается дыхание.

Боже.

Я смущаюсь.

Он улыбается.

Что надо сделать? Подойти и обнять?

Или это слишком навязчиво?

— Привет. А мы тебя ждали… — переминаюсь с ноги на ногу и подпираю косяк.

Ови с абсолютным равнодушием поднимает полусонную голову с подушки, сдавая меня с потрохами.

Потому что… я ждала Загорского явно сильнее.

— Ждали? Молодцы. — складывает руки на груди, прислоняется плечом к стене и осматривает мое лицо. — Что это у тебя на щеке, Саша?

— А…. это… — машинально стираю пятерней и безотрывно слежу за его реакцией. — Мука.

Ну же… давай.

— Мука? — переспрашивает, поглядывая в сторону кухни.

— Я решила сделать праздник. — не очень уверенно говорю. — В честь твоего приезда.

— И… судя по запаху заказала пиццу? — ведет носом.

— Не совсем, — аккуратно качаю головой. — Я сделала ее сама. Для тебя. Будешь?