Романтика по-Челябински

Когда за Сеней закрылась входная дверь, Наташка первой пришла в себя.

— Это какой-то розыгрыш! — взвизгнула она. — Ключи от «Порше» у автослесаря? Катя, ты что, привела нам рэкетира? Боря, сделай что-нибудь!

Борис сидел бледный. Его мир, где статус измерялся индексом кредитного рейтинга, дал трещину размером с Марианскую впадину. Шестьсот квадратных метров цеха звучали куда весомее его будущего кабинета начальника отдела снабжения.

— Мам, всё хорошо, — тихо сказала Катя, не поворачиваясь. Она чувствовала спиной тяжелый взгляд Сени сквозь стену. — Он действительно владеет бизнесом. Просто... он настоящий.

— Настоящий гопник! — фыркнула сестра, но уже без прежнего огонька. Запах пороха и гаража, принесенный Сеней, казалось, въелся в обои, вытесняя аромат маминых котлет.

Катя выскользнула из-за стола. На улице смеркалось. Челябинск дышал последними летними деньками, дождём и дымом заводских труб.

Сеня ждал её у подъезда, прислонившись к капоту своей Impala. Он слегка утеплился: вместо футболки — плотный свитшот. Видно, что дорогой. Выглядел он как иллюстрация из каталога «Как разбогатеть и остаться бандитом».

— Чё поедем? Покатаемся? — спросил он, кивнув на машину. — Как в старые добрые?

— Уж не знаю хорошая ли это идея, — призналась Катя.

Он лишь усмехнулся, открывая переднюю пассажирскую дверь.

— Садись, Катюня. Прокачу по местам боевой славы.

Они колесили по вечернему городу. Сеня вез её не в дорогие рестораны, которые знала Катя, а в старую часть города. Остановились возле ДК Металлургов.

— Помнишь дискотеки? — Сеня заглушил мотор, но музыку (какой-то старый рок) оставил играть тихо. — Мы тогда еще мелкота были. Ты стояла у стенки в своих очках-велоцирапторах, смотрела, как мы пиво за углом пьем.

— Я читала Набокова, — буркнула Катя, хотя прекрасно помнила то чувство абсолютного одиночества и жгучего желания быть замеченной именно им.

— Ага. Набоков потом пригодился, когда я тебе записку писал: «Катька, выходи после физики за школу». У меня почерк был как кардиограмма умирающего, пришлось соседке-отличнице диктовать.

Катя рассмеялась. Впервые за долгое время ей не нужно было держать спину прямо и фильтровать базар. Рядом с этим человеком, можно было снова стать той девчонкой, которая верила, что любовь важнее ипотеки.

— Знаешь, почему я тогда тебя выбрал? — вдруг серьезно спросил он, повернувшись к ней. В полумраке салона его глаза казались совсем черными. — Потому что ты единственная не визжала, когда я притащил в класс живого ужа. И потому что у тебя коленки всегда были в зеленке. Ты была настоящая. Не фарфоровая кукла.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Кожа Кати вспыхнула. От его пальцев исходило тепло плавильной печи.

— Сейчас ты стала совсем иной, — прошептал он. — Дорогой, блестящей... Но внутри там всё та же пацанка с ободранной коленкой. Я вижу.

Его губы накрыли её рот. Этот поцелуй не имел ничего общего с инцидентом в самолете или вежливыми ласками Паши. Это был захват. Глубокий и требовательный. Он целовал её так, словно хотел выпить до дна, забрать себе всю эту московскую усталость, все невыплаканные слезы и страх перед биологическими часиками.

Катя ответила с такой голодной страстью, что испугалась саму себя. Её руки вцепились в его волосы на затылке, прижимая ближе, позволяя почувствовать, как бьется его сердце — ровно и мощно, как двигатель V8 на холостых оборотах.

— Поехали ко мне, — выдохнул он ей в шею, прихватывая кожу зубами. — Покажу тебе свою берлогу.

Наследство

Гараж находился в старом кооперативе на окраине. Место выглядело мрачно даже днем, а сейчас, освещаемое лишь одиноким желтым фонарем, напоминало декорации к триллеру.

Но когда Сеня открыл тяжелые железные ворота, Катя ахнула.

Это был не гараж. Это был храм. Храм Механики.

Высокие потолки, кирпичные стены, испещренные надписями краской разных годов. Посередине стоял огромный американский седан семидесятых годов — Cadillac Eldorado, наполовину разобранный. Под ним лежала старая газета «Правда» за 1984 год.

В углу — советский токарный станок. На стенах — полки с инструментами, разложенными с фанатичной любовью. Каждый ключ висел строго по размеру.

— Ну вот, — сказал Сеня глухо. Голос дрогнул. — Помнишь же местечко. Я здесь вырос. Первые джинсы Lee отсюда вынес, барыгам толкнул, чтобы батю от кодировки оплатить. Всё своими руками.

Воздух здесь пропах машинным маслом, озоном от сварки и старым деревом верстака. Это был запах мужчины. Настоящего, который может построить дом голыми руками.

— Зачем ты привез меня сюда? — спросила Катя осипшим голосом. Ей стало стыдно за свою стерильную квартиру, где единственным инструментом был штопор для вина.

— Хочу, чтобы ты знала, кто будет чинить твою машину, если этот твой хмырь забудет залить омывайку, — хмыкнул он, но улыбка вышла кривой. — А если серьезно… Здесь никто не услышит, если мы будем кричать.

Он шагнул к ней одним движением. Пространства между ними больше не существовало. Его ладони легли на её бедра, сжали их с грубой силой, раздвигая ноги.

— Скажи мне «нет», Кать, — прорычал он прямо в губы. — Скажи сейчас, пока я еще могу остановиться. Потому что дальше я тебя просто возьму. Прямо на этом верстаке, среди дедовых инструментов. И тебе это понравится.

Разум кричал об опасности. О том, что дома ждет идеальный Павел. О том, что завтра лететь обратно. О том, что этот мужчина — полная противоположность её выстроенному миру.

Но тело предало её первым. Колени подогнулись сами собой. Она вцепилась в ворот его свитшота, притягивая к себе.

— Возьми, — шепнула она.

Семёну не нужно было повторять дважды.

Следующие несколько минут превратились в первобытный хаос. Звук рвущейся ткани (прощай блузка). Звонкий удар ее туфель о бетонный пол. Скрежет металла, когда Сеня спиной задел крыло старого Кадиллака.

Он прижал её к холодному верстаку. Одной рукой задрал юбку практически до талии, другой расстегнул собственные джинсы. Никакой прелюдии, никакой ванили. Только животная потребность обладать друг другом здесь и сейчас.

— Ноги закинь мне на талию, — приказал он.

Она послушалась. Холод верстака обжигал лопатки через тонкую ткань, контрастируя с раскаленным телом Сени. Он вошел в неё резко, одним толчком, выбивая воздух из легких.

Это было больно. Это было правильно.

Каждый толчок сопровождался лязгом гаечного ключа, случайно задетого локтем, и тяжелым дыханием двух людей, которые слишком долго играли в цивилизованных взрослых. Катя царапала его плечи, сквозь плотную ткань, выгибалась дугой, встречая каждое движение бедрами.

Мир сузился только до этого гаража. Никаких мыслей о свадьбе, детях или очередном кредите. Только пульсирующий ритм поршней огромного двигателя жизни, который наконец-то завелся.

Когда волна накрыла её с головой, заставив закричать в голос, Сеня поймал её крик своим ртом, заглушая стоны глубоким поцелуем. Он последовал за ней секундой позже, тяжело навалившись сверху, уткнувшись лицом в изгиб её шеи.

Тишина вернулась только спустя вечность. Было слышно, как где-то капает вода из прохудившейся трубы и как громко тикают настенные часы с нарисованной волчьей мордой.

Сеня медленно опустил её на ноги. Поправил её задранную юбку, стараясь прикрыть обнаженное тело, хотя сам стоял с полуспущенными штанами.

— Прости, — хрипло сказал он, глядя на разорванную блузку. — Рубашку твою я испортил. Завтра куплю новую. Да хоть десять. Каких скажешь.

Катя посмотрела на него. Растрепанного, вспотевшего, счастливого. И поняла одну страшную вещь: возвращаться в Москву завтра утром ей совершенно не хочется.