В последнее время у меня начали пропадать вещи. Ей богу, я даже начала верить, что в квартире Макса живет Барабашка. Вот только почему-то пропадали только мои вещи, Воронов же на подобное не жаловался — у него все было на месте. Сначала он меня вообще за дурочку держал, и мне даже ничем нельзя было доказать ему, что у меня вовсе не поехала крыша. Вещи просто испарялись из виду. Была расческа — пропала. Висела на спинке стула старая футболка Антона, а потом испарилась. Еще пропала сувенирная ручка, которая было у меня со школы, и моя самая удачная фотография…

По сути, это все мелкие пропажи, и ничего, кроме удивления и непонимания они у меня не вызвали, но когда исчез мой дневник, то тут я уже затрубила тревогу. Сразу же позвонила Максу, который в очередной раз уехал по делам в Москву, и начала обвинять его в пропаже дневника. Воронов клялся и божился, что ничего не трогал. Я ему не верила. Ну а кто еще это мог быть? В итоге мы поругались, я скинула вызов и, злая, отправилась к Машке, жаловаться.

На улице было ужасно ветрено, поэтому, когда я добралась до подруги, то была похожа на пещерную женщину, которая не расчесывала свои волосы всю жизнь. На очень злую пещерную женщину.

Увидев меня, Машка чуть не задохнулась от смеха.

— Ты шикарна, подруга, — хохоча, сказала она, показав мне большой палец.

Я недовольно хмыкнула, разулась и, войдя в гостиную, со вздохом плюхнулась на диван. Оглядываясь по сторонам, я чувствовала, как щемит сердце. Привыкнуть, что это уже не мой дом, было трудно. Эта квартира стала для меня настолько родной, что каждая деталь, каждая мелочь вызывала воспоминания.

— Скучаешь? — спросила Машка, правильно расценив мои чувства. Подруга села в кресло напротив и внимательно на меня посмотрела.

Я кивнула в ответ. Злость постепенно утихала, сменяясь на тоску.

— Ты можешь приезжать к нам, когда захочешь, — защебетала Машка, доедая начатый еще до моего прихода шоколадный батончик. — Оставайся на ночь, или даже на неделю. Данька будет не против, а Кир только обрадуется, он тебя обожает.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя на подругу.

Она ближе придвинулась ко мне и сжала мою руку. Я улыбнулась.

Боже, какой она стала взрослой! Настоящая мать семейства.

Машка молча держала меня за руку, а я боялась пошевелиться или сказать что-то неуместное, что может вдруг спугнуть это хрупкое мгновение, в котором я буквально чувствовала силу нашей дружбы и преданности друг другу.

— Твои расчески все еще лежат в ванне? — улыбнувшись, спросила я, нарушая тишину.

Машка вздрогнула от моего неожиданного вопроса, а потом, засмеявшись, ответила:

— Да, тебе не помешает причесаться.

Я встала с дивана и направилась в ванную комнату, выложенную голубым кафелем с бабочками. Расчески лежали на стиральной машине, которая сотрясалась от усердной работы. Кроме расчесок и косметического барахла, на машинке стояли две кружки с кофейным осадком и, слегка соприкасаясь, создавали мелодичный перезвон.

Вернувшись, я спросила у подруги:

— Вам кухни мало, что вы уже в ванне кофе пьете? Или экзотики захотелось?

Машка недоуменно посмотрела на меня, потом встала с кресла и направилась в ванну. Пару секунд спустя подруга вышла оттуда с кружками в руках.

— Это Данька, мать его. Свинья пролетарская, — пробубнила Машка, ставя грязные кружки в раковину на кухне и заливая их водой.

Я вопросительно уставилась на подругу.

— Фишка у него такая новая, — пояснила она. — Утром встает и перед выходом на работу сидит полчаса в туалете. Я сначала думала, что он там так долго делает? Мне Кира в сад собирать, а он там веревку проглотил. Тебе кофе сварить, кстати?

Я кивнула и села за кухонный стол, продолжая внимательно слушать подругу, которая продолжила свой рассказ:

— Когда Кир был у бабушки, я по привычке рано встала и пошла в туалет. Дверь была не закрыта. Я вошла, а там этот дебил сидит, слушает музыку в наушниках, читает что-то в телефоне и попивает кофе. Меня увидел — аж подпрыгнул! Так испугался, что его тайна раскрыта. Не, ну ты представь, Вась: пить кофе в туалете!

Представив эту картину, я взорвалась хохотом. Машка тоже посмеивалась, с теплотой в голосе обзывая Даньку.

— А потом он мне говорит, что ему это в кайф — он даже встает раньше, чтобы посидеть там подольше, в спокойствии и умиротворении, — произнося последние слова, Машка с важным видом подняла вверх большой палец.

Это рассмешило меня еще больше. Злость, которая меня привела к ней, спала. Мне уже даже не хотелось говорить о Максе и пропажах, но подруга сама завела разговор на эту тему.

— Макса сто лет не видела. Весь в делах?

Я кивнула.

— В последнее время постоянно в Москве торчит, а когда приезжает, ведет себя странно.

— В смысле? — не поняла Машка.

Пожевав губу, я подумала и все же решила рассказать ей про странности в нашем доме.

— Он у меня вещи тырит.

— Фетишист что ли? — скривилась Машка. — А что украл? Трусы?

— Боже, да почему сразу трусы⁈ — возмутилась я. — Расческу, фотку мою, футболку Антона. И дневник сегодня исчез.

Машка задумчиво поиграла бровями.

— Такое впечатление, что он нашел твоих дальних родственников. Очень богатых дальних родственников.

— Почему? — скептически посмотрела я на подругу.

— Ну, смотри: расческа для ДНК-теста, фотка — чтобы тебя им показать, а дневник — чтобы о тебе больше узнать.

— А футболку мужскую, драную зачем тогда забирать?

Подруга подняла вверх указательный палец и хотела что-то сказать, но потом, не найдя ответа, закрыла рот и нахмурилась. Аргументов больше не было.

— Вот и я не понимаю, что происходит, — вздохнув, сказала я.

— Может, вина откроем? — предложила Машка.

Я уже хотела согласиться, как вдруг зазвонил мой телефон.

— Легок на помине, — буркнула я, посмотрев на экран — звонил Максим.

Машка придвинулась ко мне, готовая внимательно слушать.

— Лис, ты где? — тут же спросил Макс. Голос у него был взволнованный.

— У Машки.

— Домой можешь приехать?

— Ты уже вернулся?

— Ну, да. Приедешь?

Я посмотрела на Машку, которая внимательно вслушивалась в разговор. Максим показался мне странным, и, судя по выражению лица подруги, ей тоже.

— Ну ладно, сейчас приеду.

— Отлично, — бросил Воронов и отключился.

Я посмотрела на экран телефона, потом на Машку.

— Какой-то он малахольный стал, — заметила подруга.

— Не малахольный, а странный. Просто капец какой странный! — не выдержала я. — Последние месяцы он сам не свой. Мотается постоянно в свою Москву, возвращается с вытресканными глазами, ворует мои вещи и снова летит в Москву!

— Может, он скучает по тебе, поэтому и берет с собой твои вещи, — предположила подруга.

Я нехотя поднялась, взяла сумку и пошла к выходу. Возвращаться домой не хотелось.

— Не знаю, Маш. Я уже ничего не понимаю из происходящего.

С печальной улыбкой Машка проводила меня до лифта, помахала и попросила приходить чаще. Я кивнула и помахала ей в ответ.

До дома добралась быстро, без пробок, что даже было обидно — хотелось оттянуть момент возвращения как можно дальше. Что мне скажет Максим? Точно ничего хорошего. Эх, хоть бы вещи вернул. Дневник в особенности, там я все же душу изливаю. Антону.

В квартире было темно и тихо. Я закрыла за собой дверь, включила свет и разулась.

— Ау! — крикнула я. — Максим! Ты где?

Прошла в гостиную, а оттуда в кухню — никого.

— Ну и зачем я сюда тащилась, если ты не приехал? Идиот!

Достав из сумки телефон, я, злобно тыкая в экран, собралась звонить Воронову, однако меня остановил звонок в дверь.

— Явился — не запылился, — пробурчала я, откинув телефон на диван.

Недовольно протопав в коридор, я открыла дверь и крикнула:

— Что, даже ключи достать не можешь?

На пороге стоял не Максим, а кто-то другой. Кто-то очень бледный и худой, со знакомой усмешкой и светло-карими глазами. Стоял весьма неуверенно, одной рукой держась за стену, а в другой сжимал мой дневник.

— Извини, мне Макс не дал ключей, — сказал он каким-то странным, не своим голосом.

Боже, у меня снова начались видения? Но в моих видениях он не выглядел так плохо…

— Я тут прочитал все, что ты мне писала. — Он говорил неуверенно, осторожно, избегая смотреть мне в лицо. Я же рассматривала его вдоль и поперек, пытаясь понять, реальность это или нет.

Вытянув вперед руку, я потянулась к его груди, будучи полностью уверенной в том, что рука пройдет сквозь него, но нет. Ладонь уперлась в твердую плоть. Я почувствовала тепло тела и быстрое биение сердца.

— Настоящий, — прошептала я, роняя слезы. — Настоящий…

— Лис, прости, — сказал Антон, наконец-то взглянув на меня. — Прости, что я так поздно…

Я отчаянно замотала головой. Слезы потоком хлынули из глаз. Не в силах больше сдерживаться, я кинулась к нему, обняла худое тело, сдавила все его выпирающие кости, уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый, неизменный запах.

Сколько же у меня было к нему вопросов! Сколько всего хотелось рассказать и показать, но мы просто стояли на пороге, не в силах сделать ни шага. Казалось, что если мы разомкнем объятия, то эта хрупкая реальность распадется на мелкие кусочки.

Взяв себя в руки, я отстранилась от Антона, улыбнулась ему счастливой, широкой улыбкой и, взяв за руку, ввела в дом. Какой бы хрупкой ни была сейчас наша реальность, я приложу все усилия, чтобы со временем она становилась все крепче и крепче.