Я проснулась от солнца — яркого, настойчивого, прованского, которое пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и падало прямо на моё лицо. Голова гудела, во рту был привкус шампанского и чего-то ещё — кажется, это называлось «бурная ночь с незнакомцем». Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь восстановить хронологию событий: самолёт, Bollinger, спор о поцелуях, такси, отель, его руки, его губы, его тело на моём. О боже. Я медленно повернула голову. Михаил — Мишель — спал рядом, раскинувшись на кровати, и выглядел до неприличия хорошо для человека, который вчера вместе со мной выпил несколько бутылок шампанского и провёл ночь с женщиной, чьей фамилии он даже не знал. У него были тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках, и во сне его лицо казалось моложе и беззаботнее.

Я тихо, стараясь не разбудить его, села на кровати и оглядела номер. Наша одежда валялась на полу вперемешку — его рубашка, моя блузка, его джинсы, мой лифчик, — и эта картина выглядела так неприлично и так по-киношному, что я чуть не засмеялась. Где-то в сумке зажужжал телефон. Я встала, поморщилась от головной боли и на цыпочках прошла к сумке, чтобы достать его. Шесть пропущенных вызовов от мужа. И сообщение: «Сашуль, как долетела? Надеюсь, всё хорошо. Позвони, когда сможешь. Люблю». Я посмотрела на спящего Михаила, потом на телефон, потом снова на Михаила. Господи, что я наделала.

Он пошевелился и открыл глаза. Увидел меня — голую, с телефоном в руке и выражением вселенской катастрофы на лице — и улыбнулся.

— Alexandrine, — сказал он хриплым со сна голосом. — Ты стоишь голая с телефоном. Это новая форма утренней гимнастики?

Я опустила телефон и закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания того, что я сделала. И вдруг, не открывая глаз, я услышала, как он встал и подошел ко мне сзади. Я почувствовала его руки на своей талии — тёплые, уверенные, с пальцами, которые скользнули по моему животу и задержались на нём. Я ощутила его член сзади, уже твёрдый, он прижался ко мне, обнял меня, провёл губами по моему плечу, взял за руку, потянув меня за собой к кровати.

— Alexandrine, — прошептал он, и я застонала, почувствовав, как он по-хозяйски раздвинул мои ноги и вошёл в меня, в то время как моя голова всё ещё была в тумане от вчерашнего шампанского и утреннего солнца. Я закрыла глаза, ощущая его внутри себя, и он двигался во мне медленно, нежно, как будто знал, что я ещё не проснулась, и не хотел меня будить. Но в то же время он заполнял меня, и это чувство было настолько приятным, что я не хотела, чтобы он останавливался. Я кончила быстро, сжимая его внутри, и он кончил следом, прижимая меня к себе и целуя в шею, а потом тихо сказал:

— Доброе утро, Alexandrine.

Я не ответила, я лежала перед ним голая, и чувствовала, как его пальцы гладят мою грудь, как его дыхание касается моей шеи, и я не хотела, чтобы это заканчивалось. Но я знала, что это заканчивается. Я встала с постели и повернулась к нему.

— Я пытаюсь понять, как мне теперь жить, — честно сказала я.

— Ну, для начала, может, вернёшься в постель? — он приподнял одеяло, приглашая. — Здесь тепло. И я не кусаюсь. По крайней мере, не сильно.

— Мишель, — я покачала головой, но уголки губ уже предательски ползли вверх. — Ты вообще понимаешь, что произошло?

— Было шампанское, — сказал он, садясь рядом со мной. — Был спор. Была боевая ничья. Была переигровка. И, кажется, мы оба выиграли. Или проиграли. Зависит от того, как посмотреть.

— Я замужем, — сказала я. — У меня дочь. Муж. Хороший муж, между прочим. Он мне сейчас написал: «Сашуль, как долетела?» А я стою голая в номере отеля с мужчиной, которого знаю меньше суток.

— Я знаю, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — Ты говорила вчера. Где-то между вторым и третьим бокалом. И ещё раз после того, как мы... ну, ты помнишь.

— Я помню, — сказала я. — И мне стыдно. И не стыдно одновременно. Это вообще нормально?

— Не знаю, — честно сказал он. — Я не эксперт по нормальности. Я эксперт по шампанскому и сырам. Но я знаю одно: вчера и сегодня было прекрасно. И я ни о чём не жалею.

Я посмотрела на него — на этого мужчину, который вчера был просто случайным соседом в бизнес-классе, а сегодня стал кем-то гораздо большим, — и вдруг поняла, что я тоже ни о чём не жалею. Мне было стыдно, мне было страшно, мне было неловко, но я не жалела.

— Мне нужно на встречу, — сказала я. — Я здесь по работе. У меня деловой партнёр ждёт в одиннадцать. А вечером я улетаю обратно в Москву. У меня рейс в семь.

— У меня тоже дела, — сказал он. — Дегустация у виноделов в двенадцать. Так что мы оба занятые люди. Но... Alexandrine, можно я тебя кое о чём попрошу?

— О чём?

— Не исчезай, — сказал он. — Я знаю, что у тебя муж и дочь. Я знаю, что это было безумие. Но я хочу увидеть тебя снова. В Москве. Если ты захочешь.

Я посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на его глаза, которые вчера смеялись, а сегодня смотрели с такой надеждой, — и сказала:

— Я не знаю, Мишель. Я правда не знаю. Давай я сначала вернусь домой и пойму, что со мной происходит.

— Договорились, — сказал он. — Но я надеюсь. И я буду ждать.

Мы оделись молча, каждый думая о своём, и когда я уже стояла у двери, он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони и поцеловал — нежно прощаясь, потому что я не оставила ему свой телефон и не взяла его.

— Au revoir, Alexandrine, — сказал он.

— Au revoir, Мишель, — ответила я.

Весь день прошёл как в тумане. Я встретилась с деловым партнёром — милым пожилым французом, который показывал мне образцы текстиля и керамики, — и я кивала, улыбалась, делала пометки в блокноте, но мои мысли были далеко. Я думала о нём. О Мишеле. О его руках, о его голосе, о том, как он говорил «Alexandrine» с этим лёгким французским прононсом. О том, что я изменила мужу с человеком, которого знаю меньше суток. И о том, что я, кажется, не могу перестать об этом думать.

Вечером я села в самолёт и через несколько часов приземлилась в Москве. Андрей, мой муж, встречал меня в аэропорту — он стоял у выхода с маленьким букетом белых роз и улыбался той самой улыбкой, которую я знала уже двенадцать лет.

— Сашуль! — он обнял меня, прижал к себе, поцеловал в щёку, в лоб, в губы. — Я так соскучился! Два дня — это слишком долго. Как всё прошло? Как французы? Как текстиль?

— Всё хорошо, — сказала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Французы прекрасны. Текстиль ещё прекраснее. Я привезла образцы.

— Ты устала, — сказал он, забирая мой багаж. — Поехали домой. Маша тебя ждёт и гадает, что ты ей привезёшь из Франции.

Я засмеялась, и от этого смеха стало немного легче. Мы сели в машину, и всю дорогу домой он держал меня за руку и рассказывал о том, как они с Машей готовили ужин и чуть не спалили кухню, как он скучал. Я слушала его и думала о том, какой он хороший. Какой надёжный, тёплый, заботливый. И о том, что я его не заслуживаю.

Дома меня встретила Маша — она выбежала в прихожую в пижаме с криками: «Мама, а что ты мне купила во Франции?» Я обняла её, прижала к себе, и на мгновение всё встало на свои места. У меня есть семья. У меня есть дочь. У меня есть муж, который встречает меня с цветами и говорит, что скучал. И есть мужчина, с которым я провела ночь во Франции и которого не могу выбросить из головы.

Я протянула Маше коробку шоколадок, и она обрадовалась так, будто я привезла ей целый замок.

— Lindt! — закричала она, обнимая коробку. — Мама, ты самая лучшая! Это же мои любимые шоколадки! Папа, смотри, что у меня есть! Смотри, как их много! Хочешь я с тобой поделюсь?

— А это тебе, — сказала я Андрею, протягивая ему парфюм. — Я целый час его выбирала. Мне так хотелось для тебя что-то свежее выбрать, чтобы ты тоже почувствовал Ниццу и Прованс.

Он посмотрел на меня, взял флакон и улыбнулся.

— Ты серьёзно? — сказал он. — Сашуль, ты необыкновенная? Спасибо.

Он поцеловал меня в щеку, и я почувствовала, как его губы касаются моей кожи, и я закрыла глаза на мгновение, чувствуя его тепло. И я знала, что это — моя жизнь. Моя настоящая жизнь.

Ночью, лёжа в постели рядом с Андреем, я смотрела в потолок и думала о том, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И я ещё не знала, что мне делать с этим «после».