Буквально через дорогу — какая-то хипстерская кофейня с качелями вместо диванов. Неудобно катастрофически, но эффектно. Мария уверенно тащит меня в угловую, обозреваемую со всех сторон витрину, из которой нас будет видно не только всему заведению, но и двум окрестным улицам. Как на ладони.

Властно усаживает меня качаться на плетеный диванчик. Сама, сбросив эти свои беленькие туфельки, вольготно закидывает ножки на подлокотник, а голову устраивает у меня на коленях. Ну милота невозможная. Пожалуй, в этих странных отношениях за мной закрепится роль каблука.

— Отсюда нам видно всё кафе, то есть незаметно к нам никто не подойдет. А через витрину пусть наблюдают, зато не смогут подслушать. Главное — улыбаться и миловаться для красивой картинки. Даже прикольно будет посчитать, сколько раз они прокатятся мимо.

— Один есть, — отмечаю проехавший мимо белый крузак. Надо же как удачно, что моя внезапная вторая половина сразу улеглась в провокационную позу. Как будто всю жизнь готовилась к роли.

Мы заказываем кофе, непроизносимые зумерские сочетания говядины с юдзу и вишней, и да, шоколадный фондан на десерт моей новой даме сердца.

— Итак. Мария. Пока я еще ничего не объяснил, сразу скажи мне, как можно звать тебя ласково, потому что привыкать надо с порога. Маня? Машуля? Маруся?

— Друзья зовут «Море».

— Красиво, но я не какие-то там друзья. Я твой будущий муж!

— Да ну не пори чушь-то. Отыграть семейный ужин, как я поняла, с бабулей познакомиться — это я запросто. Сто лет так не развлекалась. Могу даже и не раз, если будет очень нужно. Но замуж это как-то ту мач, не находишь?

— А нет у тебя, Манюнь, выбора к сожалению. Но можем поторговаться по цене, ты мне уже сейчас так прикрыла тылы, что я совершенно не настроен жадничать. Всё к твоим прекрасным ногам, родная! — и быстро, пока не пришла в себя и не возмутилась, сую ей в рот кусочек карпаччо и чмокаю. За окном снова мелькает машина Димасика. — О-па, уже два. С витриной этой ты гениально придумала.

— Я, лапуль, вообще гениальная. И, до кучи, непродающаяся. А то, что ты там из трубки от моего бывшего мужа слышал — это так, вопли уязвленной гордости.

— Фу, «лапуль» мне не нравится. Пробуй ещё.

— Это тебе ответочка за «Манюню».

— Понял, не дурак, Машечка.

— Теплее, но всё еще фу, кыся, — сует мне в рот хлебную палочку. Со стороны — ну чисто голубки.

— А почему «Море»?

— Если сейчас же не начнёшь четко и по делу рассказывать про свою проблему, узнаешь, что бывает, когда «Море волнуется раз…»…

— Окей. Тогда правила. Все что сказано за этим столом, остаётся за этим столом. Чем бы дело ни кончилось, никому ни слова. Подписку о неразглашении я с тебя сейчас взять не могу, остаётся либо слепо надеяться на твою порядочность, либо мы вместе принимаем решение о системе сдержек и противовесов. И тогда ты мне должна рассказать, как на духу, какие-нибудь свои грязные секретики.

— Какие могут быть у скучной порядочной женщины за сорок грязные секретики, Миш?

— Мммм, вот так отлично. Скажи еще раз?

— Миша! Михаил. Миха, Михей, Михась… — и ржёт, зараза.

— Остановимся на первых двух, Морюшко. Твоим голосом звучит так, что у меня даже, извини, немножко эрекция.

— «Немножко эрекция» — вот как я буду отвечать, если меня попросят рассказать о своей жизни в двух словах.

— До «множко» мы тоже можем дойти, если будет такое желание.

— Ты давай кончай юморить уже. К делу. Во что я вляпалась, Мишаня?

— У меня… у нас, вернее, есть семейный бизнес, которому я отдал больше двадцати лет жизни. Тридцать процентов — мои. Тридцать отписаны Димочке, чья машина как раз показалась из-за угла, так что ешь, родная, креветочку и целуй своего мужчину.

Ух, какая послушная. Прихватывает случайно губами мои пальцы, которыми я ей эту креветку подсовываю, и у меня в штанах уже вообще не «немножко». Целует. Я облизываю пальцы. Машина кузена в третий раз проезжает мимо окон кафе. Видимо, мои заклятые родственники всё не могут поверить своим бесстыжим глазам.

— Итак, это была третья ходка. Как думаешь, долго они так ещё прокатаются?

— Ты продолжай, не отвлекайся. У кого-то ещё в собственности сталось сорок процентов твоей компании.

— А сорок оставила за собой матриарх семейства, бесконечно умная женщина, основательница этого самого бизнеса и, по совместительству, главная заноза в моей заднице, моя дражайшая бабуля. И этой самой бабуле осталось жить буквально пару месяцев, все онкологически плохо, мучительно и безнадёжно, сидим на паллиативе.

— Сочувствую. Другой родни нет? Только вы втроем?

— Именно так. Наши родители — мои и Димасика — в девяносто пятом году сгорели вместе с дачей, на которой отдыхали. Мне пятнадцать, ему — тринадцать. Так что бабушке пришлось воспитывать двух дурогонов и как-то их обеспечивать, а пенсии тогда платили как-то не очень, если помнишь. Вот, крутилась. И нас подняла, и завод построила.

— Крутая бабуленция!

— А то ж! Не забудь эту фразу, когда я тебе расскажу, из-за чего весь сыр-бор.

— Я вся — внимание, ешь давай— и сует мне в рот ответную креветочку. Уруру, моя прелесть. Ловлю пальчики эти с белыми ноготками, целую.

— Если бабушка оставит вопрос завещания без внимания — у нас с Димасиком, как у двух равноправных наследников, будут равные доли. А взгляд на управление у нас ну очень несочетаемый. Я весь про качество, топчик поставщиков, классические рецептуры, он — имидж-реклама-удешевление-производства.

— Производство чего?

— А тебе зачем? Уже планируешь, как будешь отжимать свою долю, как хату у Славика?

— Так ты ж вроде замуж зовёшь? Предлагаешь брать кота в мешке?

— Так ты согласна?

— Ещё нет. Хотя знаешь… не будем рассусоливать, пойдем в лоб. Дай паспорт, пожалуйста.

И вот здесь бы мне напрячься, конечно, все-таки знаком с ней каких-то сорок минут, но рука почему-то сама тянется к внутреннему карману и предъявляет дамочке документ в раскрытом виде. А если она — мент? А то, что я собираюсь предложить, оно вот вообще ни фига не законно!