В котором для местечкового бизнесмена звучат последние слова.

— Я к тебе никогда не вернусь, — шепотом произнесла Майя, утыкаясь носом мне в руку.

За окном был полдень. Я вернулся в постель, лёг у неё за спиной, обнял. Не знал, правильно ли поступаю или нет. Но мне казалось, что это последние часы, минуты, секунды, когда она всё ещё моя. Я словно какой-то базарный вор старался засунуть руку в чужое, чтобы на мгновение почувствовать себя богатым.

— Я знаю, птичка моя.

— Тогда почему ты до сих пор не уехал?

— Потому что я тебе сейчас нужен.

— Не нужен. Я сильная и сама со всем справлюсь.

— Я знаю.

— Так почему?

Я потянулся покрепче и прижал к себе.

— Потому что прощаться больно.

Майя заплакала, всё так же тыкаясь носом мне в руку. Потому что и ей прощаться было больно. Потому что мы оба понимали — наша история закончена.

И она-то как раз-таки войдёт в легенды.

— Я так ненавижу тебя за то, что ты со мной сделал.

— Я с тобой сделал чудовищное.

— Нет, ты не понимаешь. Не так страшна измена, как то, что было после неё. Холодный вечер в северной столице и взгляд, брошенный на дверь гостиницы, куда ты завёл другую. Горячий вечер в другой гостинице в северной столице, где меня встретил другой.

Я с трудом сдержался, чтобы не завыть, не заорать, чтобы не соскочить и не разбить себе голову в кровь.

— Я не имел права так с тобой поступать.

Майя поспешно кивнула.

Прощаться действительно было страшно. Потому что у меня перед глазами была жизнь, в которой я не понимал, что дальше делать. Наверное, как-то жить. Наверное, к чему-то стремиться.

И когда с боем Майя выставила меня вечером из квартиры, я поехал к Бермаку. Мы сидели до двух часов ночи, подписывали бумаги.

— Почему? — вдруг не голосом злобного юриста, а по-человечески спросил Роберт.

— Потому что я её потерял.

Последняя подпись — как кровавый росчерк.

Мне ни черта не было жалко, кроме жизни, которой у меня никогда больше не будет. И, наверное, в поиске подтверждения того, что ещё не всё потеряно, я поехал к бабуле.

— А ты зачастил.

— Мне просто страшно.

— Ничего в раскладе не изменится, Яша, — недовольно, звонко произнесла Акулина Арнольдовна. — Пока не изменятся вводные.

— Я знаю, — шепнул и опустился на низкий пуфик в коридоре, в квартире, которая была в Речных Зорях.

Высокие потолки, лепнина. Запах такой старой аристократии. И, наверное, последняя её представительница в розовом атласном халате с перьями на рукавах.

— Ты не думай здесь расклеиваться. Ещё помрёшь у меня на пороге, — ворчливо отозвалась Акулина Арнольдовна, закрывая дверь. Щёлкнули замки. — По коньечку?

Я поспешно кивнул.

— Сатана ты проклятый! Чтоб тебя черти кочергой под жопой чесали! — зло выругалась Акулина Арнольдовна и прошла в кухню.

Я не знал, что будет завтра. Я не знал, что будет через полгода. Но я точно был уверен в том, что любовь моя к Майе неправильная, жестокая, никак не сможет вылезти из сердца.

Я точно был уверен, что на свадьбе Леры через три года, буду чувствовать себя не в своей тарелке. Но всё же, глядя в глаза молодым, я буду желать самого лучшего.

— А самое главное, ребята, — я тяжело вздохнул, борясь со своими чувствами, и проводя ладонью по груди, — будьте друг для друга всем. Будьте друг для друга опорой, защитой. И никогда не предавайте.

Лера стояла, комкала салфетку во влажных ладонях. Её жених — Гордей Воланский, сын Демида Воланского, одного из нефтепромышленников нашего города, с которым Валерия познакомилась во время поездки в горы на летних каникулах. Они были красивой парой: в меру милой, честной. И я не мог желать им чего-либо другого.

— Всё насущное — папы дадут, помогут, подсобят. — Мой голос дрогнул. — Но самое главное, чтобы вы были друг у друга. Самое главное, чтобы вы были честны перед друг другом.

Лера шагнула, желая встать рядом со мной на сцене, но я покачал головой и медленно заиграла та самая старая песня: «Ланфрен-ланфра, лантита-та, лети в мой сад, голубка».

Я был таким себе певцом и, скорее всего, жутко лажал, отчего у Майи закладывало уши. Но зал молчал, а Лера плакала. А когда я закончил петь, Лера не выдержала, подбежала ко мне и повисла у меня на шее. Я целовал дочку в щёку, прижимал к себе.

— Всё будет хорошо, ангел мой — я узнавал.

И в конце свадебного вечера, стоя в одном из закоулков розового сада, я услышал тихие шаги. На Майе было длинное тёмно-вишнёвое платье.

— Поешь ты отвратительно, Градский, — произнесла она, становясь по левую руку от меня.

— Я знаю. Должны же быть во мне какие-то недостатки.

Майя грустно улыбнулась.

— Ты счастлива? — спросил я искренне.

— Да.

Многим будет казаться, что наказание для предавшего мужчины — это что-то обязательно страшное. Но нет. Наказание для такого мужчины — это вовремя отпустить. Не понять, не заревновать, а просто отпустить. Тем самым поставив её счастье намного выше своего обладания ею.

— Ты всё равно дурак, обезьян ты бородатый, — произнесла ворчливо и зло Майя.

А я, как стоял, комкал в руках сорванную распустившуюся розу, так и остался один в тишине сада, глядя вслед женщине, которую предал.

И роза тихо падала на камень из рук моих.

За твое счастье, моя пташка.

И именно поэтому всё в моей жизни сложилось так.

Ещё через два года Марк женился на чудесной девушке Элизе, из-за которой, собственно, он и вернулся в Россию.

— А я говорыл! А я говорыл! — пародируя Акулину Арнольдовну, расхаживал вдоль зала и взмахивал руками, когда стало понятно, что поспешное возвращение Марка связано с делами сердечными.

Свадьба у сына была в одном из самых атмосферных мест — замок, отстроенный каким-то бизнесменом из девяностых, который впоследствии стал сначала гостиницей, потом рестораном.

Красивое место, красивая пара.

Через год у меня родился первый внук — Лука Маркович Градский. Щёки раздувал, недоволен всем был. Сразу на этот мир смотрел с презрением.

Майя стояла над колыбелькой и замечала:

— Градский, у него твои щёки. Вот точно будет вредничать так же, как и ты.

— Майя, самое главное, чтобы у него были твои мозги. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

Нас жизнь сталкивала, потому что у нас было двое детей. У нас были общие родственники.

Дерьмо вот то, что когда Акулины Арнольдовны не стало, нас жизнь столкнула в такой отвратной точке, как похороны.

Бабуля не могла уйти по-человечески. В длиннющих рекомендациях, оставленных нотариусу, чёрным по белому было написано: «Только попробуйте заплакать на моих похоронах. Я хочу, чтобы этот день был похож на свадьбу. Я хочу, чтобы был белый зал. Я хочу, чтобы гости были в разноцветном. Я хочу уходить красиво. И гроб с розовой отделкой, только попробуйте мне не купить».

Акулина Арнольдовна запретила плакать. И действительно, все, несмотря на скорбь, старались держаться. Но я знал, как тяжело Майе. Я знал, насколько ей больно. И поэтому, когда много кто уже отошёл от могилы, я шагнул вперёд. Вздохнув, приблизился и встал у Майи за спиной. Повесил ей на плечи свой пиджак из-за того, что она опять забыла одеться по погоде.

И тихо шепнул:

— Плачь, птичка.

И Майя, бросив на меня косой взгляд, всё поняла. Она зажмурила глаза и потом из-под век потекли слёзы.

— Мне очень страшно, — тихо призналась она. — Я буду безумно по ней скучать.

Я не имел права прикоснуться к ней. И мне казалось, что пиджак на её плечах моими руками сейчас обнимал её.

— Нам всем будет её не хватать, родная.

Кто-то может сказать, что это получилась достаточно глупая история любви. Но я точно знал, что она войдет в легенды.

А пока что, сидя на большой кухне у Акулины Арнольдовны, мы цедили коньяк. Бабуля лимончиком закусывала его и сетовала на то, что у неё не нашлось горького шоколада, только молочный.

— Яша, Яша… Это же надо было оказаться таким клоуном. Вот от кого, от кого, а от тебя не ожидала.

— А так всегда происходит, бабуль. От кого меньше всего ожидаешь подвоха, тот обычно его и выбрасывает.

Я и представить не мог, что через год, в золотом сентябре, зазвонит мой телефон с номером Акулины Арнольдовны на экране и она непререкаемым тоном, раздражённым и достаточно злым, выдохнет мне в трубку:

— Ты изменил вводные, Яша. — И голос был хрустящим от злости. Примерно таким, казалось, инквизиторы зачитывали приговор. — Поэтому будет новый расклад, мальчик мой.

Серебристый смех. А следом ласковое предложение:

— Приезжай. Я покажу, что тебя ждёт дальше.

Но об этом я расскажу уже в своей истории…