В которой мы возвращаемся в Санкт-Петербург, в тот день, когда Майя узнала о том, что Яша её предал.

— Я угощу. — Рокочущий, приятный голос.

Несмотря на моё разбитое состояние и то, что я клятвенно себе обещала не бросаться на людей, конкретно на этого захотелось накинуться и растерзать. Потому что он был олицетворением всего мужского кобелизма. Подтянутый, высокий, широкие запястья и офигенные браслеты из кожи, серебра и каких-то кельтских узоров в виде аккуратных прямоугольных шармов.

— Не надо меня угощать, — произнесла я и тяжело вздохнула, отворачиваясь.

— А мне кажется, надо.

— Ты откуда такой залётный и красивый? — Пожав плечами, уточнила я и сощурила глаза.

Выглядела я наверняка отвратно. Несмотря на вечернее платье, из которого я ещё не выпрыгнула. Несмотря на укладку, которая, конечно, потрепалась, но ещё была сносной. А вот глядя на мои покрасневшие глаза, растрескавшиеся губы и размытый макияж, создавалось впечатление, что я та самая бабенция, которая испытывала судьбу на прочность и не испытала.

— Вообще-то из соседнего ресторана. — Он улыбнулся, отодвинув кресло, и глянул мельком на меню. — Очень рекомендую борщ. Самое то для того, чтобы согреться изнутри.

— Я не буду на ночь есть борщ.

— Сытая женщина становится в два раза спокойнее и ласковее.

— Не становится, — честно призналась я, понимая, что этот борщ мне поперёк горла встанет.

Но ему было плевать. Он подозвал официанта, заказал что-то, что я не успела расслышать, и повернувшись ко мне, уточнил:

— А почему скучаешь? Почему плачешь?

— Плачу я, потому что чувствую, как уже несколько часов я почти в разводе, и от этого моя девственность стала разрастаться вновь, — горько призналась я и опустила глаза.

— За девственность не переживай. Не в моей компании, — слишком самонадеянно заявил он и пододвинулся поближе.

В этот момент официант принёс напитки и мужчина, улыбнувшись, представился:

— Олег.

— И кто же ты такой, Олег? — со вздохом негодования уточнила я, но наткнулась на мальчишечью улыбку и искрящийся взгляд.

— Да всего помаленьку. Музыку люблю — за диджейским пультом периодически стою. Зарабатываю на жизнь то там, то сям. В основном в барах выступаю на шоу барменов. В общем, кручусь помаленьку, потихоньку.

— Мутки, замутки, странные делишки? — спародировав его тон, переспросила я, и он звонко рассмеялся, красиво запрокинул голову назад и, можно сказать, показал товар лицом.

— Мутки, замутки. Да, но всё исключительно в рамках закона.

— И что ж тебе, привлекательному бармену, нужно возле сходящей с ума опечаленной женщины?

— Ну как это, что? Всё то же самое, что и любому джентльмену, который видит даму в беде — беду её развести руками, вечер скрасить, а на утро спросить, что она любит больше всего: круассан, пилатес или переспать ещё разок.

— По утрам я люблю больше всего, чтобы со мной не разговаривали, — честно призналась и посмотрела в принесённую тарелку.

Борщ выглядел аппетитно. Поставленные напитки дополняли картину русского позднего ужина. Я обвела стол взглядом и пожала плечами.

— Но здесь только не хватает сала с зелёным луком и горбушечки чёрного хлеба.

— Так мы сейчас оформим. Ты ешь, ешь. Потому что это святая обязанность мужчины — накормить свою женщину.

— Какие патетичные громкие заявления после трёх минут знакомства.

Олег приблизился, положил локти на стол и склонил голову к плечу.

— А я здесь давно нахожусь и смотрю: красивая, интересная, печальная. Скорее всего, ты прекрасно можешь обольстить любого мужчину в радиусе нескольких километров, но тебе сейчас это не надо. Но как истинный джентльмен, я не позволю никому сейчас нарушить твой покой.

— Да, будешь нарушать сам.

— Не совсем. Захочешь, чтобы я ушёл — уйду. Захочешь, чтобы я остался — останусь.

Я вздохнула и прижала ладонь к губам, а потом случайно, словно бы находясь в поезде и встретив попутчика, выдохнула.

— Он мне потом будет говорить о том, что принимал меня абсолютно любой, а я дрянь неблагодарная взяла и заорала про развод, когда увидела его с другой.

— Любой, говоришь, принимал?

Олег придвинулся, сместил кресло и оказался возле меня. Я осторожно, из-под полуопущенных ресниц рассматривала его. Хорошо сложенный. Пахло от него просто невозможно: летняя роса и немного табака с кофе.

— Вот тебя, красивую, обольстительную, тонкую, женственную, скорее всего безумно образованную, потому что по твоим глазам видно, что у тебя как минимум несколько высших образований. Скорее всего, в другом состоянии безумно весёлую. Скажи мне, пожалуйста, вот что из этого списка было тяжелее всего ему принять?

Я пожала плечами.

— Мой дурной нрав и острый язык.

— Острый язык — это не проклятие. Острый язык — это, можно сказать, награда любой женщины. Потому что там, где мужчины выясняют отношения на кулаках, дамы куртуазно взмахивают веерами и отпускают шпильки в адрес собеседницы. Так что всё в тебе было идеально и не надо себя сейчас винить по поводу того, что если мужчина не удержал свой член в штанах, то виновата одна чудесная, невероятная незнакомка, имени которой я, к сожалению, до сих пор не знаю.

Это было глупо и самонадеянно. А ещё безумно страшно. Но там, где было страшно, я обычно вытирала глаза рукой, откидывала волосы назад и тихо шептала себе под нос: «ну всё, вам кранты».

Я не хотела, чтобы Яша видел это всё. Я не хотела, чтобы, когда мы оказались дома, он видел в моих глазах боль, отчаянье, горечь и немой вопрос: «за что ты так со мной?» Я очень хотела, чтобы он видел всё ту же Майю, которая не сломалась, не прогнулась, которая ещё и вдогонку прокричала что-то очень скабрёзное из репертуара Акулины Арнольдовны.

Поэтому я подняла глаза на Олега, облизала губы. Моя ладонь соскользнула с подлокотника кресла и упала на его широкое запястье.

— Майя.